Evil spirits

В и без того тяжелом воздухе висела богомерзкая сырая тяжесть, какая бывает только в приозерных городах глубокой осенью, когда небо опускается так низко, что, кажется, до него можно дотянуться рукой, и ранней весной, когда огромные зимние сугробы превращают дороги в непроходимые болота. Молочный туман низко стелился по асфальту белыми языками, лип к фонарям, обтекал припаркованные машины, иногда странно колыхался от бегающих по земле не то помойных крыс, не то очаровательных белок. Мирослав зябко повел плечом, поправляя лямку любимого кожаного рюкзака. Грустно, конечно, но он давно уже перестал выглядеть должным образом, потеряв весь лоск, даже логотип подстерся. От брендовой вещички до сих пор едва уловимо сладко пахло кожей — качество не пропьешь, деньги не зря были потрачены, — и пылью прошлых расследований. Что, в общем-то, было немудрено, она объездила с ним полстраны, повидала кучу всякой ебанины, — “Бог простит” всегда отмахивался Мир, когда Сережа, ведомый отцовскими чувствами из лучших побуждений отчитывал за нецензурную лексику, — а сейчас в ней привычно лежал диктофон, в работоспособности которого были весомые сомнения, блокнот в черной обложке с многочисленными описаниями всяких тварей, три запасные ручки, одна из которых была покрыта серебром для проверки всякий раз, когда возникали сомнения в сущности человека рядом, вычищенный до блеска и горячо любимый Walther военной модели и несколько ножей, которые он, откровенно говоря, никогда за оружие не считал, предпочитая работать без прямого столкновения с более чем реальной угрозой. Небольшой город встретил его запахом прелой листвы, типографской краски из круглосуточного киоска на углу, — безумие, что такие вообще еще существовали и продолжали работать, — идеальная декорация для журналиста, приехавшего писать сенсационный материал о странной волне трагических самоубийств среди недавно овдовевших. Мирослав глубоко вдохнул сырой воздух, чувствуя, как мелкая морось неприятно оседает на лице, смачивает пересохшие губы. Он поправил воротник куртки и зашагал к гостинице, мысленно прокручивая список адресов, которые раздобыл еще по дороге. Внутри теплилась надежда, что он тут ненадолго, потому что несмотря на бесконечные разъезды, привыкнуть к дешевым мотелям и захолустным ночлежкам он так и нее смог. Номер в гостинице, впрочем, оказался именно таким, как он любил: маленьким и безликим, с кроватью, застеленной чистым — что было редкостью! — бельем, пахнущим крахмалом и хлоркой, и продавленным диваном у стены, который Мир тут же сдвинул таким образом, чтобы в случае различных непредвиденных ситуаций, была возможность спрятаться за ним и выиграть время. Обои в мелкий цветочек, подстаканники с выщербленной эмалью, зеркало в резной тяжелой деревянной раме над покосившимся от старости комодом. Плахотя бросил рюкзак на пол, достал блокнот и разложил на столе фотографии, которые наскоро распечатал на стойке администрации десятью минутами ранее. Три женщины. Двое мужчин. Все — от двадцати до тридцати, все потеряли супругов в последние полгода, и все либо погибли при странных обстоятельствах, либо выжили после попытки суицида и теперь находились в городской психиатрической больнице. Общее в их историях было одно: они утверждали, что видели мертвых. Он потер переносицу, снимая усталость, которая навалилась на него из-за дурацкой погоды, абсолютно не по-божески короткого сна и тяжелых мыслей, преследовавших его последние несколько недель. За окном завывала сирена скорой — город просыпался, и город болел. И, к большому сожалению, была острая необходимость снова выйти на улицу, пренебрегая желанием рухнуть и проспать хотя бы часов пять. Но увы. Третья вдова, еще совсем молоденькая девушка не старше двадцати пяти лет, с идеальным маникюром и абсолютно пустыми глазами сидела напротив него в кафе и нервно теребила кружевной платок, варварски растягивая хрупкое ручное плетение. За окном капли усиливающегося с каждой минутой дождя тоскливо стекали по стеклу, искажая очертания припаркованных и изредка проезжающих мимо машин. Пахло дешевым кофе и вкусной выпечкой, но девушка, Катерина, не притронулась к заказу, не взглянула даже — чашка остывала, покрываясь молочной пленкой. — Он вернулся, — шептала она, не поднимая на него заплаканных глаз. — Валера вернулся. Такой же, как живой. Даже родинка на шее. Я видела его в саду, за смородиной. Он стоял и смотрел на меня. Улыбался. Как тогда, когда мы первый раз встретились, понимаете? — И что потом? — Мир лениво делал пометки в блокноте, искренне желая вернуться в свой номер и поспать. Все равно встреча ему почти ничего не дала. Катерина была пуста на каком-то странном глубинном уровне, будто кто-то