девятая жизнь

      есть в этой истории одна деталь, о которой я стараюсь не думать, когда беззаботно валяюсь на тёплых коленках или когда Чонгук чешет меня за ухом, бормоча что-то ласковое.       я их обманываю.       семерых парней, которые с такими большими глазами, с таким благоговением смотрят на меня, составляют график по уходу за мной и строят теперь свою жизнь, отталкиваясь от моей.       это смешно, если подумать. я — Кан Мирэ, бездомная девушка без гроша за душой, без единого человека, который хватился бы меня, если я вдруг исчезну, — стала центром их вселенной. они спорят, кто будет кормить меня завтра утром. они покупают мне игрушки и лежанки. они ищут, где меня пристроить на время тура, чтобы я не скучала.       а я? я просто мяукаю и трусь о ноги.       совсем ничего не говорю. ничего не объясняю. позволяю им думать, что я — обычная бездомная кошка, которой повезло.       и вот это «повезло» сидит у меня под рёбрами и царапается изнутри.       есть разные варианты. их, по сути, три. я уже вторую неделю их перебираю, с тех пор как Намджун позволил мне остаться. с тех пор как они начали вплетать меня в свою жизнь так плотно, что я перестала понимать, где заканчивается игра и начинается правда.       раньше, когда я жила на улице, всё было проще. выживание не оставляет времени на рефлексию. там есть только сегодня, только сейчас, только эта минута — найдёшь ли ты еду, тёплое место, не прогонят ли тебя. там некогда думать о совести.       а здесь — здесь тихо. здесь тепло. здесь есть время думать. и мысли эти — хуже любого холода.       вариант первый: остаться.       самый лёгкий. самый желанный. самый трусливый.       просто жить дальше. принимать их заботу, мурчать на коленках, есть курицу, которую щедро подсовывает Джин, терпеть бесконечные фотосессии Тэхёна, засыпать под бормотание Чонгука. делать вид, что я — кошка. обычная кошка.       ничего не говорить. не объяснять. не признаваться.       я представляю себе это будущее. оно такое тёплое, такое уютное, такое... невозможное.       утро начинается с того, что Чимин приносит мне завтрак, хотя по графику сегодня не его очередь. Джин ворчит, но всё равно подкладывает лучший кусочек. Хосок чешет за ухом и рассказывает про свои планы на день. Тэхён таскает за собой по всему дому, потому что «она должна быть в каждом кадре». Юнги молча подвигается, освобождая место на диване. Намджун читает вслух какие-то статьи, и я слушаю его голос, даже когда не понимаю ни слова. Чонгук по ночам притягивает меня к себе и перед тем, как заснуть, рассказывает самые сокровенные тайны.       это будущее пахнет кофе и уютом. оно пахнет домом.       проблема: совесть.       эта гадина не спит по ночам. она царапается изнутри острыми когтями и шепчет: «они же хорошие. они тебя любят. а ты? ты просто пользуешься».       я вспоминаю бабушку. она говорила что-то на этот счёт: «люди, которые становятся кошками, должны быть честными людьми. иначе дар уйдёт». я тогда не понимала, что она имела в виду. думала, речь о воровстве, о том, чтобы не использовать способность во вред.       а теперь понимаю. речь была об этом. о том, чтобы не врать тем, кто тебя любит.       и ещё одна проблема: вдруг они узнают сами? вдруг я превращусь во сне, а кто-то зайдёт в комнату? вдруг ляпну что-нибудь по-человечески, когда они рядом? вдруг Юнги, который вечно смотрит слишком внимательно, однажды сложит два и два?       я вспоминаю его взгляд. тот самый, когда он сидел на полу и говорил про тайны, своё отношение к ним. он не знает, не может знать. однако же он чувствует. такие, как Юнги, всегда чувствуют.       что тогда будет, если почувствуют? как они посмотрят на меня? с ужасом? с отвращением? с жалостью?       я не знаю. и мне очень страшно.       