Новая тварь это Я

Игрок вёл Кисси по извилистым коридорам, стены которых словно давили на него со всех сторон. В воздухе витала тяжесть — не только физическая, но и душевная. Каждый шаг отдавался глухим эхом, будто сам замок осуждал его за то, что он собирался сделать. — Остановись здесь, — произнёс Игрок глухо, указывая на небольшую дверь в стене. Она выглядела древней, покрытой паутиной трещин, но замок на ней был новым — холодным, металлическим, безжалостным. Кисси молча посмотрела на него. В её глазах больше не было страха — только горькое понимание. Она не сопротивлялась, когда он осторожно, почти бережно подтолкнул её внутрь. — Я не могу тебя убить, — сказал Игрок, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Но и оставить на свободе не имею права. Он закрыл дверь и повернул ключ в замке. Звук щелчка прозвучал как приговор. Игрок замер на мгновение, сжимая в руке ключ, затем резко развернулся и зашагал прочь, стараясь заглушить голос совести, который снова начал пробуждаться. Поиски Поппи не заняли много времени. Она попалась в одну из старых ловушек — массивную металлическую клетку, которая рухнула с потолка, едва Поппи переступила порог заброшенного зала. Она пыталась выбраться, дёргала прутья, но те даже не дрогнули. — Игрок! — её голос дрожал, но не от страха, а от ярости. — Ты же знаешь, что это неправильно! Ты не такой! Игрок молча подошёл, ухватился за решётку и поднял клетку вместе с Поппи. Она вскрикнула, вцепилась в прутья, но он лишь крепче сжал хватку и двинулся к залу Прототипа. Когда Игрок вошёл, волоча за собой клетку с Поппи, Бог медленно поднял голову. Его глаза сверкнули холодным, нечеловеческим светом. — Ты справился быстрее, чем я ожидал, — произнёс он бесстрастно. — Поставь её здесь. И оставь нас. Мне нужно поговорить с ней наедине. Игрок опустил клетку на каменный пол. Он бросил на неё короткий взгляд — в нём на мгновение промелькнуло что‑то живое, почти человеческое, — затем молча развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой массивную дверь. Как только шаги Игрока затихли в коридоре, Прототип медленно подошёл к клетке. Он не торопился — каждое его движение было наполнено холодной, расчётливой силой. Наклонился, изучая Поппи, словно редкую диковинку. — Итак, — его голос звучал мягко, но от этого становилось только страшнее, — ты всё ещё веришь, что можешь что‑то изменить? Что сможешь достучаться до него? Поппи подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было страха, только упрямая решимость. — Да, — ответила она твёрдо. — Потому что он не машина. Он человек. И где‑то внутри он помнит, кто он на самом деле. Прототип тихо рассмеялся — звук был похож на скрежет металла по стеклу. — О, как трогательно. Ты цепляешься за иллюзии. Он давно перестал быть человеком. Я переписал его сущность. Изменил его волю. Он — моё творение, моё оружие. И он будет делать то, что я скажу, до самого конца. — Он помнит, — возразила Поппи. — Помнит друзей. Помнит боль. Помнит, каково это — чувствовать. И однажды это проснётся в нём. Прототип на мгновение замер, затем его лицо исказила странная улыбка — не злая, а скорее… заинтересованная. — Интересно, — протянул он. — Ты веришь в его человечность сильнее, чем он сам. Он выпрямился во весь рост, возвышаясь над клеткой, и его голос стал жёстче: — Но ты ошибаешься в одном. Я не просто «зло», как ты, вероятно, меня видишь. Я — архитектор нового мира. Мира без слабости, без жалости, без сомнений. Игрок — первый камень в его фундаменте. А вы… вы — необходимые жертвы на пути к совершенству. Поппи сжала кулаки, её голос зазвучал громче: — А мы — расходный материал? Ты не создаёшь новый мир. Ты убиваешь старый. И взамен строишь тюрьму для всех, кто в ней окажется. Прототип склонился к ней снова, его глаза сверкнули холодным огнём: — Старый мир был гнилым. Слабым. Он заслужил гибель. А новый… новый будет безупречным. И ты, маленькая идеалистка, либо станешь его частью, либо обратишься в пыль под его колёсами. Выбор за тобой. В зале повисла тяжёлая тишина. Поппи смотрела на Прототипа, не отводя взгляда. В её глазах читалась непокорность — та самая искра, которую не могли погасить ни страх, ни угрозы. — Я отказываюсь в этом участвовать! Я смогу его переубедить, он ещё тот человек, которого я знаю. А за дверью, в тёмном коридоре, Игрок стоял, прислонившись к стене. Он слышал каждое слово. В его груди что‑то сжималось — будто ржавые цепи, сковывавшие его душу, начали трещать под напором пробуждающихся чувств. