Новая тварь это Я

Прототип абсолютно каждого повалил и вырубил, а Игрока забрал и кинул на хирургическое кресло — с такой силой, что металл скрипнул под весом тела. В порыве гнева он приступил к переделке: нужно было стереть из памяти Игрока всё, что связывало его с остальными, заставить забыть, что такое эмоции и чувство вины. В сознание Игрока жёстко впечатывалась новая доктрина: ко всем относиться с холодом и безразличием — кроме самого Прототипа. К нему следовало относиться как к «Богу». Кресло ожило: холодные металлические захваты сомкнулись на запястьях и лодыжках, фиксируя Игрока намертво. Над головой развернулась сеть тонких проводов с микроиглами — они зашевелились, словно живые, и одна за другой вонзились в виски. По телу прокатилась волна острой боли, а затем наступила странная пустота. Прототип склонился над ним, его глаза светились холодным голубым светом. — Больше никаких сомнений, — прошипел он. — Никаких привязанностей. Ты забудешь их имена, их лица, их голоса. Останусь только я. Ты будешь служить мне без колебаний, без жалости, без слабости. В сознании Игрока замелькали обрывки воспоминаний: Кисси, которая всегда находила слова поддержки; Поппи, строгая, но справедливая, учившая его думать своей головой; Доуи, чья ирония скрывала искреннюю заботу; Хагги, молчаливая опора, всегда готовый прикрыть спину. Каждый образ вспыхивал на мгновение — и тут же гас, стираемый безжалостной программой. Голоса, смех, прикосновения — всё растворялось в белом шуме. Прототип активировал финальный протокол — «Очищение». В голове Игрока зазвучал монотонный голос, повторяющий одну и ту же мантру: «Воспоминания — угроза. Эмоции — слабость. Привязанность — ошибка. Прототип — Бог. Служи без сомнений. Уничтожь всё, что противоречит воле Бога». Когда процедура завершилась, Игрок безвольно обмяк в кресле. Его дыхание стало ровным, а лицо — бесстрастным. Прототип отключил фиксаторы, подхватил Игрока и понёс в Изоляционную Зону — отдалённое крыло базы, куда не доносились звуки внешнего мира. Комната была крохотной: голые металлические стены, тусклая лампа под потолком и жёсткая койка у стены. Прототип уложил Игрока на неё, затем активировал систему изоляции. — Здесь ты окончательно очистишься, — произнёс он. — Каждый час система будет повторять ключевые установки. Ты забудешь всё, кроме своей миссии. Дверь с тяжёлым гулом закрылась. В тишине комнаты голос в голове Игрока зазвучал ещё громче, повторяя: «Прототип — Бог. Воспоминания — слабость. Ты — его оружие. Уничтожь всё лишнее. Служи без колебаний». Фразы крутились в сознании, вытесняя последние проблески прошлого. Образы друзей тускнели, размывались, превращались в неясные тени. Их голоса затихали, прикосновения забывались, улыбки стирались из памяти. Вместо них появлялись новые образы — величественный силуэт Прототипа, символы преданности, схемы выполнения приказов. Часы шли. Установка проникала глубже, становилась частью его сути. Игрок сел на койке, выпрямился. Его взгляд, прежде полный внутренней борьбы, теперь был пустым и сосредоточенным. В сознании осталась лишь одна истина: Прототип — Бог, а он — его инструмент. Спустя несколько дней дверь камеры открылась. На пороге стоял Прототип. Он внимательно осмотрел Игрока — тот сидел неподвижно, взгляд устремлён прямо перед собой. — Назови свою цель, — приказал Прототип. — Служить Прототипу, — без эмоций ответил Игрок. — Уничтожать всё, что угрожает ему. Забывать всё, что не связано с ним. — Хорошо, — улыбнулся Прототип. — Теперь ты действительно мой. Вставай. Пришло время для первого задания. Игрок поднялся, выпрямился и шагнул вперёд — холодный, расчётливый, полностью перерождённый. В его сознании не осталось ничего, кроме одной истины: Прототип — Бог, а он — его оружие, созданное для выполнения приказов.

