Глава 3 цена спасения
13 марта 2026 г., 23:10
Но радоваться было рано.
Он почувствовал их за миг до того, как увидел. Это было не зрение и не слух — это было глубже, древнее, то, что осталось в крови Кармин от предков, веками выслеживавших добычу в огненных пустошах. Чужой взгляд, чужая воля, направленная на него, — это ощущение всегда возникало за мгновение до опасности, и за два месяца бегства Киран научился доверять ему безоговорочно. Сейчас это чувство было острым, как лезвие ножа, приставленное к горлу.
Воины Хаки. Они не отстали. Они не могли отстать — для них это была не просто погоня, а дело чести, дело крови. Добыча, которую они вели через полконтинента, ускользала от них слишком долго, и теперь, когда она была так близко, они не позволили бы ей уйти. Они ждали его здесь, на подступах к городу, зная, что рано или поздно он придёт именно сюда. Как они его опередили? Как смогли обогнать, если он гнал унама так, что бедное животное едва не падало замертво, если он не спал вторые сутки, если он использовал магию крови, чтобы подстегнуть себя и зверя, выжимая из обоих последние капли сил? Это не имело значения. Важно было другое — они здесь. И их много.
Киран осадил унама, чувствуя, как под ним дрожит круп ящера. Животное было на пределе — бока тяжело вздымались, из пасти тянулась нитка тягучей слюны, глаза закатились от усталости и страха. Оно чувствовало хищников так же остро, как и всадник. Киран погладил его по шее, вливая в это прикосновение остатки тепла, остатки той связи, что возникала между всадником и унамом, когда их подпитывала общая магия крови.
— Тихо, тихо, — прошептал он, хотя губы почти не слушались, пересохшие, потрескавшиеся, с присохшей коркой запёкшейся крови. — Сейчас мы это решим.
Они вышли из-за скал бесшумно, как тени, как само воплощение смерти, которую несли на своих клинках. Десять фигур в пыльных плащах, идеально сливающихся с серо-коричневой гаммой предгорий, — особая ткань, пропитанная магией Хаки, делала их почти невидимыми среди камней и выжженной земли. Если бы не обострённое чутьё, Киран заметил бы их только тогда, когда копья уже вошли бы в тело. В руках у них были короткие копья с широкими наконечниками, удобные для метания и для боя в тесноте, и кривые мечи из тёмной, матовой стали, не бликующей на свету — оружие убийц, оружие охотников за людьми.
Их лица, обветренные, обожжённые солнцем пустыни и ледяными ветрами тундры, через которые они гнали Кирана все эти два месяца, не выражали ничего, кроме спокойной, деловитой сосредоточенности. Они делали свою работу. Работу, которую умели делать лучше всех в этом мире. Для них Киран был не человеком, не принцем, не последним отпрыском великого рода — он был добычей. Целью. Заданием, которое нужно выполнить, чтобы получить плату и вернуться домой, в свои пыльные степи и каменные города.
Первый, старший, с глубоким шрамом через всю левую скулу и холодными, как зимнее небо, глазами, сделал шаг вперёд. Он не спешил, не торопился — зверь был загнан, и это чувствовалось. Он смотрел на Кирана, и в его взгляде не было ни злобы, ни ненависти, ни даже торжества. Только оценка: состояние добычи, её вооружение, её готовность к бою. Профессионал, оценивающий риски.
Киран не стал убегать. Бежать было некуда. Позади — горы, которые он только что преодолел ценой нечеловеческих усилий, и там, в этих горах, его ждали только новые отряды Хаки, прочёсывающие каждый перевал. Впереди — город, но до города ещё надо было добраться, а они стояли как раз на пути, перекрывая единственную более-менее безопасную тропу к предместьям Стального Крона. Он сполз с унама, чувствуя, как каждый мускул, каждая кость отзываются болью на это простое движение. Ноги подкосились, и он едва устоял, опершись на круп животного. Погладил унама по дрожащей морде в последний раз, заглянул в его мутный, закатившийся глаз.
— Беги, — шепнул он одними губами, вкладывая в это слово последний приказ, последнюю волю. — Ты своё сделал. Спасибо.
Унам, словно поняв человеческую речь — а может, почувствовав свободу в том, что хватка наездника ослабла, — мотнул головой, всхрапнул и, развернувшись, тяжёлой, но удивительно резвой для его состояния рысью потрусил обратно, в сторону перевала, откуда они только что спустились. Воины Хаки проводили его равнодушными взглядами — животное их не интересовало. Их интересовал только тот, кто остался стоять, один, посреди каменистой площадки, сжимая в руке меч.
Киран вытащил клинок из ножен. Лезвие, хоть и не раз чиненное магией крови, которой он подпитывал его в минуты особой нужды, было острым, как бритва, — вальдорская сталь, подарок отца на совершеннолетие, выдержала всё: и два месяца бегства, и десятки схваток, и эту последнюю отчаянную гонку. На стали, в тусклом свете начинающегося рассвета, проступали разводы — засохшая кровь, которую он уже не имел сил стереть.
— Я убью вас всех, — сказал он негромко, скорее себе, чем им. Голос прозвучал хрипло, сорванно, но в нём было то, что заставило первого воина чуть прищуриться — сталь. Не показная бравада, не отчаяние загнанной крысы, а настоящая, холодная, спокойная сталь. — Одного за другим.
Первый воин бросился на него без предупреждения, без боевого клича, без лишних движений — просто рванул вперёд, рассчитывая на скорость и внезапность, на то, что обессиленный, истекающий кровью юнец не успеет среагировать. Он ошибся.
Киран даже не шелохнулся, не дёрнулся, не попытался уклониться заранее. Он стоял, как статуя, глядя прямо в глаза нападающему, и только в последний миг, когда остриё копья было уже в ладони от его груди, чуть сместил корпус в сторону — ровно настолько, насколько было нужно. Движение, отточенное за два месяца до автоматизма, до рефлекса, который включался быстрее мысли. Копьё прошло мимо, рассекая воздух у самого бока, и в тот же миг меч Кирана взлетел вверх и вперёд — коротко, экономно, без лишней амплитуды.
Лезвие вошло в шею под челюстью, там, где даже самый лучший доспех оставляет уязвимое место, и вышло с другой стороны, пронзив плоть, сосуды, трахею, хлынув алым фонтаном. Воин рухнул как подкошенный, даже не вскрикнув, — только булькающий звук вырвался из перерезанного горла, смешиваясь с хрипом уходящей жизни. Его копьё звякнуло о камни, и этот звук, казалось, разбудил остальных.
Они на миг замешкались — такой скорости, такой хладнокровной, расчётливой жестокости они не ожидали от умирающего мальчишки. Этого мига хватило, чтобы Киран рванул вперёд, в самую гущу, туда, где численное преимущество теряло смысл, где начиналась свалка, где решали только скорость, реакция и готовность убивать.
Меч плясал в его руке, описывая смертельные дуги. Это не было красивое фехтование, которому его учили в Кровавом Пике, — изящные выпады, парады, рипосты. Это была другая наука, которую он постиг за два месяца бегства и выживания, наука убивать быстро, экономно и безжалостно. Удар, блок, укол, разворот — каждое движение было выверено до миллиметра, каждое убийство занимало не больше секунды. Он не думал, не чувствовал, не позволял себе ни гнева, ни страха, ни боли. Он просто делал то, чему научила его тундра, то, что стало его второй натурой, его единственным способом оставаться в живых. Убивать.
Трое упали, прежде чем остальные успели перестроиться. Четвёртый, попытавшийся зайти со спины, получил удар ногой в колено — короткий, резкий, вкладывающий в эту точку всю массу тела. Сустав хрустнул, как сухая ветка, воин взвыл и начал заваливаться, и в падении Киран достал его мечом, полоснув по горлу. Пятый и шестой попытались атаковать одновременно, с двух сторон, синхронно, как делали это сотни раз в учебных боях и в настоящих схватках. Но Киран ушёл от их копий, поднырнув под них так низко, что едва не коснулся лицом земли, и в этом скользящем, почти змеином движении взмахнул мечом горизонтально, на уровне животов. Лезвие вспороло обоих, войдя в плоть, вспарывая кожу, мышцы, кишки, и они рухнули, пытаясь руками удержать вываливающиеся внутренности, захлёбываясь криками и кровью.
