Новая тварь это Я

После всех предыдущих событий прошло буквально несколько часов — время тянулось мучительно медленно, словно вязкий сироп, а воздух будто наэлектризовался от незримого напряжения. Прототип опять же закинул Игрушку в комнату, но в другую — на этот раз куда более унылую и безнадёжную. Здесь не было ни вентиляционных отсеков, ни каких‑либо других лазеек: голые стены, тусклая лампа под потолком да старая скрипучая кровать. Игрок устроился на ней, тяжело опустился, сгорбился. Он вздохнул глубоко, прерывисто — в груди будто что‑то сдавило. В голове крутился один и тот же вопрос: почему Бог сейчас так безразлично ведёт себя по отношению к нему? Это ранило, вызывало глухую обиду. Из‑за этого он скрестил руки на груди, словно пытаясь отгородиться от всего мира, и отвёл обиженный взгляд в пол, уставившись в одну точку, будто там мог найти ответы. Прототип сейчас был занят другими делами — где‑то в глубине своих холодных, стерильных лабораторий. Он сидел перед рядами мерцающих мониторов, пальцы порхали над клавиатурами, а экраны показывали сложные схемы и графики. Он настраивал разум Игрока через компьютеры, корректировал алгоритмы, калибровал чипы — скрупулёзно, методично, как ювелир, доводящий механизм до совершенства. Каждая настройка, каждый бит данных должны были гарантировать, что Игрок будет работать строго по его схеме, без отклонений и самоволия. У цветных игрушек‑друзей сейчас была небольшая паника — они сбились в тесный кружок в укромном углу убежища, перешёптывались, нервно поглядывая друг на друга. В воздухе витал вопрос, который никто не решался произнести вслух: что тот имел в виду под «скоро настанет момент»? Неужели это реально будет мёртвый конец? От этой мысли по спине пробегал холодок, а сердце сжималось от тревоги. Кисси, стараясь сохранять спокойствие, аккуратно обрабатывала и перематывала Мамочке руку бинтом. Движения её были бережными, почти нежными. Она смачивала ткань в антисептике, прикладывала к ране, затем туго, но осторожно затягивала бинт, чтобы немного остановить кровотечение и хоть как‑то помочь исцелиться. Да, это не быстро заживёт — рана была глубокой, — но хоть чуть‑чуть поможет. Мамочка тихо стонала, но терпела, благодарно кивая подруге. Прошло 1–2 дня, ничего не произошло — дни тянулись монотонно, тягуче, как будто сама реальность замерла в ожидании. Всё было спокойно, слишком спокойно, словно перед бурей. Тишина давила, заставляла вздрагивать от каждого шороха. Всё было спокойно до одного момента… Вдруг в убежище всё затряслось — стены заходили ходуном, пол под ногами дрогнул и пошёл волнами. Свет стал мигать, бросая резкие тени по углам, лампы трещали, мерцали, то вспыхивая, то угасая. Это заставило игрушек, что скрывались там, запаниковать: они вскакивали, метались, не понимая, что происходит. Инстинкт самосохранения взял верх — все бросились к выходам, покидая убежище. Но вот незадача: в панике они разбежались в разные стороны, теряя друг друга из виду, из‑за чего разделились на группы: Кисси с Поппи, прижавшись друг к другу, побежали в один коридор, остальные — кто куда, растерянные и напуганные. Мамочка убежала от этого проклятого места, ноги сами несли её прочь, подальше от опасности. Она остановилась лишь на мгновение, повернулась и посмотрела туда, откуда она убежала, — тёмный проход, из которого доносились странные звуки. На секунду она почувствовала себя в безопасности, перевела дух, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Однако позади неё неожиданно послышался голосок, вкрадчивый и насмешливый, который произнёс: — Не хочешь сыграть в одну игру? Мамочка резко