вариант второй: уйти ночью.       нужно исчезнуть. дождаться, пока дом уснёт, проскользнуть в приоткрытое окно — Джин оставляет его проветривать, я видела — и раствориться в темноте.       никто не заметит до утра. утром они будут искать, звать, обыскивать углы. а потом — тур. у них будет тур через две недели. концерты, перелёты, отели, тысячи лиц. они забудут. обязательно забудут.       забудут?       я пытаюсь в это поверить. пытаюсь убедить себя, что кошка — не человек, что горевать по животному легче, что у них будет столько дел, что они просто не успеют думать.       но перед глазами всплывают навязчивые картинки.       Гук просыпается утром и тянется рукой к подушке, где я обычно лежу. пусто. он сначала не понимает, трёт глаза, думает, что я спряталась под одеяло. потом начинает искать. заглядывает под кровать, под стол, в шкаф. зовёт: «Красавица? киса?» голос сначала спокойный, потом тревожный.       Чимин выбегает в коридор, слышит, что Чонгук кого-то зовёт. присоединяется. они обходят всю комнату, потом вторую, потом гостиную, кухню. Тэхён просыпается от шума, вылезает лохматый, спрашивает: «чего вы?», а когда узнаёт — бежит на улицу, прямо в пижаме, потому что ему плевать.       Хосок, солнышко Хосок, звонит родителям и говорит: «не надо готовиться, мам и пап, она не приедет». Джин убирает мою миску в шкаф и долго стоит перед открытой дверцей, глядя в пустоту. Намджун обзванивает соседей, спрашивает, не видели ли рыжую кошку. Юнги молча сидит на диване, и по его лицу ничего не понятно, но он почему-то сжимает в руке мою игрушку — ту самую мышку, которую я так и не научилась ловить.       а через две недели у них тур. и они уезжают, так и не узнав, что со мной случилось.       я представляю, как Чонгук выходит на сцену и улыбается тысячам людей, а внутри у него пустота. как Чимин забывает слова, потому что думает о другом. как Тэхён в перерывах между выступлениями листает фото в телефоне — мои фото.       нет. не могу.       я была на улице. я знаю, что значит быть одной. я не хочу, чтобы они чувствовали это. даже если они забудут — а они забудут, люди всегда забывают, — эти первые дни будут невыносимы.       а я буду где-то там, во мраке, и буду знать, что сделала им больно.       вариант третий: уйти, когда они отправят меня к семье Хосока.       самый хитрый. самый безопасный. самый, пожалуй, подлый.       они уедут в тур через две недели. перед этим Хосок отвезёт меня к своим родителям. я уже слышала, как он говорит по телефону: «мам, она очень спокойная, не доставит хлопот». его мама печёт пирожки, у них сад, они хорошие люди.       я поживу у них пару дней. сделаю вид, что мне хорошо. изучу территорию, запомню, где окна, где двери, в какое время они уходят в магазин. а потом... испарюсь.       уйду однажды утром, когда они будут заняты. кошки часто так делают, да? уходят гулять и не возвращаются. это естественно. это никого не удивит.       родители Хосока поищут немного, позвонят сыну, скажут: «сбежала, прости, мы не уследили». а он будет в туре. в другом городе, в другой стране. у него будут концерты, репетиции, встречи. он расстроится, конечно. но что поделать? кошка есть кошка. не человек же.       не человек.       вот именно. это их и спасёт. они будут думать, что я кошка. что я сделала то, что делают кошки — ушла, потому что захотела. потому что такова природа. в этом не будет их вины. не будет моей вины. просто... кошачьи дела.       этот вариант даёт им возможность отвлечься. они будут далеко, занятые, уставшие. у них будет меньше времени думать. меньше времени переживать. они переживут это проще, нежели если я исчезну прямо сейчас, у них на глазах.       и мне легче. не видеть их лиц. не слышать, как они зовут. не чувствовать, как их руки ищут меня в пустоте.       