Evil spirits

...Пальцы всегда сами находили и вытаскивали нужные корешки — опыт и интуиция. Он почти дошел до нужного стеллажа, приготовившись погрузиться в привычную монотонную исследовательскую работу, которую он, откровенно говоря, любил куда больше беготни по лесам, канализациям и постоянных боев, когда краем глаза уловил знакомую фигуру. Даня стоял, опершись бедром о стол, и демонстративно листал какую-то книгу в красном кожаном переплете. На плече — любимый рюкзак, из которого торчал край серебристого термоса. Волосы взлохмачены, будто он спал в машине, на скуле — тонкий свежий порез, присыпанный чем-то. Наверное, бритвой порезался, мелькнула шальная мысль. Сердце Мирослава дернулось и пропустило удар, тут же компенсируя это серией мощных толчков. Горло сжалось с такой силой, будто он сильно задолжал какому-нибудь демону перекрестка, а теперь пришло время возвращать долг в десятикратном размере. — Блядство... — выдохнул он так тихо, что сам едва услышал. Даня поднял голову, мгновенно поймав взгляд янтарно-зеленых глаз, хотя издалека — а между ними был почти целый читальный зал! — это казалось почти невозможным, но Даня… Даня всегда обладал какой-то поистине сверхъестественной интуицией, которая не раз помогала им всем выбраться из, казалось бы, абсолютно невозможных ситуаций и избежать разного рода трагедий. И улыбнулся. Легко, открыто, чуть наклонив голову. Словно не было того дня. Словно не были сказаны тогда те слова. Словно они не разъехались, наградив друг друга на прощание сине-черными синяками по всему телу и несколькими глубокими порезами даже на лицах.. — О, Мир! — голос Дани звучал обычно. Никакого надрыва, от него скорее сквозило весельем. Походка легкая, чуть пружинистая. — Ты тоже на эту хуйню? Я по запросу о суицидах вдов вышел. Думал, я один такой умный. Мирослав замер. В горле внезапно пересохло настолько, что язык прилип к небу, а дышать стало откровенно больно. — Не ругайся, — машинально поправил он, а потом уставился на напарника, с которым они работали в связке много лет, с самой юности, еще с лагеря. — Дань… Ты... — он не знал, как спросить. И стоит ли вообще. Может, надо было принять это благословение свыше, поблагодарить какого-нибудь боженьку за невероятное всепрощение Дани и не ворошить осиное гнездо, которое едва-едва утихомирилось и пока что забыло о желании уничтожить нарушителя спокойствия.  — Чего встал? — Даня помахал тяжелой книгой, и жест получился таким знакомым, что у Мира защипало в носу от невыразимой тоски, о которой он, кажется, даже и не подозревал, пока не столкнулся с тем, по кому, оказывается, плакало кровью его сердце. — Иди сюда. Тут есть кое-что интересное. В 1931 году в этих местах пропало семь человек. Все — недавно овдовевшие. Нашли их в лесу с улыбками на лицах. Экспертиза, насколько она вообще была способна в то время, показала, что умерли они от истощения, но при этом были... Ну, как бы это сказать... Счастливы. Дико счастливы. В газетах даже написали, что такими умиротворенными их никогда не видели. Мирослав осторожно подошел ближе. Близко. Слишком близко. Так близко, что он явно почувствовал от Дани приглушенный запах костра и сладость мятной жвачки. Как всегда. Как тогда. Как все те годы, что они работали вместе. Под курткой виднелась незнакомая серая футболка из плотной ткани с какими-то подстершимися иероглифами. На лице — шрам, который Мир знал наизусть. — Дань, прости, — вырвалось само, сорвалось с губ, прежде чем он успел хоть немного подумать о... Да обо всем. О последствиях, об уместности. Даня неловко дернул плечом. Улыбка стала чуть натянутой, больше похожей на посмертную маску. — Забудь. Все бывает. — Нет, не все, — упрямо сказал он. — Я был неправ. Я... — Мирик, — перебил Даня, и в голосе мелькнула знакомая сталь, которая появлялась, когда он уставал от разговоров. — Прав-неправ. Какая разница? Мы оба живы. Оба здесь. Оба работаем. Давай не сейчас, а? Но Мир не мог забыть. Он помнил каждую секунду того дня: оры, крики, обвинения, первый удар в порыве эмоций, который перерос в драку. Мирослав был крупнее, сильнее, искуснее в чистой физике, да, абсолютная правда, но Даня с лихвой компенсировал все ловкостью, скоростью ударов и своей чертовой интуицией, помогающей ему не тратить время на блоки, а просто уклоняться. Мир тогда вылил на голову Дани воду из вазы, посоветовал остыть и ушел, громко хлопнув