Кровь заливала всё. Она была везде — на земле, на камнях, на нём самом. Горячая, липкая, густая, она пахла железом, солью и страхом. Киран чувствовал её вкус во рту — солёный, металлический, пьянящий, и этот вкус пьянил сильнее любого вина. Ярость, которую он сдерживал два месяца, два бесконечных месяца боли, страха, унижений и потерь, рвалась наружу, требуя ещё, ещё крови, ещё смерти, ещё этой пьянящей, сводящей с ума власти над жизнью и смертью.
Но седьмой воин оказался умнее остальных. Он не бросился в атаку, не поддался на эту кровавую вакханалию. Он отступил на шаг, оценивая, и, когда Киран на миг открылся, добивая шестого, метнул копьё с близкого расстояния, целясь не в корпус, а в ноги, туда, где защита слабее, где легче вывести противника из строя, не убивая, а калеча.
Киран уклонился, но не полностью — сил на идеальное, выверенное движение уже не осталось. Остриё копья, тяжёлое, широкое, пропороло ему бок, скользнуло по рёбрам, разрывая кожу, мышцы, и вышло с другой стороны, оставив глубокую, рваную, страшную рану. Боль была резкой, обжигающей, ослепляющей, но он не позволил себе закричать. Только стиснул зубы так, что, казалось, эмаль треснула, и рванул вперёд, вложив в прыжок всё, что ещё оставалось в его обессиленном теле, — последние крохи силы, последние капли ярости, последнюю надежду.
Меч вошёл в грудь метателя по самую рукоять, пробил лёгкое, сердце, вышел из спины. Воин захрипел, уставившись на Кирана расширенными, непонимающими глазами, и медленно, словно нехотя, осел на землю, увлекая за собой клинок.
Восьмой и девятый, воспользовавшись тем, что Киран на миг застыл, выдергивая меч из тела товарища, насели с двух сторон. И тут, в этой последней, отчаянной схватке, Киран допустил ошибку. Ту самую ошибку, которую не имел права допускать, которую не прощал себе ни в одном учебном бою, ни в одной реальной схватке за эти два месяца. За долю секунды, уходя от удара одного, он подставился под удар другого.
Короткий, кривой меч Хаки, тёмный, матовый, не бликующий на свету, вошёл ему в левое плечо — не в руку, а именно в плечо, в то самое место, где сходятся ключица, лопатка и грудная клетка. Лезвие скользнуло между рёбрами, разрывая ткани, задевая что-то важное, жизненно важное, и вышло из спины, обдав всё внутренности ледяной, всепоглощающей, чудовищной болью, от которой померк свет, от которой остановилось сердце, а потом забилось где-то в горле.
Он закричал. Не сдержался, не смог, не нашёл в себе сил. Крик вырвался из самой глубины, из того места, где ещё теплилась жизнь, и был в этом крике не страх, не боль даже — только бесконечное, вселенское отчаяние. Кровь хлынула из раны толчками, в такт бьющемуся сердцу, заливая грудь, живот, землю под ногами, смешиваясь с кровью убитых, окрашивая всё вокруг в один сплошной, чудовищный, багровый цвет.
Но даже падая, даже чувствуя, как мир уходит из-под ног, как темнеет в глазах, он продолжал сражаться. Уже стоя на коленях, уже чувствуя, как холод смерти поднимается от земли, он полоснул мечом по ногам девятого, подрубив сухожилия под коленями, и, когда тот рухнул, крича и корчась, добил его коротким, точным ударом в лицо. Десятый, последний, с воплем бросился на него, занося меч для последнего удара, но Киран, собрав последние, что оставались, крохи силы, последнюю искру жизни, рванулся вперёд и вонзил свой клинок ему в живот снизу вверх, под рёбра, чувствуя, как лезвие вспарывает внутренности, как хлыщет горячая, густая кровь, заливая руку по локоть, как враг замирает, а потом оседает на него, придавливая своей тяжестью.
Всё кончилось. Вокруг, на камнях, на выжженной земле, вперемешку друг с другом, лежали десять трупов. Кровь была везде — на земле, на скалах, на нём самом. Киран стоял на коленях посреди этого побоища, придавленный телом последнего убитого, и тяжело, со всхлипом, дышал, чувствуя, как жизнь утекает из него вместе с кровью, толчками выплёскивающейся из страшной раны в плече, как немеют руки, как темнеет в глазах.
Но цена оказалась чудовищной. Не той ценой, которую он привык платить, — усталостью, болью, очередной раной. Нет. Эта цена была выше. Намного выше.
Киран стоял на коленях посреди этого побоища, и жизнь утекала из него вместе с кровью, толчками, ритмично, в такт затихающему сердцу, выплёскивающейся из раны в плече. Короткий меч Хаки вошёл глубоко, страшно глубоко, скользнул между рёбрами, пропорол лёгкое — он чувствовал это по тому, как воздух со свистом выходил не только через рот, но и через рану, как кровавая пена пузырилась на губах, — задел что-то важное, что-то такое, без чего человек не может жить. Он чувствовал это по тому, как с каждым ударом сердца тёплая, живительная волна разливалась по груди, но не оставалась там, а уходила, вытекала, оставляя после себя пустоту и холод. По тому, как немели пальцы, переставая чувствовать рукоять меча. По тому, как мир перед глазами начинал подёргиваться мерцающей, тёмной, неумолимо наступающей пеленой. Рана в боку от копья тоже кровоточила, хотя и не так сильно, не так смертельно, но она добавляла боли, добавляла слабости, делала каждое движение, каждый вдох мучительной, невыносимой пыткой.
Он должен был умереть здесь. Прямо сейчас, в этом кругу из трупов, среди запаха смерти и железа. Должен был лечь рядом с теми, кого убил, и ждать, пока погоня — основная погоня, большой отряд, который наверняка шёл за этими десятью, — найдёт его холодный, остывающий труп, опознает его, и Торвин Каменное Сердце сможет наконец вздохнуть спокойно, зная, что последний из проклятого рода Кармин мёртв. Это было бы логично. Это было бы правильно. Это было бы даже справедливо — он убил десятерых, они убили его, счёт сравнялся, смерть забрала своё.
Но Киран не умер.
Он поднялся. Это движение далось ему ценой таких усилий, что, казалось, сама смерть отступила на миг, удивлённая такой жаждой жизни. Сперва он опёрся на меч, воткнув его в землю, и, пошатываясь, чувствуя, как кружится голова, как тошнота подступает к горлу, встал на одно колено. Потом, пересилив боль, пересилив слабость, пересилив желание закрыть глаза и забыться, заставил себя выпрямиться, оттолкнувшись от холодной стали клинка.
Голова кружилась так, что мир вокруг, казалось, плыл, раскачивался, терял очертания. Перед глазами плыли чёрные пятна, разрастаясь, сливаясь, затягивая всё вокруг непроглядной мглой. Но он стоял. Он стоял, потому что не имел права упасть. Потому что там, внизу, за этим перевалом, за этими скалами, за этой выжженной пустошью, лежал Стальной Крон — огромный, дымный, грохочущий город, столица Вальдорской Империи. Город, в котором он должен был затеряться. Город, в котором он должен был выжить.
Он зажал рану на плече рукой — не той, в которой держал меч, а другой, свободной, — и, стиснув зубы до хруста, влил в неё остатки магии крови. Самую малость, последние крохи, то, что ещё теплилось в его жилах, отзываясь слабым, едва ощутимым теплом. Магия откликнулась неохотно, вяло, словно сама устала от этого бесконечного, бессмысленного бега, словно ей, как и ему, хотелось только одного — покоя. Но всё же сделала своё дело. Кровь, хлеставшая толчками, превратилась в сочащееся, липкое пятно на одежде, потом в густую, тёмную корку, которая хоть как-то, хоть ненадолго, запечатала рану. Этого хватит. Должно хватить. Хотя бы для того, чтобы дойти.