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить голос Прототипа и прислушаться к другому голосу — тому, что шептал о дружбе, о верности, о том, что значит быть человеком… Игрок стоял, прислонившись к стене, и дышал прерывисто, будто после долгого бега сквозь тьму — каждый вдох давался с трудом, словно воздух сгустился, стал вязким и отравленным. Слова Поппи эхом отдавались в голове — они проникали сквозь толщу льда, сковывающего его сознание, царапали что‑то глубоко внутри, давно забытое, но ещё живое, будто оголённый нерв, который никак не заживёт. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была слабой, почти незаметной, но она напомнила ему о реальности — о том, что он всё ещё чувствует, всё ещё существует не только как инструмент в руках Прототипа. В этот миг он ощутил себя крошечной искрой в бескрайней ледяной пустоте, где нет ни времени, ни света, ни надежды. «Он переписал его сущность… Изменил его волю…» — эти слова звучали в ушах, но теперь к ним примешивалось что‑то ещё: голоса. Не те, что раньше нашептывали о мести и ненависти, а другие — тёплые, живые, будто доносившиеся из далёкого, почти забытого мира. — Помнишь, как ты пытался помочь нам? — прошептал первый голос, словно ветерок, коснувшийся щеки. — Ты всегда находил выход из любой ситуации… — добавил второй, полный тихой веры. — Ты помогал нам исцелиться, если мы были ранены… — прозвучал третий, мягкий и благодарный. Игрок затряс головой, пытаясь отогнать видения, но они не исчезали — наоборот, становились ярче, обретали плоть и кровь. Перед глазами всплывали картинки: смех, который когда‑то согревал душу, объятия, дарившие ощущение дома, клятвы, которые он когда‑то давал с полной искренностью. И Кисси… её глаза, полные понимания, даже когда он поступал с ней жестоко. Она не говорила ни слова, но её молчание было громче любых упрёков — оно ранило глубже, чем самые жестокие слова. Он резко оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд — к двери, за которой шёл разговор. Но остановился. В груди что‑то сжалось, будто ледяная рука сжала сердце. «А если Поппи права? Если я ещё не потерян?» — мысль промелькнула, как вспышка света во тьме, слабая, но обжигающая. В этот момент дверь распахнулась, и Прототип вышел в коридор. Его взгляд, холодный и проницательный, тут же остановился на Игроке. В нём не было ни гнева, ни раздражения — только расчётливая пустота, от которой по спине пробежал ледяной озноб. — Ты подслушивал, — не спросил, а констатировал он. — И, судя по выражению твоего лица, в тебе снова пробуждаются ненужные эмоции. Игрок не ответил. Он просто стоял и смотрел на Прототипа, чувствуя, как внутри него идёт борьба — между тем, кем он стал, и тем, кем был когда‑то. В груди клокотала буря: воспоминания рвались наружу, голоса друзей звали его обратно, а где‑то глубоко, под толщей льда, билась искра чего‑то настоящего. Прототип медленно приблизился. Его голос стал мягче, но в этой мягкости таилась угроза, словно за ласковыми словами скрывался клинок: — Я вижу, что ты колеблешься. Это слабость. Но я могу помочь тебе. Хочешь забыть всё? Забыть боль, сомнения, голоса, которые шепчут тебе о прошлом? Я могу стереть это. Навсегда. Он протянул руку, и в его глазах сверкнуло что‑то гипнотическое, почти завораживающее — словно бездонная пропасть, манящая упасть в неё и раствориться. Голоса друзей — Мамочки, Хагги, Доуи — зазвучали громче, отчаянно пытаясь его остановить: — Не делай этого! Ты потеряешь себя! — Вспомни, кто ты! — Мы верим в тебя! Послышался голос Поппи позади Прототипа: — Не соглашайся… Прошу… — голос её был грустным и отчаянным, понимающим, что она теряет что‑то навсегда. Но Игрок уже не слышал ничего. Его глаза заблестели от облегчения, от надежды на покой — на тишину, которая избавит его от этой вечной борьбы. Он медленно поднял взгляд на Прототипа и, сжимая руки в кулаки