дверью. А потом, уже в машине, когда весь адреналин схлынул, оставив после себя оголенные до предела нервы, его накрыло такой волной всепоглощающего стыда, что хотелось разбить машину о ближайший столб вместе с собой. — Так, смотри, — Даня ткнул пальцем в пожелтевшую от старости страницу, возвращая из воспоминаний к реальности. — Тут написали про каких-то духов, которые приходят к скорбящим… — Это сирена, а никакой не дух. — Что? — юноша поднял глаза и в них мелькнуло что-то отдаленно похожее на обиду. Или на злость. Впрочем, никто бы его в этом не обвинил, он имел на это полное право после того безумного дня. — Что то, что другое, — пожал плечами и поставил книгу обратно на полку. Замер лицом к стеллажу. “И даже после всего, — подумал Плахотя, — даже после всего он доверяет мне достаточно, чтобы повернуться ко мне спиной”. — Какая разница, — продолжал Даня, все же развернувшись обратно, чтобы это не казалось неуважением. Поджал недовольно губы и скорчил рожицу. — Живут за счет чужих чувств, а потом выбрасывают, когда игрушка надоедает, и… — Ну, ты ж у нас ходячая энциклопедия. — Даня улыбнулся краешком губ с тихим смешком и вдруг зевнул, прикрывая рот ладонью. — Слушай, я дико хочу спать. Дорога была долгая, всю ночь за рулем. У тебя номер? — Номер, говорю, где остановился? — Даня потер глаза кулаком, как маленький, из-за чего у Мирослава остро защемило в груди от вновь поднявшей голову вины. — У меня квартира еще не готова, хозяйка только завтра ключи отдаст, думал завершить дело и недельку тут отдохнуть. Можно я у тебя сегодня? Диван займу, обещаю не мешать. Мирослав моргнул. Даня. В его номере. После всего. Воздух в библиотеке вдруг показался не приятным и спокойным, а тяжелым и спертым. Гул ламп усилился до боли в ушах. В глазах на секунду все раздвоилось. — Ладно, — выдохнул он через силу. — Пошли. И, что удивительно, действительно пошли. В спокойной атмосфере, без едких комментариев, пропитанных смертельным ядом, на которые, во–первых, Даня был безоговорочно способен при сильной обиде и желании, и, во-вторых, которые были ожидаемы в свете того, что они так ни разу и не обсудили произошедшее. Это вообще была их первая встреча почти за два месяца, а о переписках и говорить не стоило. В последний раз их переписка состояла из неловкого до ужаса вопроса о самочувствии, когда от Димы до него дошла информация, что Крышковец повредил колено. Два сообщения, пришедшие друг за другой без задержки даже на секунду, ясно дали понять, что разговаривать тот не готов. “все нормально удивительно что тебя бесчувственного мудилу волнует чужое состояние” Они так и остались без ответа. Слишком долго друг друга знали, чтобы не понять, что им нужно время остыть, все обдумать, проанализировать, а потом на холодную голову решать, стоит ли разрывать их связку и устраивать перестановки, разрывая стабильные дуэты, к которым все успели привыкнуть в команде. Номер встретил их непривычной для таких мест духотой — батареи палили вовсю, несмотря на промозглую погоду за окном. Обычно приходилось мерзнуть, но сейчас появилось острое желание открыть окно. Мир щелкнул выключателем, и тусклый свет люстры выхватил из темноты кровать, диван, стол с аккуратно разложенными исписанными вдоль и поперек бумагами. — Ого, — Даня присвистнул, увидев не просто фотографии, а целые досье на каждую жертву. — В твоем стиле. — На кровати, — перебил Даня и тут же плюхнулся на двуспальную постель, даже не сняв куртки. Перевернулся, уткнувшись на секунду в подушку, а потом сонно продолжил: — Я посплю часик, хорошо? Потом обсудим план. Разбуди, если что. Даня стянул куртку с себя, без раздумий бросил ее на пол, швырнул рюкзак куда-то за тумбочку и с еще большим удовольствием зарылся лицом в подушку. Ровно через минуту — Мирослав считал, — его дыхание стало ровным и глубоким, как всегда заснул мгновенно, как кот, которому стоило только найти теплое место и он тут же сворачивался там клубочком. Мир сел за стол, включил ноутбук, понизив яркость до минимума, чтобы не разбудить раньше времени, пусть хоть один из них полноценно поспит, но строчки упорно продолжали плыть и двоиться перед глазами. Он слышал ровное дыхание Дани. Слишком знакомое. Слишком родное. Спина ныла от напряжения, глаз дергался. Он пытался работать, — правда пытался, — делал выписки из городских архивов, набрасывал список вопросов для завтрашнего