Он пошёл. Не побежал — пошёл, спотыкаясь на каждом шагу, падая, поднимаясь снова, обдирая ладони в кровь, оставляя за собой кровавый след, который не могли скрыть никакие уловки. Хорошо, что воины Хаки, те, что ждали его здесь, были мёртвы, и никто не мог броситься в погоню немедленно. Плохо, что на подходе были другие. Он чувствовал их — смутно, на пределе восприятия, на той самой грани, где магия крови встречается с инстинктом, но чувствовал. Они приближались. У них были лошади. Они будут здесь через полчаса, может быть, раньше.
Он должен был успеть.
Киран шёл, и каждый шаг отдавался болью во всём теле. Он считал шаги, чтобы не сойти с ума, чтобы не думать о том, что будет дальше. Раз, два, три, четыре... Десять, двадцать, тридцать... Сто. Двести. Тысяча. Бесконечность. Город приближался медленно, мучительно медленно, но он приближался. Дым из тысяч труб, который ещё час назад казался таким далёким, теперь застилал полнеба, и этот смрад, этот чёрный, жирный дым был для Кирана лучшим ориентиром, путеводной звездой, маяком в ночи.
Стальной Крон встретил его грохотом и вонью. Город дышал, гремел, лязгал, изрыгал дым тысячами труб, и этот шум, этот смрад, эта чудовищная, давящая теснота, от которой у любого уроженца просторов Ориона свело бы скулы, показались Кирану раем. Здесь, в этом каменном мешке, в этом муравейнике из стали и угля, можно было спрятаться. Здесь можно было исчезнуть.
Он спустился по широкой, мощёной дороге, ведущей от Северных ворот в нижние уровни города, и с каждым шагом погружался всё глубже в этот кипящий котёл. Верхний город, с его чистыми улицами, выметенными до блеска, каменными особняками в три и четыре этажа, с вымощенными плитняком площадями и скверами, где по утрам гуляли нарядные дамы и господа, остался позади, где-то там, наверху, за невидимой границей, которую беглец вроде него не мог пересечь, не будучи остановленным стражей. Средний город, где мастерские соседствовали с жилыми домами, где паровые трамваи, грохоча и выпуская клубы пара, бегали по рельсам, проложенным прямо посреди улиц, тоже проплыл мимо него, как сон, как картинка из другой жизни. Киран шёл туда, где его никто не станет искать. В Нижний город. В трущобы.
Это был другой мир. Мир, где вместо камня под ногами была утоптанная земля, перемешанная с угольной пылью, золой, отбросами и ещё бог знает чем. Мир, где вместо аккуратных фасадов с чистыми окнами зияли тёмные, страшные провалы дверей и окон, заколоченных досками или просто пустующих, с выбитыми стёклами, за которыми угадывалась пустота и запустение. Мир, где воздух был таким густым от запахов гнили, пота, дешёвого пойла, немытых тел, испражнений и дохлятины, что им, казалось, можно было давиться, как густым, вонючим киселём. Здесь жили те, кто обслуживал великую, ненасытную машину Вальдоры — те, кто не имел права на чистоту, на свет, на нормальную человеческую жизнь. Рабочие с окраин, которых не брали на приличные заводы. Нищие, калеки, воры, проститутки, беглые каторжники, отбросы общества, те, кто рождался и умирал в этой грязи, не зная другой жизни.
Киран влился в эту грязь, как капля крови в мутную воду. Он больше не выделялся. Здесь было полно оборванцев, нищих, убогих, беглецов со всей Империи, со всего Ориона. Его порванная, изодранная в клочья одежда, его бледное, измождённое, заросшее щетиной лицо, его затравленный, бегающий взгляд, руки, перепачканные засохшей кровью, — всё это было своим, естественным, привычным для этих мест. Только волосы... но волосы он прикрыл капюшоном рваного плаща, который когда-то, в прошлой жизни, был тёплым, плотным, добротным, а теперь висел клочьями, превратившись в жалкое подобие одежды.
Он шёл, прижимаясь к стенам, стараясь держаться в тени, хотя в Нижнем городе тень была повсюду — редкие масляные фонари на перекрёстках только сгущали тьму, делая её ещё более густой, ещё более непроглядной, превращая каждый угол, каждый закоулок в ловушку. Позади, совсем близко, он слышал топот — тяжёлый, уверенный, неумолимый, многократно усиленный эхом узких улочек. Погоня вошла в Нижний город. Они шли по его следу, по каплям крови, которые он не мог не оставлять, как ни старался, как ни зажимал рану рукой, — слишком глубокой, слишком страшной была эта рана.
Он свернул в первый попавшийся переулок — узкую, страшную щель между двумя покосившимися, готовыми рухнуть домами, где даже днём, наверное, царил вечный, непроглядный полумрак. Здесь воняло так, что у Кирана, привыкшего за два месяца ко всему, перехватило дыхание и к горлу подступила тошнота. Моча, кал, дохлятина, кислая вонь дешёвого пойла и ещё что-то сладковато-приторное, тошнотворное, от чего мутило ещё сильнее. Под ногами хлюпала какая-то жижа, в которой, кажется, копошилось что-то живое, но это было убежище. Временное, ненадёжное, грязное, но убежище.
Киран пробежал по переулку, спотыкаясь о мусор, о какие-то ящики, о чьи-то кости — может быть, животных, а может быть, и человеческие, здесь было всё равно, — о чьи-то тела, живые или мёртвые, он не разбирал, не смотрел. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить наружу, лёгкие горели огнём, раны ныли тупой, изматывающей, непрекращающейся болью, от которой хотелось выть. Он слышал, как погоня ворвалась в переулок позади него, — их шаги гремели совсем близко, их голоса, гортанные, злые, отрывистые, перекликались, отдавая короткие, резкие приказы. Они были в двух шагах, они настигали, они уже чувствовали запах крови.
Ему нужно было спрятаться. Нужно было исчезнуть, раствориться, стать частью этой вони и грязи, стать невидимым. Хотя бы на пять минут. Хотя бы для того, чтобы перевести дух, чтобы заткнуть раны, чтобы не упасть прямо здесь, посреди всего этого ужаса, чтобы не дать им этого удовольствия.
Он вылетел из переулка на какую-то крошечную, зажатую со всех сторон площадку, окружённую тремя глухими стенами без окон и дверей, — тупик, ловушка, мышеловка. Сердце упало куда-то вниз, в пропасть отчаяния, но в тот же миг он увидел узкую, почти незаметную щель в одной из стен — ещё один проход, ещё уже, ещё темнее, ещё страшнее. И нырнул туда, не думая, не разбирая, не чувствуя ничего, кроме животного ужаса и желания жить.
Погоня не отставала — они были в двух шагах, он слышал их тяжёлое, хриплое дыхание, слышал, как скрипит, хлюпает, чавкает под их сапогами мусор и жижа, слышал, как звякает о стены оружие.
И вдруг — тишина.
Киран замер, прижавшись спиной к холодной, сырой, покрытой слизью и плесенью стене. Топот стих. Голоса смолкли, оборвались на полуслове, словно их отрезало ножом. Он не понимал, что произошло, не мог понять, но всем своим существом, каждой клеткой израненного тела чувствовал: они потеряли его. Хотя бы на миг. Хотя бы на несколько драгоценных минут.
Он перевёл дух — глубокий, судорожный, со всхлипом вдох, от которого заныли раны, закружилась голова. Сердце бешено колотилось, в висках стучала кровь, раны горели огнём, но он был жив. Он выиграл ещё немного времени. Нужно было двигаться дальше, нужно было найти место, где можно залечь на дно, где можно спрятаться, где можно...
Он сделал несколько шагов вперёд, вглядываясь в непроглядную, густую, как дёготь, темноту, и вдруг остановился, как вкопанный, словно налетев на невидимую стену.
Впереди, в самом конце этого узкого, вонючего, страшного прохода, у стены, на куче какого-то тряпья, сидел человек. Юноша. Лет шестнадцати-семнадцати, не больше, хотя в такой темноте и с такими ранами трудно было определить точно. Оборванный, грязный, страшный, в лохмотьях, которые когда-то, наверное, были одеждой, а теперь превратились в бесформенное, дырявое тряпьё, перетянутое верёвкой на тощей, как у скелета, талии. Лица его не было видно — он сидел, уткнувшись лбом в острые, выступающие колени, обхватив их руками, словно пытаясь защититься от всего мира. Длинные, спутанные, грязные волосы неопрятными космами закрывали его целиком, делая похожим на какой-то бесформенный куль, на кучу мусора, на часть этого страшного, грязного переулка.