я представляю этот сценарий в деталях.       вот Хосок везёт меня в машине. я в переноске, которую они специально купили — дорогую, удобную, с мягкой подстилкой. он разговаривает со мной всю дорогу: «смотри, Красавица, это река Хан, а это уже пригород, а здесь будет заправка, ты не бойся, там вкусно кормят». я слушаю и делаю вид, что мне интересно.       вот дом Хосока. тёплый, уютный, пахнет пирожками. его мама — женщина с добрым лицом и мягкими руками — сразу берёт меня на руки и прижимает к груди. «какая хорошенькая, — говорит она. — точно такая, как ты рассказывал». я мурчу, потому что не мурчать нельзя. потому что она правда хорошая.       затем сад. я сижу на крыльце и смотрю на деревья. папа Хосока возится с какими-то растениями, иногда поглядывает на меня и улыбается. «не скучай, маленькая, — говорит он. — они скоро вернутся».       а я знаю, что вернутся. но не ко мне.       затем утро, когда я ухожу. я выбираю момент — они в магазине, окно открыто. спрыгиваю с подоконника, пробегаю через сад, проскальзываю в щель в заборе. и всё. меня нет.       они придут, увидят открытое окно, пустую лежанку. будут искать по двору, звать. потом позвонят сыну. он, наверное, замолчит на том конце провода. а потом скажет: «ничего, мам. она сама выбрала. кошки иногда так делают».       и они все будут полагать, что я выбрала свободу.       а я буду где-то там, в другом районе, в другом городе, и буду знать, что выбрала не свободу. выбрала трусость. выбрала не делать им больно.       хотя, о чём речь, с самого начала я уже причинила им боль.       я смотрю в окно на серое ноябрьское небо. облака ползут медленно, как мои мысли.       бабушка говорила, что у кошек девять жизней. я истратила восемь, наверное. на выживание, на улицу, на отчаяние. девятая — вот она. здесь, в этом доме, с этими людьми.       и я не знаю, как её прожить правильно.       я вспоминаю все свои жизни по кусочкам.       первая — детство, бабушка, тёплый дом. я ещё не знала, что такое одиночество.       вторая — школа, попытки дружить, первые превращения, страх, что кто-то узнает.       третья — смерть бабушки. самое тёмное время.       четвёртая — съёмная квартира, работа в кафе, иллюзия нормальной жизни.       пятая, шестая, седьмая, восьмая — улица. они слились в одну серую полосу холода, голода и отчаяния.       и девятая — с ними.       может, дело не в том, сколько у тебя жизней. может, дело в том, с кем ты их проживаешь?       я трусь мордой о холодное стекло и думаю: а что, если я имею право? право на этот дом, на эту любовь, на это тепло? что, если я заслужила свою девятую жизнь потому, что выжила в предыдущих восьми?       что, если остаться — это не трусость, а смелость? смелость принять то, что тебе дают, даже если ты боишься, что однажды это отнимут?       — о чем задумалась?       я поворачиваю голову. Чонгук стоит в дверях, лохматый, сонный, в своей любимой футболке с кусочками моей шерсти. он смотрит на меня и улыбается.       — ты тут с утра лежишь, даже не завтракала, — тот подходит ближе. — Джин-хён уже обижается, говорит, его специальная курица для тебя остыла.       он протягивает руку и гладит меня по голове. пальцы тёплые, чуть шершавые. знакомые до мурашек.       — пойдём есть, — Гук подхватывает меня на руки, прижимает к груди. — а потом будем смотреть что-нибудь глупое. Тэхён дораму какую-то нашёл, говорит, про кошек, представляешь?       я тычусь носом ему в шею. пахнет сном и чем-то родным.       если бы ты знал, Чонгук. если бы ты только знал, какие мысли у меня в голове, когда я лежу здесь.       — Красавица, — шепчет он, зарываясь носом мне в шерсть. — ты моя хорошая.       я закрываю глаза.       ладно. завтра. завтра я выберу. честно.