пришел и выпил все ее эмоции до дна, оставив только шелушащуюся оболочку. Он чувствовал это физически — холодок в позвоночнике, легкое головокружение. — А потом… — она снова всхлипнула, повторяя одно и то же второй час подряд, и звук получился сухим, без слез, их он уже успела выплакать, утираясь тем же платочком. — Потом я поняла, что не могу так жить. Что это неправильно. Сережа умер, но он был так прекрасен. Так прекрасен, что я не выдержала, он ведь звал меня с собой... Я пошла на мост. Хотела прыгнуть. Но меня сняли. Во второй раз буквально из петли вытащили в последний момент и откачали. Она подняла выцветшие голубые глаза, и Мирослав увидел в них отражение того, что искал с самого начала, но не мог увидеть сквозь слезы: животный, первобытный ужас пополам с обожанием на грани безумия. Комбинация, которая не возникает естественным путем. Не в такой цепочке странных событий уж точно. Плахотя осторожно закрыл блокнот, стараясь не напугать несчастную еще больше, а то с соседнего столика и так уже недобро поглядывала ее старшая сестра. Четвертый случай за три дня. Все истории одинаковые: мертвые супруги возвращаются, приносят неземное счастье, а через пару дней вдовы и вдовцы пытаются свести счеты с жизнью, чтобы обрести “вечную любовь”. Тех, кого спасают, рассказывают одно и то же: “Я так скучаю, так скучаю, а ведь меня там ждут! Мне надо, вы не понимаете!” Катерина обладала либо невероятно нервным ангелом-хранителем, либо особо бдительной старшей сестрой, потому что на данный момент она была единственной живой из числа всех попавших под влияние сверхъестественной тварюшки. Только вот было это ненадолго. Сирены всегда были самыми мелочными, мстительными, эгоцентричными и отвратительными существами, которые терпеть не могли упускать своих жертв, из-за чего часто и попадались, когда являлись к своей недобитой кормушке в облике того, кто был желанен. В том, что ему в очередной раз попалась сирена, Мирослав не сомневался ни капли, ему почему-то так везло на этих сучливых гадов, что Леня, ушедший на покой, до сих пор звонил и шутиливо спрашивал, сколько же они их словили и прикопали в лесу руками Мира. Он оставил деньги на столе, заплатив за себя, за Катерину, за ее сестру, чаевые официантке… Что угодно, лишь бы наконец-то оказаться наедине с самим собой. Извинился за свой поспешный уход и вышел под дождь. Капли стекали за воротник, но Плахотя почти не замечал этого, наслаждаясь свежим воздухом после душного помещения кафе. В кармане коротко завибрировал телефон — пришло сообщение от информатора в морге: еще один труп с той же историей. Мужчина, которому едва-едва стукнуло двадцать девять, повесился в сарае после вечеринки по случаю его дня рождения. Соседи с тревогой передали, что слышали, как он разговаривал с кем-то, просил, умолял, даже рыдал, а после признавался в вечной любви. И называл женским именем. Конечно. Идти в морг и осматривать очередного самоубийцу не хотелось абсолютно, потому что все жертвы шли на это сами, пусть и не слишком осознанно, под незаметным давлением “ожидания их встречи на том свете”, но сами. Дело было в другом. Что-то в этой истории сильно напрягало, из-за чего, парень чувствовал, начинал возвращаться тремор в левой руке, а ему, как стрелку, это могло стоить жизни. Немного постояв под холодными каплями дождя, он дал отмашку информатору, что тело осматривать не приедет, все равно картина будет та же, которую он уже успел увидеть на снимках. Вместо холодного морга городская библиотека встретила его долгожданной спокойной тишиной, которую редко где можно было встретить в последнее время даже в отдаленных городах, и невероятным запахом старой бумаги — тем особенным терпким запахом, который бывает только в местах, где книги хранятся десятилетиями. Высокие дубовые стеллажи уходили в полумрак, лампы дневного света гудели ровно, почти убаюкивающе, создавая белый шум, который помогал хоть ненадолго заглушить навязчивые мысли. За стойкой регистрации скучала очаровательная девушка, накручивающая идеально осветленный длинный локон на палец и листая какой-то журнал. Мирослав кивнул ей, предъявил фальшивое журналистское удостоверение, на которое та и не взглянула, куда больше заинтересованная чем-то на глянцевых страницах, и двинулся к отделу краеведения — нужно было проверить городские хроники, не случалось ли подобного раньше, еще до оцифровки документов. Пальцы всегда сами находили и вытаскивали нужные корешки — опыт и интуиция. Он почти дошел до нужного стеллажа, приготовившись погрузиться в привычную монотонную исследовательскую работу, которую он, откровенно говоря, любил куда больше беготни по лесам, канализациям и постоянных боев, когда краем глаза уловил знакомую фигуру.