Киран замер, не зная, что делать. Перед ним был просто нищий, каких много в этом городе, в этом страшном Нижнем городе. Один из тех, кто рождается и умирает в этой грязи, не зная другой жизни, не видя другого неба, кроме этой узкой полоски между прокопчёнными крышами. Но почему-то, глядя на эту сгорбленную, несчастную, бесконечно одинокую фигуру, Киран почувствовал нечто странное. Не угрозу — тот, кто сидел перед ним, не был опасен, это чувствовалось сразу, по тому, как он сидел, по тому, как он даже не шелохнулся при звуке шагов, по тому, как он вжался в стену, пытаясь стать невидимым, — он был слишком слаб, слишком сломлен, чтобы быть опасным. Но и не безразличие, не обычное для Кирана за два месяца бегства равнодушие к чужим страданиям. Что-то другое. Какое-то смутное, необъяснимое, щемящее чувство, от которого на миг замерло сердце, перестав на мгновение болеть и колотиться.
Юноша поднял голову.
В непроглядной, казалось бы, темноте переулка, куда не проникал свет ни одного фонаря, Киран вдруг ясно, отчётливо увидел его лицо. Бледное, страшно бледное, осунувшееся, с заострившимися скулами и провалившимися щеками, с огромными, тёмно-синими, почти чёрными в этом свете глазами, в которых застыла такая глубокая, такая безысходная, такая вселенская тоска, что Кирана словно обожгло изнутри, словно кто-то ледяной рукой сжал его сердце. В этих глазах не было ни страха, ни удивления, ни даже любопытства к тому, кто ворвался в его убежище. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, мёртвая пустота человека, который уже перестал ждать от жизни чего-то хорошего, который уже давно умер внутри, задолго до того, как его тело превратится в прах.
Они смотрели друг на друга в полной, абсолютной тишине, нарушаемой только далёкими, приглушёнными расстоянием и стенами криками погони, и в этой тишине было что-то странное, что-то неправильное, что-то выходящее за пределы обычного понимания. Словно сама судьба, сама Норна, прядущая нити жизней, свела их здесь, в этой вонючей дыре, на краю света, в час величайшего отчаяния одного и величайшей пустоты другого.
Киран открыл рот, чтобы что-то сказать, спросить, может быть, приказать, но не успел произнести ни слова. Топот вернулся. Он не просто вернулся — он обрушился на переулок, как обвал, как лавина, гулким, многократно усиленным эхом, отражаясь от стен, множась, нарастая, становясь всё ближе и ближе, всё громче и громче. Киран слышал их — тяжёлые, быстрые шаги множества воинов Хаки, их гортанные, отрывистые, злые команды, лязг оружия, которым они, не таясь, били по стенам, проверяя каждый закоулок, каждую щель, каждый подвал. Они прочёсывали Нижний город методично, как опытные охотники, загоняющие раненого, затравленного зверя. И зверь этот был загнан в угол.
Киран прислонился спиной к холодной, влажной, покрытой слизью стене, чувствуя, как по ней стекают тонкие, ледяные струйки какой-то мерзости, и попытался оценить своё состояние. Оценка вышла короткой и неутешительной. Рана в плече, заткнутая наспех магией крови, снова начала кровоточить — он чувствовал, как тёплая, липкая, живительная влага снова растекается по груди, пропитывая и без того изодранную, мокрую от пота и крови рубаху. Бок горел огнём, каждое движение, каждый вдох отдавались тупой, ноющей, непрекращающейся болью во всём теле. Голова кружилась так, что стены, казалось, ходили ходуном, а перед глазами то и дело всплывали огромные, расплывающиеся чёрные пятна, затягивающие сознание в свою пустоту. Он понимал, что теряет слишком много крови. Ещё немного — и он просто упадёт, потеряет сознание, и тогда даже магия, если она у него ещё осталась, не сможет его поднять. Если она вообще у него ещё осталась.
Он попытался собраться, сосредоточиться, как учил отец, как учили наставники в Кровавом Пике, — уйти в себя, внутрь, ощутить внутренние резервы, ту силу, что текла в его жилах, что делала его Кармин, что позволяла ему выживать там, где любой другой умер бы. И то, что он ощутил, заставило его сердце на миг остановиться, оборваться, провалиться в ледяную пропасть, а потом забиться с утроенной силой, но уже не от страха, а от леденящего, вселенского понимания.
Магия почти иссякла.
Та сила, что текла в его жилах с рождения, что позволяла ему выдерживать этот бешеный, безумный темп, исцелять раны, которые любого другого давно отправили бы на тот свет, подпитывать себя и унама в те моменты, когда не оставалось ни сил, ни надежды, — она была на исходе. Почти на нуле. Киран словно заглянул внутрь себя, в тот источник, который всегда был для него неисчерпаемым, и увидел там пустоту. Сухое, выжженное дно, по которому ещё сочились последние, жалкие капли. Он выжег себя дотла за эти два месяца бесконечного, непрекращающегося бегства. Каждая схватка, каждое исцеление, каждый рывок, когда он заставлял себя идти вперёд, когда подпитывал унама, когда останавливал кровь, — всё это требовало жертв. И он приносил их, не считая, не жалея, думая только об одном: выжить, добраться, уйти. Последняя схватка, в которой он убил десятерых, — та самая, где меч Хаки вошёл ему в плечо, — забрала последние крохи. То, что осталось, можно было впрыснуть в раны, чтобы хоть как-то заткнуть кровотечение, чтобы не умереть по дороге, но на бой — на новый бой с теми, кто сейчас приближался, чьи шаги гремели уже совсем рядом, — этого не хватит. А их там было не меньше двух десятков. Может быть, больше.
Киран закрыл глаза и попытался дышать ровно, хотя каждое дыхание, каждый вздох отдавался острой, пронзительной болью в пробитом боку и в развороченном плече. Он проиграл. Он сделал всё, что мог, он выполнил клятву, данную брату в тот страшный, кровавый час, — он выжил, он добрался до Вальдоры, он почти спасся. Почти.
Почти не считается.
В голове, как набат, как похоронный колокол, билась одна мысль, одна фраза, одно страшное, невыносимое осознание: Дамиан погиб зря. Его брат, его защитник, тот, кто вытолкнул его в потайной ход, кто заслонил собой, кто отдал свою жизнь за его жизнь, — погиб зря. Мать, Серафина, с её тихой мудростью и стальной волей, погибла зря. Отец, Император Крови Кассиан Кармин, величайший из правителей, погиб зря. Лилиана, его сестра, с её буйными рыжими кудрями и мечтой стать генералом, погибла зря. Маленький Корбин, с его тёмными глазами и деревянной птичкой, погиб зря. Все они — все, кто лежал сейчас там, в Кровавом Пике, на ступенях, ведущих к расколотому трону, — погибли зря. Потому что он, Киран Кармин, последний из Багрового Рассвета, последний, кто уцелел в этой кровавой бане, истечёт кровью в вонючем, грязном переулке Нижнего города Стального Крона, и его тело, наверное, даже не найдут. Или найдут, но не опознают, примут за очередного нищего, подохшего от ран и голода. Или опознают, и тогда Торвин Каменное Сердце, Бренн Терракотовичь и эта проклятая Морвен Умбра будут праздновать победу, думая, что с последним ублюдком Кармин покончено навсегда. И клан Хаки, и клан Терракотовых, и клан Умбра — они все будут думать, что победили. Что стёрли Кармин с лица земли. Что никто не придёт к ним за ответом. Что никто не отомстит.
От этой мысли внутри, в самой глубине, там, где ещё теплилась последняя, угасающая искра жизни, вскипела такая ярость, такая лютая, слепая, всесжигающая, всепоглощающая ненависть, что Киран едва не закричал. Нет. Только не так. Он не позволит. Он не умрёт здесь, в этой грязи, под ногами у проходящей мимо погони, не отомстив. Он не даст им этой радости. Он будет жить. Он должен жить. Он поклялся.