обернулась — кровь застыла в жилах. Перед ней стоял Игрок, ухмыляясь, с холодным блеском в глазах. Она его так ненавидела теперь — сильнее, чем когда-либо. Эта ненависть жгла изнутри, затмевала разум. Ну, хотя раньше она тоже его недолюбливала, но сейчас это чувство достигло апогея. Не раздумывая, она набросилась на него со вскрикиванием: — Ты!.. Чёртов человек! Если бы тебя не было, всё было бы лучше! Игрок усмехнулся — эта усмешка была такой спокойной, такой уверенной, что заставила её на мгновение замереть, удивиться. Но ярость тут же вспыхнула с новой силой, и она всё сильнее и сильнее его удушивала, вцепившись в горло. А тот, даже в такой ситуации, ответил спокойно, почти насмешливо: — Прежде чем пытаться меня убить, познакомься с моим Богом. Он — не просто сила, он — сама воля, что решает судьбы. Лишь ему подвластно решать, жить тебе или умереть, страдать или обрести покой. Ты — ничто перед ним Мамочка была в шоке — слова Игрока прозвучали как бред сумасшедшего. Она слегка ослабила хватку, недоверчиво глядя на него, но потом снова усилила давление, вскрикивая с отчаянием и гневом: — Ты не можешь назвать его Богом! Это всего лишь машина! Внезапный голос Прототипа заставил её напугаться — он прозвучал откуда-то сверху, холодный, властный, будто из ниоткуда: — Кто вообще придумал это? Неужели ты так хочешь испортить моё новое творение? Прототип усмехается — эта усмешка была слышна в интонации, в самой атмосфере вокруг. Мамочке пришлось отпустить Игрока и отступать назад, шаг за шагом, пока не упёрлась в стену — тупик. Вот невезуха! Игрок, жаждуя кровопролития и смертей, с искрой безумной радости в глазах, сказал, растягивая слова: — Позвольте, и я распилю её на кусочки! — Он уже достал свои механические руки — жуткие конструкции в виде пилы и шокера — из своей спины, с тихим жужжанием механизмов. — Разве не прекрасны эти крики о помощи? Прототип, наблюдая за происходящим с холодным интересом, произнёс коротко и властно: — Делай. Игрок с счастливым, почти детским взглядом посмотрел на Мамочку. В его глазах не было ни капли сожаления — только восторг от предстоящей расправы. Резко ударив её шокером — разряд пронёсся по телу, парализуя мышцы, — он тотчас же распилил её по частям: голову, ноги, руки, тело пополам. Ахх… Бедный парень, он не понимает больше ничего, кроме кровопролитий и смертей, его разум помутнён, подчинён чужой воле. Потом он ушёл, оставив части тела Мамочки лежать там, медленно пропитывая пол тёмной жидкостью, гнить под тусклым светом одинокой лампы. Игрок шёл довольный обратно в ту часть, где он обычно «обитает» теперь, — в лабораторию. На нём было много сладкой крови, капли стекали по рукам, пачкали одежду, но ему это очень нравилось. Он облизнул губы, вдыхая металлический запах, и улыбнулся. Как же это выглядело сладко для него… Ему это очень нравилось — быть такой мразью, ощущать власть, видеть страх и боль. Через время на то же место прибежали остальные — Кисси, Поппи, Доуи и Хагги. Они собрались после этого хаоса, тяжело дыша, оглядываясь по сторонам. И ахнули, увидев окровавленные части тела одной из игрушек… Картина была настолько мерзкой, что у Кисси подкосились ноги, а Поппи закрыла рот рукой, сдерживая рвоту. Кисси и Поппи не могли сдержать своих слёз — слёзы катились по щекам, смешивались с пылью и грязью. Их, так скажем, подруга была распилена на части, и это выглядело так подло, так чудовищно со стороны бывшего их союзника. Доуи и Хагги ничего не могли вымолвить — они стояли молча, сжимая кулаки, глядя на жуткое зрелище. В их глазах читалась решимость: нужно избавиться от Игрока, и как можно быстрее