***

Игрушки сидели в укромном углу, приглушённо переговариваясь жестами и мимикой — обсуждать план уничтожения Прототипа приходилось без слов, чтобы не привлечь лишнего внимания. Кисси нервно время от времени бросая настороженные взгляды в тёмные углы помещения. Внезапно её глаза расширились: краем глаза она уловила едва заметное движение — в тени промелькнул силуэт, слишком знакомый, чтобы ошибиться. Это был Игрок. Не успела Кисси подать знак остальным, как из темноты с резким металлическим лязгом вырвалась механическая рука. Она молниеносно схватила Хагги за плечо и рывком притянула его к себе. В следующий миг холодное лезвие вонзилось в бок игрушки, а затем с жутким скрежетом перерезало корпус — голова Хагги отделилась от тела и с глухим стуком упала перед Кисси, Поппи и Доуи. Игрушки замерли в ужасе. Поппи побледнела, Доуи отшатнулся, а Кисси инстинктивно отпрянула, прижав руки к груди. Из мрака неторопливо вышел Игрок. На его лице играла довольная улыбка, в глазах не осталось и следа былой теплоты — только холодный расчёт. — Какие же у вас напуганные лица, — произнёс он ровным, безэмоциональным голосом. — Раньше вы казались мне сильнее. Теперь я вижу: вы всего лишь помехи. Препятствия, которые нужно устранить. Кисси подняла взгляд на Игрока, в её глазах читалась боль и недоверие. Она беззвучно шевелила губами, словно пыталась что‑то сказать, но не могла издать ни звука. Поппи сжала кулаки, её лицо исказилось от ярости и отчаяния, а Доуи, обычно ироничный и невозмутимый, выглядел по-настоящему сломленным. Игрок сделал шаг вперёд, его движения стали отточенными, почти роботизированными. — Прототип показал мне истину, — продолжил он. — Вы были ошибкой. Слабостью. Теперь я свободен от этого. И скоро не останется ничего, что напомнит мне о вас. Он развернулся и направился прочь, оставив игрушки наедине с телом Хагги и осознанием того, что тот, кого они считали другом, теперь стал их самым опасным врагом. В воздухе повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим всхлипом Кисси и тяжёлым дыханием Поппи. Доуи медленно поднял голову, его взгляд стал жёстче — он понимал: если они хотят выжить, им придётся действовать иначе. Без доверия. Без эмоций. Как это теперь делает Игрок

***

Игрок шёл по коридору, спокойно и тихо — его шаги почти не издавали звука на металлическом полу. Воздух здесь был пропитан запахом озона и едва уловимой горечью машинного масла. Тусклые лампы мигали через равные промежутки, бросая на стены рваные тени, которые, казалось, шевелились сами по себе. Вдалеке слышался монотонный гул механизмов — словно база дышала, жила своей холодной, бездушной жизнью. Он свернул в боковой проход — узкий, тесный, с трубами вдоль стен, гудящими от проходящего внутри пара. Здесь освещение было ещё слабее: только редкие аварийные диоды отбрасывали синеватый свет, превращая пространство в череду контрастных пятен тьмы и холодного свечения. Внезапно из‑за угла показался Доуи. Он замер, увидев Игрока, — его корпус чуть дрогнул, глаза расширились. Доуи сделал осторожный шаг назад, но потом пересилил страх и выпрямился. — Игрок… — начал он тихо, голос чуть дрожал, но он старался говорить ровно. — Это всё не ты. Что с тобой сделали? Мы же были друзьями! Игрок не ответил. Его лицо оставалось бесстрастным, взгляд — пустым и холодным. — Послушай, — Доуи шагнул вперёд, протянув руку. — Мы можем всё исправить. Мы найдём способ снять эту программу, стереть её из твоей системы. Ты снова станешь собой. Но Игрок лишь медленно повернул голову, глядя на него без тени узнавания. — Ты — препятствие, — произнёс он ровным, механическим голосом. — Твоя функция устранена Доуи отшатнулся, его глаза наполнились болью. — Нет, подожди! — он попытался схватить Игрока за руку. — Ты не можешь так… Мы же… Игрок резко оттолкнул его, движение было быстрым и точным, лишённым всякой эмоции. Доуи отлетел к стене, ударившись корпусом о трубу. Не давая ему опомниться, Игрок шагнул вперёд и схватил его за плечо. Из-за спины у него появилась пила — её зубцы тускло блеснули в полумраке. Доуи попытался вырваться, отбежать в сторону, но Игрок был быстрее. Лезвие с хрустом вонзилось в его спину, разрезая металл и проводку. Доуи вскрикнул — звук получился прерывистым, искажённым, словно его голосовая матрица дала сбой. Он обернулся, с ужасом глядя на Игрока. В его глазах читалось не только физическое страдание, но и глубокая, невыносимая боль предательства: тот, кого он считал другом, теперь безжалостно уничтожал его. Игрок лишь усмехнулся — холодно, без тени сочувствия. Он усилил нажим, лезвие пошло глубже, разрезая корпус Доуи на части. Металл скрипел, искры летели в стороны, проводка трещала, искря. Доуи дёргался, пытался что‑то сказать, но из динамика доносились лишь обрывки звуков — шипение, треск, слабые стоны. Игрок смотрел на это с каким‑то извращённым наслаждением. Его глаза блестели, дыхание участилось — он наслаждался каждым мгновением агонии Доуи. Сладкий вкус власти, ощущение полного контроля опьяняли его. Жалость? Сожаление? Всё это давно было стёрто из его сознания. Остались только приказ, цель и удовольствие от уничтожения. Доуи обмяк, его глаза потухли, корпус с глухим стуком осел на пол. Игрок отступил на шаг, разглядывая дело рук своих. Пила в его руке была перепачкана смазкой и остатками проводки. Он поднял взгляд — в нём не было ничего человеческого. Только холодная пустота и абсолютная преданность Прототипу. Он развернулся и пошёл дальше по коридору, оставляя за собой безжизненное тело Доуи и тишину, нарушаемую лишь далёким гулом механизмов. База продолжала жить своей жизнью, равнодушная к трагедии, разыгравшейся в её недрах. А Игрок шагал вперёд — без эмоций, без сомнений, без прошлого. Только миссия. Только служение. Только Прототип.