Но что он мог сделать? Сил нет, магии почти нет, раны смертельны, враги — в двух шагах. Логика, холодная, расчётливая логика, которую он выработал в себе за два месяца выживания, говорила: конец. Выхода нет. Остаётся только одно — умереть достойно, продать свою жизнь как можно дороже, забрать с собой как можно больше врагов. Но даже на это у него не хватит сил. Он едва стоит на ногах.
И тут, словно в ответ на его отчаяние, словно сама судьба сжалилась над ним, в голове всплыла мысль. Она была неожиданной, чужой, но когда она пришла, когда оформилась в слова, Киран понял с ледяной, кристальной ясностью: это единственный выход. Безумный. Самоубийственный. Ритуал, о котором рассказывал отец, когда ему, Кирану, исполнилось десять лет. Тот самый разговор, тот самый вечер, который он запомнил на всю жизнь, хотя тогда, десятилетним мальчишкой, не придал ему особого значения, пропустив мимо ушей, как очередную страшную сказку, каких много рассказывали в роду Кармин.
Отец позвал его тогда в свой кабинет — редкая честь для десятилетнего мальчика, обычное дело для наследника, но Киран никогда не был наследником, он был вторым сыном, и внимание отца всегда было для него драгоценным подарком. Кассиан Кармин сидел за огромным столом из чёрного дерева, инкрустированного рубинами, — каждый рубин, как говорили, был каплей крови, пролитой предками, застывшей в камне, — и смотрел на сына своими алыми глазами, в которых золотым, тонким ободком горел тот самый огонь, что передавался в роду Кармин из поколения в поколение, от самого первого Императора Крови. Киран помнил, как отец долго молчал, прежде чем заговорить, и это молчание было тяжелее любых слов, тяжелее любого приговора. Оно давило, нависало, заполняло собой всю комнату.
— Ты знаешь, Киран, — наконец произнёс Император, и голос его звучал низко, ровно, но в нём чувствовалось что-то, чего Киран никогда раньше не слышал, — что все кланы должны сохранять чистоту крови. Это наш закон, наша основа, наша сила. Мы гордимся этим. Мы бережём эту чистоту как зеницу ока, как величайшее сокровище.
Киран кивнул. Он знал. Все знали. Никто из семи великих кланов не смешивал свою кровь с другими кланами — это было строжайшее табу, нарушение которого каралось изгнанием, а то и смертью. Чистота крови — основа магии, основа силы, основа самого существования кланов. Полукровка — это слабость, это уродство, это позор.
— Но есть тайна, — продолжил отец, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на... неуверенность? Колебание? Сомнение? — Тайна, которую знают только главы кланов. И которую я обязан передать тебе, мой сын. — Он сделал паузу, словно собираясь с силами, и посмотрел Кирану прямо в глаза. — Ты — одна из таких тайн.
Киран тогда не понял. Он смотрел на отца широко раскрытыми глазами, пытаясь уловить смысл его слов, пытаясь понять, что он имеет в виду.
— Твоя мать, — медленно, очень медленно произнёс Кассиан, словно каждое слово давалось ему с трудом, — не Серафина Рубиус из боковой ветви Кармин, как все думают. Твоя настоящая мать... — он сделал паузу, глубокий вдох, — ...родная сестра Вэлиана Индиго. Леди Айрин Индиго, которая сейчас является женой Лорда Теней.
Киран помнил, как у него тогда перехватило дыхание. Как мир на миг покачнулся, замер, а потом рухнул куда-то в бездну. Вэлиан Индиго. Лорд Теней. Глава клана Полуночной Тени. Тень, что вечно стоит за спиной отца, его лучший друг, его самый доверенный союзник. И его мать — сестра этого человека? Значит... значит, он, Киран, не чистокровный Кармин? Он полукровка? Урод? Слабость?
— Это был союз по любви, — голос отца смягчился, и в нём впервые за весь разговор послышались живые, человеческие нотки. — Твоя мать... она была прекрасна, Киран. И она любила меня. А я любил её. Но наш союз был невозможен. Кланы никогда бы не приняли его. Это вызвало бы войну. Она отказалась от меня, от тебя, от своего счастья ради нашего же блага, ради мира. Она вернулась в свой клан. Об этом не знает никто, кроме меня, Вэлиана и её самой. Даже твои брат и сёстры, даже твоя приёмная мать Серафина, которую ты считаешь родной, не знают. Только ты.
Киран молчал, переваривая услышанное. В его голове крутились тысячи вопросов, тысячи мыслей, но ни одна не могла сформироваться в слова, не могла вырваться наружу. Он просто стоял, оглушённый, раздавленный этой страшной, невероятной тайной.
— Я говорю тебе это не для того, чтобы нагрузить тебя тайной, не для того, чтобы сделать тебя несчастным, — отец встал из-за стола, подошёл к нему и положил тяжёлую, тёплую руку на плечо. — Я говорю это потому, что в тебе течёт кровь двух великих кланов. Кармин и Индиго. Огонь и Тень. Кровь и Пространство. Жизнь и Смерть. И это даёт тебе возможность, которой нет и не будет ни у кого другого. Возможность, которая может либо убить тебя, либо сделать величайшим из нас.
Отец рассказал ему тогда о ритуале. О древнем, забытом, почти легендарном знании, которое хранилось в архивах обоих кланов со времён самого Союза Спектра, со времён основания мира. Ритуал назывался по-разному — Слияние Душ, Перерождение в Тени, Обретение Пустоты. Суть его была одна: если в одном человеке смешаны, соединены крови Кармин и Индиго, если он — дитя двух кланов, полукровка, урод в глазах чистых, — он может провести обряд, который либо убьёт его страшной, мучительной смертью, либо превратит в нечто иное. В существо, стоящее на границе миров. В тень, способную растворять свою плоть, становиться невидимой, проходить сквозь стены, исчезать из этого мира в одном месте, чтобы появиться в другом. В существо, которое невозможно убить, потому что оно не совсем живёт.
— Его пытались проводить много раз, — сказал тогда отец, и в его голосе звучала вековая печаль. — Мудрецы, безумцы, герои, предатели. Но всегда неудачно. Знаешь почему? Потому что для ритуала нужны двое. Два человека. Один — носитель крови Кармин, другой — носитель крови Индиго. Их пытались соединить магией, слить воедино, сделать одним целым, но тела отторгали чужую душу, чужую кровь, чужую суть. Люди сходили с ума, умирали в страшных муках, превращались в бездушных, пустых кукол, в оболочки без содержания. Никто не выжил. Ни один.
Он посмотрел Кирану прямо в глаза, и взгляд его был тяжёлым, как сама судьба.
— Но если в одном теле уже есть обе крови... если носитель — полукровка, дитя двух кланов... теоретически, это может сработать. Ритуал не требует соединения двух разных людей, двух разных душ. Он требует только жертвы. И огромной, нечеловеческой концентрации воли. Я не знаю, выживешь ли ты, Киран. Никто не знает. Этого не знает никто в этом мире. Но если выживешь... ты сможешь становиться тенью. Сможешь исчезать. Сможешь проходить сквозь стены. Ты станешь неуловимым. Ты станешь тем, кого невозможно догнать.
Киран помнил, как отец тогда улыбнулся — грустно, почти виновато, и в этой улыбке была вся его любовь, вся его боль, вся его надежда.
— Я надеюсь, тебе никогда не придётся это использовать.
Теперь пришлось.
Киран стоял в этом вонючем, грязном переулке, слушая, как приближается погоня, чувствуя, как жизнь утекает из ран вместе с последними каплями крови, и понимал с ледяной, кристальной ясностью: это его единственный шанс. Ритуал требует двух людей? Нет. Ритуал требует двух кровей. Двух магий, двух сутей, двух начал. И они уже есть в нём. Смешаны с самого рождения, с первого мгновения его жизни, с того момента, как две запретные крови встретились в одной клетке. Осталось только найти того, кто станет... проводником? Якорем? Свидетелем? Отец не объяснял деталей, да и сам, наверное, не знал. В древних манускриптах, которые он изучал, ничего не говорилось о том, как именно проводить ритуал в одиночку, если крови уже смешаны. Но в одном Киран был уверен абсолютно, без тени сомнения: в одиночку он не справится. Ему нужен кто-то ещё. Кто-то живой, кто-то, кто удержит его в этом мире, в этом измерении, пока его плоть, его суть будет растворяться в тенях, уходить в пустоту, перетекать в иную реальность. Кто-то, кто станет маяком, путеводной звездой, нитью Ариадны, связывающей его с миром живых.