так, что костяшки побелели, хрипло произнёс: — Да! Прототип без колебаний схватил его за предплечье — не взял, а вонзил в него свою острую руку, словно клинок, проникающий в самую суть. Голос Поппи донёсся, как последний крик в пустоте: — Нет!.. Игрок быстро потерял сознание, но он не умер — это был лишь этап всей процедуры, способ вырубить его надолго. Прототип сделал всё, чтобы тот абсолютно ничего не помнил. Даже если в голове что‑то будет всплывать, какие‑нибудь обрывки воспоминаний, они тут же растворятся, как дым на ветру. Спустя много часов Игрок открыл глаза. Он привстал со своего места — он был в той же камере, но у него в голове осталась одна мысль, упрямая и настойчивая, даже после процедуры. Она звучала так: «Что лежит за документом на том столе?» Он подошёл к столу, но тут рука Прототипа резко оттащила его назад. — Не стоит совать свой нос не в своё дело, — холодно произнёс Прототип. Он выпустил его из камеры и добавил: — Убей Кисси. Игрок помотал головой — это означало «нет»: — Я не хочу. — Я тебя полностью разума и свободы лишу. Иди и убей её! — голос Прототипа звучал безжалостно, без намёка на компромисс. Как бы он ни хотел сопротивляться, он пошёл. Не потому, что помнил, кто это такая, — он просто больше ничего не хотел, ничего не чувствовал. Бедный, опустошённый, лишённый воли. Игрок открыл замок на двери и вошёл в комнату. Кисси даже не соизволила посмотреть на этого предателя. Он тоже с недовольным лицом схватил её своими механическими руками и просто разорвал на части. В глазах виделся нечеловеческий азарт, на него брызнула кровь — много крови. Он улыбнулся, будто сходил с ума от этого зрелища, затем, странно рассмеявшись над мёртвым телом Кисси, сказал: — Спокойной ночи тебе. Пускай в новом мире Бог сделает из тебя хоть какой‑нибудь памятник. — Он снова рассмеялся и ушёл, оставляя за собой лишь тишину и запах смерти. *** Фабрика опустела. Везде всё затихло — никто больше не прячется за углами, никто не пытается выбраться или придумать план против Прототипа. Тишина стала осязаемой, давящей, словно могильная плита. Игрок спокойно сидел на койке в какой‑то зоне, где не было ни души, только он. С его лба стекала алая кровь, частицы лица немного двигались, раскрывались и закрывались, словно живые, но без всякой осмысленности. Глаза его были пустыми, только идеально белые зрачки горели холодным, неестественным светом. Натянутая улыбка, словно пришитая, застыла на лице. Он слегка подрагивал, будто сломанная кукла, которую забыли завести. Тяжёлая рука Прототипа опустилась на его плечо — не просто легла, а вцепилась, впиваясь пальцами так, что металл протезов слегка процарапал поверхность кожи. От прикосновения по телу Игрока пробежала судорога, но он не дёрнулся, не попытался отстраниться. Его мышцы будто окаменели, а сознание погрузилось в вязкую, беспросветную пустоту. Прототип склонился к нему, почти касаясь уха, и произнёс — негромко, но с отчётливой интонацией триумфатора: — Видишь? Теперь ты — идеальный инструмент. Больше никаких сомнений, никаких воспоминаний, никакой слабости. Ты — то, что я создал. Его пальцы на плече Игрока сжались сильнее, будто клеймя, утверждая своё право собственности. В этом жесте не было ни теплоты, ни участия — только холодная, расчётливая власть, окончательное закрепление победы над тем, что когда‑то было личностью. Игрок не ответил. Он даже не моргнул. Его взгляд оставался устремлённым в одну точку — в пустоту перед собой, где больше не было ни образов, ни чувств, ни прошлого. Лишь бесконечная серая пелена, в которой он теперь существовал — без воли, без памяти, без надежды. Рука Прототипа ещё несколько мгновений оставалась на его плече, словно проверяя, насколько глубоко проникло изменение, насколько необратимо то, что он сотворил. Затем он медленно отпустил, оставив после себя едва заметные следы — не столько на коже, сколько в самой сути того, что раньше было человеком. Теперь он — новая игрушка Прототипа на этой фабрике, лишённая чувств, жалости, свободы. Он навсегда заперт здесь. Бог не позволит ему уйти с этого места или умереть. И только тогда до него дошла одна мысль — простая, страшная, окончательная: «Новая тварь — это я».