прощупывания почвы под видом интервью, но мысли то и дело возвращались к Дане. К тому дню. К тому, что они натворили. Он натворил. В памяти, казалось, теперь навсегда отпечатался холодный ветер на трассе сразу после всего, Даня со своими излюбленными клинками, которые были насквозь пропитаны кровью, впрочем, как и их владелец, красующийся разбитой губой, которая чуть позже, после драки, будет еще сильнее болеть. Помнил, как потом, почти через трое суток, когда остыл и попытался позвонить — телефон был отключен. Как писал сообщения — без ответа. Как искал в новостях, не случилось ли чего — нет, Даня умел выживать получше многих даже среди охотников. Два месяца почти полной тишины для них, расстававшихся еще с пубертата едва ли больше, чем на несколько дней… Это было больно. Адски больно. И каждую секунду этой боли Плахотя смиренно принимал, потому что да, он облажался, но он готов был ждать возможности попросить прощение у Дани столько, сколько тому было необходимо. А теперь он лежал на кровати Мирослава и спокойно спал, доверчиво подставив лицо под приглушенный свет маленького ночника. Время тянулось катастрофически медленно. Мир сходил в душ, переоделся в чистую одежду, заварил себе легкий травяной чай, чтобы хоть немного успокоить расшалившиеся нервы, которые за последний час не давали ему ни на секунду расслабиться и хоть немного отдохнуть, даже если и без сна, но пить не хотелось. Громоздкие настенные часы показывали половину одиннадцатого вечера, когда он почувствовал, что глаза слипаются, а сил их снова открыть уже не осталось. Экран ноутбука медленно расплывался. Он со вздохом поднялся, потянулся, разминая ноющие плечи и поясницу, хрустнул позвоночником, который и так пострадал от целой ночи за рулем автомобиля, и украдкой посмотрел на кровать. Юноша спал на спине, трогательно раскинув руки. Одна нога свесилась с кровати, носок сполз. Лицо во сне было удивительно спокойным, беззащитным — совсем не таким, как обычно. Обычно Даня даже во сне хмурился, дергался и спал весьма поверхностно, изредка погружаясь в полноценный сон. Засыпал он быстро, но просыпался еще быстрее, мгновенно выхватывая оружие из-под подушки. Мир осторожно подошел ближе, мягко ступая по старому ковру, узор на котором стерся, казалось, еще до рождения их Серени. Надо бы укрыть Даню — ночью обещали похолодание, а он спал без одеяла, только в футболке и джинсах, подмяв одеяло целиком под себя. Можно было, конечно, закрыть окно, но тогда бы они оба загнулись в ужасной жаре и духоте. А из двух зол всегда надо выбирать меньшее. Плахотя наклонился, взялся за край одеяла, потянул осторожно, пытаясь не побеспокоить спящего, который и так скорбно вздохнул, словно не хотел расставаться с чем-то очень приятным, очень хорошим, и повернул голову. Шрамик на щеке — вот он. Тот самый. Мир помнил, как однажды, года три назад, они сидели у костра, и Даня рассказывал, что шрам у него с малого детства, что мама говорила — это ангел поцеловал, хотя на самом деле это его за неуважение царапнула одна весьма обидчивая фея. Пришлось сесть на край кровати, потому что стоять и смотреть на Даню было физически больно и одновременно — необходимо, как дышать. Он и забыл, как сильно скучал. Как сильно нуждался. Как каждое утро проверял соцсети, не появился ли Даня онлайн. Как просыпался по ночам от чувства вины и от кошмаров, в подробностях напоминающих о том дне. Рука сама потянулась, будто обошла мозг стороной, чтобы поправить выбившуюся прядь каштановых волос, упавшую на лоб. Пальцы коснулись теплой кожи, и его будто током ударило. А дальше случилось то, чего он не мог объяснить. Память рвалась обрывками — кинопленка, из которой грубо и абсолютно варварски вырезали половину кадров. Он помнил, как наклонился ближе, или его притянули... Помнил, как Даня открыл глаза — мутные от сна, но вдруг ставшие кристально ясными. Помнил, как тот потянулся навстречу, — или кто вообще к кому потянулся, в голове такая каша, что он едва бы имя собственное вспомнил, — как губы встретились. А потом — обрывки. Тепло. Жар. Руки Дани на его спине. Поцелуи в плечи, шею, ключицы. Внутренняя дрожь. Шепот, дыхание. Его имя, сорвавшееся с  искусанных губ. И ощущение полного, абсолютного счастья, от которого хотелось смеяться и плакать одновременно. Такого острого, такого неправильного, такого... Слишком. А потом — пустота. Черная. Вязкая. Абсолютная.