Он посмотрел на юношу, сидящего у стены. Тот снова уткнулся лицом в острые колени, обхватив их руками, словно его вообще не касалось то, что происходило вокруг. Словно он уже умер, просто ещё не лёг в могилу, просто ещё продолжал по инерции сидеть здесь, в этой вони и грязи, ожидая, когда смерть наконец заберёт своё.
Киран шагнул к нему. Каждый шаг давался с невероятным, чудовищным трудом, ноги подкашивались, подгибались, отказывались держать, перед глазами плыли огромные, чёрные, расплывающиеся круги, затягивающие сознание, но он шёл. Остановился прямо перед юношей, почти касаясь его коленей своими, глядя на его спутанные, грязные волосы, на острые, выступающие сквозь дырявые лохмотья лопатки, на то, как он мелко, едва заметно дрожит — то ли от холода, пронизывающего эти каменные мешки даже летними ночами, то ли от голода, давно ставшего привычным спутником, то ли от страха, въевшегося в самую суть.
— Ты, — голос Кирана прозвучал хрипло, сорванно, едва слышно, словно не его голос, а чей-то чужой, доносящийся издалека. Он откашлялся, сплюнул на землю густую, тёмную, почти чёрную кровь и повторил громче, насколько хватило сил: — Ты.
Юноша вздрогнул — всем телом, крупной, заметной дрожью, — но головы не поднял. Только сильнее вжался лицом в острые колени, сильнее обхватил себя руками, словно пытаясь стать невидимым, раствориться в этой грязи и вони, стать частью стены, частью мусора, частью этого страшного, безнадёжного мира.
Киран присел перед ним на корточки — движение далось с невероятным трудом, раны отозвались острой, пронзительной болью, от которой потемнело в глазах, но он пересилил себя, переборол, заставил тело подчиниться. Протянул руку — ту, в которой ещё держал меч, — и кончиками пальцев, осторожно, словно боясь спугнуть дикую птицу, коснулся плеча юноши.
Тот дёрнулся, как от удара, как от ожога, но не отшатнулся, не отодвинулся, только ещё сильнее вжался в стену, пытаясь провалиться сквозь неё. Кожа под пальцами Кирана была ледяной, почти мёртвой на ощупь, несмотря на то что здесь, в трущобах, в каменном мешке, было не так уж и холодно. Он замёрз. Он замёрз до костей, до мозга, до последней клеточки. Он голодал. Он был на грани, на последней, страшной грани, за которой уже только смерть.
— Посмотри на меня, — тихо, очень тихо сказал Киран, вкладывая в эти слова всю свою волю, всю свою отчаянную надежду, всё, что ещё оставалось в его пустеющей душе.
Юноша медленно, бесконечно медленно, словно через силу, словно преодолевая невидимое, тяжёлое сопротивление, поднял голову. Юноша смотрел на него, не двигаясь, не меняя выражения лица, не проявляя никаких эмоций. И Киран увидел эти глаза — тёмно-синие, глубокие, как бездонный омут, как сама ночь, и абсолютно, пугающе пустые. В них не было надежды. Не было страха. Не было даже любопытства к тому, кто перед ним стоит. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая, вселенская усталость существа, которое слишком долго, слишком отчаянно боролось за жизнь и наконец сдалось, наконец позволило себе упасть на дно и больше не подниматься. Юноша видел перед собой ещё одного оборванца, ещё одного неудачника, ещё одного беглеца, который, наверное, сейчас упадёт замертво прямо перед ним, и ему было всё равно. Абсолютно всё равно.
Киран смотрел в эти глаза и чувствовал что-то странное. Что-то, чего не чувствовал никогда раньше, за всю свою короткую, страшную жизнь. Не жалость — жалость была бы оскорблением этой глубокой, абсолютной пустоте. Не сострадание — он не знал этого юношу, не знал его истории, его боли, его потерь. Что-то другое. Что-то, отчего сжималось сердце, отчего перехватывало дыхание, отчего хотелось... защитить. Словно он видел в этих глазах, в этой бездонной пустоте отражение себя самого, своего собственного состояния. Словно эта пустота, эта безысходность, это страшное, вселенское одиночество и ощущение, что всё кончено, что дальше идти некуда и незачем, — были ему знакомы. Очень хорошо знакомы. До боли, до крика, до скрежета зубовного знакомы.
— Я могу помочь тебе, — сказал Киран. Голос его звучал ровно, спокойно, хотя внутри всё кипело, всё рвалось наружу от боли, от напряжения, от страха, что погоня настигнет раньше, чем он успеет. — Я могу вытащить тебя отсюда. Из этой дыры. Из этой жизни. Навсегда.
Юноша моргнул. Один раз. Медленно, очень медленно, словно это простое движение требовало от него невероятных, непосильных усилий. Его губы, потрескавшиеся, бледные, почти синие, чуть шевельнулись, но не издали ни звука. Впервые за всё время, за эти бесконечные секунды их молчаливого противостояния, в глубине его пустых глаз мелькнуло что-то, похожее на... недоверие? Сомнение? Слабая, едва заметная искорка интереса к происходящему.
— Ты... — голос юноши оказался неожиданно тихим, почти беззвучным, сорванным, хриплым, словно он давно, очень давно не разговаривал, не произносил ни слова, и связки отвыкли работать, — ...ты сам еле стоишь. У тебя кровь течёт. Ты умираешь.
Киран усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой, страшной на его бледном, залитом кровью и грязью лице, но в ней была какая-то странная, отчаянная, безумная уверенность.
— Может быть, — согласился он, и это «может быть» прозвучало как приговор и как надежда одновременно. — Но я всё равно могу тебе помочь. Если ты захочешь.
Юноша молчал, глядя на него своими огромными, тёмно-синими, бездонными глазами. В их глубине что-то шевелилось, что-то просыпалось, что-то, что было похоронено так глубоко, что, казалось, уже никогда не поднимется на поверхность. Он вспомнил. Вспомнил всё сразу, одним мгновением, одним ударом сердца — как его, совсем ещё ребёнка, вышвырнули на улицу из единственного дома, который он знал (кто? за что? почему?), как он впервые ночевал под открытым небом и проснулся от ледяного холода, пронизывающего до костей, как он мёрз зимой в подворотнях, прижимаясь к тёплым ещё трубам, как дрался с такими же голодными, озверевшими псами за объедки, как его били, топтали, насиловали те, кто был сильнее, как он научился не чувствовать, не желать, не надеяться, не ждать, не верить. Как он умер внутри много лет назад, задолго до того, как его тело превратилось в эту жалкую оболочку из грязи, костей и лохмотьев.
И теперь этот странный, окровавленный, умирающий юноша с безумными, горящими алым огнём глазами предлагает ему... что? Выход? Спасение? Или очередную пытку, замаскированную под надежду, чтобы потом было ещё больнее падать?
Но даже если это пытка — хуже, чем сейчас, уже не будет. Хуже просто некуда. Он на самом дне. Ниже падать некуда. Дальше только смерть, а смерть... смерть, наверное, не так страшна, как эта бесконечная, бессмысленная, пустая жизнь.
— Что я должен сделать? — спросил он наконец, и голос его прозвучал так же тихо, так же безжизненно, как и раньше, но в нём появилось что-то новое, что-то, чего не было минуту назад. Крошечная, едва заметная искорка.
— Довериться мне, — ответил Киран, глядя ему прямо в глаза. — И, возможно, испытать боль. Сильную боль. Очень сильную. Я не знаю, сработает ли то, что я задумал. Я не знаю, выживем ли мы. Но если сработает, если всё получится, мы оба будем живы. И ты больше никогда, слышишь, никогда не будешь сидеть в этой грязи. Никогда не будешь мёрзнуть, голодать, бояться. Я тебе это обещаю.
Юноша смотрел на него долго, бесконечно долго. Где-то за углом, за стенами этого переулка, снова послышались крики, топот, лязг оружия — погоня приближалась, она была уже совсем рядом, в соседнем переулке, за углом. Ещё минута, может быть, две — и они будут здесь. Времени не оставалось.
— Меня зовут Северин, — вдруг сказал юноша, и впервые за всё время в его голосе мелькнуло что-то живое. — Северин Азури.
Киран моргнул, на миг отвлёкшись от своих мыслей. Азури? Это имя... оно было ему смутно, отдалённо знакомо. Азури — так называлась одна из побочных ветвей клана Циан, отделившаяся от основного рода много-много лет назад. Её представители, полукровки, лишённые магии, давно уже осели в разных империях, смешались с простыми людьми, превратились в обычных аристократов, а то и просто в простолюдинов. Или это просто случайное совпадение? Однофамилец? Сейчас, в этот миг, когда смерть стояла за плечами, это было совершенно неважно. Но где-то в глубине сознания, на самом краю, эта мысль отложилась, как заноза, как напоминание.
— Киран, — ответил он коротко, не сводя глаз с лица Северина. — Киран Кармин.
В глазах Северина мелькнуло что-то — узнавание? Удивление? Или просто отблеск далёкого фонаря? Но он ничего не сказал. Только кивнул, и этот кивок был согласием, был приговором, был надеждой.
— Я согласен.
Киран не стал медлить ни секунды. Времени не было. Погоня была уже в соседнем переулке, он слышал их голоса, их шаги, их дыхание. Он протянул руку, свободную от меча, и схватил Северина за запястье — тонкое, костлявое, ледяное. Рука юноши была холодной, как у трупа, как сама смерть, но в ней чувствовалась какая-то странная, скрытая, глубинная сила — сила человека, который выживал в этих трущобах дольше, чем кто-либо мог предположить, сила, которая позволила ему не сломаться до конца, не умереть, не исчезнуть.
Киран закрыл глаза и потянулся внутрь себя. Туда, где в самой глубине его израненного, измученного существа, в самой сердцевине, в сокровенном тайнике, покоились две крови. Алая, горячая, пульсирующая в такт бешено бьющемуся сердцу, гудящая, как расплавленный металл, — кровь Кармин, кровь огня и жизни, крови и власти. И тёмная, холодная, текущая медленно, плавно, как подземная река в вечной мерзлоте, — кровь Индиго, кровь тени и пространства, смерти и тайны. Он никогда не пытался их смешивать. Никогда не использовал эту вторую, скрытую половину своего дара, опасаясь последствий, боясь того, что может произойти. Но сейчас пришло время. Сейчас или никогда.
Он представил, как эти две реки, две стихии, две сути встречаются. Как алое, горячее, пульсирующее сталкивается с тёмным, холодным, текучим. Как они закручиваются в единый, бешеный водоворот, как начинают проникать друг в друга, смешиваться, сливаться воедино, теряя свои границы, свои имена, свою суть.
Боль была чудовищной. Такой боли Киран не испытывал никогда в жизни — даже когда меч Хаки вошёл ему в плечо, разрывая плоть и кости, даже когда он терял сознание от потери крови, даже когда крик Лилианы оборвал её жизнь. Это была не физическая боль, не боль тела, которое можно терпеть, стиснув зубы. Это была боль души, боль самой сути его существа, разрываемой на части и собираемой заново, переплавляемой в горниле, где огонь встречается со льдом. Каждая клетка его тела кричала, каждая частица его «я» восставала против этого насилия, но он не останавливался, он гнал эту смесь дальше, заставлял её течь по жилам, проникать в каждую пору, заполнять собой всё.
Он закричал. Он не мог сдержаться, не мог заткнуть этот крик, вырывающийся из самой глубины, из того места, где рождается жизнь и умирает надежда. Крик заполнил узкий, вонючий переулок, отразился от стен, смешиваясь с криками приближающейся погони, с их топотом, с их голосами, и в этом аду звуков было что-то первобытное, древнее, страшное.
И в этот же миг, в этой вспышке боли и отчаяния, он почувствовал, как сквозь его пальцы, сквозь его кожу, сквозь его плоть начинает течь что-то ещё. Что-то чужое. Не его кровь. Не его суть. Та, что принадлежала Северину. Та, что текла в его жилах, — обычная, человеческая, лишённая магии, лишённая силы, но живая, настоящая, тёплая.
Ритуал требовал жертвы. Требовал, чтобы двое стали одним — хотя бы на миг, хотя бы для того, чтобы запустить древний, забытый механизм. Киран не знал, как это работает, не понимал теории, не читал инструкций, но его тело знало. Его кровь, смешанная, древняя, могущественная, знала, что делать. Она потянулась к крови Северина — слабой, человеческой, беззащитной, — и соединилась с ней, создавая мост. Якорь. Нить, тонкую, как паутинка, но невероятно прочную, которая удержит его в этом мире, когда его плоть начнёт растворяться, таять, исчезать в тенях.
Северин дёрнулся, попытался вырвать руку, закричал, но Киран держал крепко, не отпускал, не позволял разорвать эту связь, вливая в это прикосновение всю свою волю, всю свою магию, всю свою отчаянную, безумную надежду. Юноша закричал — тихо, сдавленно, жалобно, словно у него не было сил на громкий, полный крик, словно боль, которую он испытывал, была такой огромной, что не могла вырваться наружу. Его тело выгнулось дугой, глаза закатились, изо рта пошла белая, густая пена, смешанная с кровью из прокушенной губы. Он корчился на куче грязного тряпья, сжимаемый невидимой, чудовищной силой, и эта сила рождалась в Киране, текла через их соединённые руки, проникала в него, меняла, перекраивала, превращала во что-то иное.
А потом мир взорвался.
Киран почувствовал, как его тело перестаёт быть твёрдым, перестаёт быть материальным. Как плоть становится текучей, как вода, как воздух, как ничто. Как кости теряют свою прочность, превращаясь в студень. Как кожа тает, исчезает, становится дымом, туманом, пустотой. Он не видел этого, но чувствовал каждой клеткой, каждой частицей своего распадающегося «я» — он исчезает. Он становится тенью. Он растворяется в пространстве, втекает в него, заполняет собой все щели, все трещины, все пустоты.
В последний миг, прежде чем сознание окончательно померкло, растворилось в этой вселенской пустоте, он услышал топот — погоня ворвалась в переулок. Тяжёлые, быстрые шаги множества ног, лязг оружия, тяжёлое, хриплое дыхание загнанных, но всё ещё сильных людей. И чей-то голос, грубый, злой, удивлённый, с нотками разочарования и злости:
— Что за... здесь кто-то есть!
А потом была только тьма. Глубокая, непроглядная, бесконечная, всеобъемлющая тьма. Тьма, в которой не было ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства, ни боли, ни страха. Только пустота. Абсолютная, вселенская пустота.
И в этой пустоте — две точки света. Алая, горячая, пульсирующая в такт далёкому, едва слышному сердцебиению — его собственная кровь, его суть, его жизнь, которую он ещё не потерял. И синяя, холодная, спокойная, как гладь озера в безветренный день, — кровь Северина, ставшая теперь частью его, частью этого нового, странного существа, нитью, тонкой, как паутинка, но невероятно прочной, связывающей его с миром живых, с миром, из которого он ушёл, но в который ещё мог вернуться.
Он не знал, сколько это длилось. Мгновение? Час? Вечность? Время здесь, в этой пустоте, не имело никакого значения, не существовало вовсе. Он просто был — растворённый в тенях, разлитый по миру, не имеющий формы, но всё ещё существующий, всё ещё помнящий, всё ещё желающий жить.
И где-то далеко, на самой границе восприятия, на том пределе, где пустота встречается с реальностью, он чувствовал боль. Чужую боль. Острую, пронзительную, невыносимую. Боль, которая была не его, но которая отзывалась в нём, в том, что осталось от него, дрожью, состраданием, желанием помочь. Северин. Северин корчился там, в грязном переулке, один, брошенный, забытый, сжигаемый изнутри той чудовищной силой, что Киран в него влил, не спросив разрешения, не предупредив, не дав выбора. И эта боль, это страдание, это одиночество были такими знакомыми, такими родными, что Киран, даже растворённый в пустоте, даже потерявший форму, потянулся к нему, попытался помочь, обнять, защитить, утешить. Он не хотел, чтобы этому юноше, этому Северину, который согласился довериться ему, было больно. Он не хотел оставлять его одного.
А в переулок тем временем ворвались воины Хаки.
Их было пятеро — рослые, молчаливые, страшные фигуры в пыльных, запылённых плащах, с короткими копьями и кривыми мечами в руках. Они влетели в узкий проход, готовые к бою, ожидая увидеть там обессиленного, затравленного беглеца, приготовившись к последней, короткой схватке. Но вместо этого наткнулись на совершенно иную, неожиданную, непонятную картину.
На куче грязного, вонючего тряпья, скорчившись, лежал какой-то оборванец. Он бился в страшных, жутких конвульсиях, тело его выгибалось дугой, изо рта шла густая, белая пена, смешанная с кровью, глаза закатились так, что были видны только белки, и тихий, сдавленный, жалобный стон вырывался из груди, заглушая все остальные звуки. Рядом с ним не было никого.
Первый воин, высокий, со шрамом через всю левую щёку и холодными, как зимнее небо, глазами, шагнул вперёд, оглядывая переулок цепким, профессиональным взглядом. Его глаза, привыкшие читать следы, искать улики, находить спрятанное, обшарили каждый угол, каждую щель, каждую тень. Он искал следы крови, искал хоть какой-то намёк на присутствие беглеца, искал доказательства, что они не ошиблись, что загнанный зверь где-то здесь. Но ничего не было. Только этот умирающий, корчащийся нищий.
— Что за дрянь? — пробормотал он, подходя ближе, но сохраняя дистанцию, готовый в любой момент отразить атаку.
Второй воин, пониже ростом, но шире в плечах, с обветренным, грубым лицом, наклонился над Северином, грубо, без церемоний, схватил его за спутанные, грязные волосы и резко дёрнул голову вверх, заставляя посмотреть себе в лицо. Северин застонал — громче, протяжнее, жалобнее, — попытался вырваться, дёрнуться, но сил не было, тело не слушалось, подчиняясь только той чудовищной боли, что разрывала его изнутри. Его тёмно-синие глаза, мутные, затуманенные страданием, на миг сфокусировались на грубом, равнодушном лице воина, а потом снова закатились, уходя в пустоту.
— Смотри, — сказал воин, оборачиваясь к остальным и продолжая держать Северина за волосы, как тряпичную куклу. — У него глаза синие. Это не наш беглец. У того были красные, как у демона.
Третий воин, самый старший из них, с глубокими морщинами на лице и сединой в волосах, с глазами, выцветшими от времени и бесконечных переходов по пустыням и горам, подошёл ближе. Он не спешил, двигался спокойно, уверенно, как человек, который знает, что делает, и которому никто не указ. Прищурился, всматриваясь в лицо Северина, в его мутные, закатившиеся глаза, в пену на губах, в судорожно выгибающееся тело. Потом вытянул руку, и его пальцы, сухие, твёрдые, как камень, на миг коснулись лба юноши. Он стоял так несколько долгих, напряжённых секунд, сосредоточенно, прикрыв глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, к чему-то, что было недоступно обычным чувствам.
— Силы нет, — наконец сказал он, убирая руку и вытирая пальцы о плащ, словно прикосновение к этому грязному существу могло его осквернить. — Ни капли. Абсолютно пустой. Обычный человек. Нищий, каких здесь тысячи. Никакой магии, никакой крови. Пустышка.
— Но он корчится, как в припадке, — заметил четвёртый воин, молодой, с любопытством заглядывающий через плечо старших. — Может, отрава какая? Или хворь? Чума, например? Нам бы не подхватить.
— Какая разница? — отрезал первый, со шрамом. Он уже развернулся к выходу из переулка, потеряв всякий интерес к происходящему. — Нам нужен Кармин. Его здесь нет. След обрывается.
Старший ещё раз окинул взглядом переулок — цепко, внимательно, въедливо. Его глаза, привыкшие за долгую жизнь читать следы, находить спрятанное, видеть невидимое, обшарили каждый сантиметр пространства. Кровь, которую они преследовали всё это время, которую они чуяли, как гончие, — она исчезла. Растворилась. Будто её никогда и не было. Ни капли на земле, ни следа на стенах, ни запаха в воздухе. Пустота.
— Уходим, — скомандовал он коротко, рубленым, не терпящим возражений тоном. — Он где-то рядом. Не мог он далеко уйти с такими ранами. Прочёсываем дальше. Квартал за кварталом, дом за домом. Он не уйдёт.
Воины развернулись и, не глядя больше на корчащегося, умирающего, забытого всеми Северина, тяжёлым, быстрым шагом вышли из переулка, растворились в темноте, в лабиринте Нижнего города. Их шаги стихли так же быстро, как и появились, оставив после себя только тишину и запах пота, пыли и смерти.
И в переулке снова воцарилась тишина. Тяжёлая, давящая, безысходная тишина, которую нарушал только тихий, сдавленный, жалобный стон. Северин лежал на грязных, вонючих тряпках, скорчившись в три погибели, сжимаясь от боли, которая разрывала его изнутри, выкручивала суставы, жгла внутренности нестерпимым, адским огнём. В его теле больше не было ничего чужого — Киран исчез, растворился в тенях, ушёл в пустоту, оставив его одного, одного в этом страшном, вонючем, тёмном переулке. Но та сила, что прошла через них обоих, что соединила их на краткий, бесконечный миг в единое целое, оставила свой след. Глубокий, неизгладимый ожог на душе. Рану, которая, он чувствовал, никогда не заживёт до конца, которая будет кровоточить всю оставшуюся жизнь, какой бы короткой она ни была.
Северин не понимал, что произошло. Не мог понять, не мог осознать, не мог принять. Он помнил только руку, грубо схватившую его запястье, и вспышку ослепительной, всепоглощающей, невозможной боли, от которой померк свет, исчез мир, остановилось время. А потом — пустота. А потом — эти люди, эти страшные, молчаливые, равнодушные люди в пыльных плащах, от которых пахло смертью, пустыней и чужой, враждебной силой, которые смотрели на него, как на мусор, как на пустое место, и ушли, бросили, забыли. Он был жив. Почему-то, вопреки всему, он был жив.
Он лежал на спине, раскинув руки, глядя в чёрное, беззвёздное небо, которое едва угадывалось в узкой, страшной полоске между высокими, облупившимися стенами, и медленно, бесконечно медленно, боль начинала отступать. Сменяться чем-то другим. Чем-то, чего он не чувствовал никогда раньше, за всю свою короткую, страшную, беспросветную жизнь. Странным, разливающимся по телу теплом, которое не имело ничего общего с жаром боли, которое было приятным, успокаивающим, живительным. Силой, которой не было, которой не могло быть в его истощённом, сломленном, измученном теле, — но она была, она прибывала, она наполняла его, заставляя сердце биться ровнее, а мысли — яснее.
И где-то на самой границе сознания, в той темноте, которая ещё недавно была абсолютной, мёртвой пустотой, он чувствовал чьё-то присутствие. Тёплое, живое, алое. Чужое, но не враждебное. Далекое, но близкое. Оно было там, за гранью, в той самой пустоте, куда ушёл этот странный, окровавленный, безумный юноша, и оно... оно ждало. Ждало его. Ждало, чтобы вернуться.
Северин закрыл глаза, и по его щекам, оставляя светлые дорожки на грязной, залитой потом и кровью коже, потекли слёзы. Впервые за много лет. Впервые с того самого дня, когда он понял, что плакать бесполезно, что слёзы не помогают, что никто не придёт, не пожалеет, не спасёт. Сейчас он плакал. Не от боли, не от страха, не от жалости к себе. От одиночества. От того страшного, ледяного, вселенского одиночества, которое сдавило его сердце, когда этот юноша исчез, растворился, оставил его одного. От чувства, что его снова бросили, снова обманули, снова использовали и выбросили, как ненужную вещь.
Но где-то глубоко внутри, там, где только что была только пустота, теперь теплилась искра. Маленькая, слабая, едва заметная, но живая. Искра надежды. Искра связи. Искра, которая соединяла его с тем, кто ушёл, но обещал вернуться.
