Кровь, что выбирает

Пир начался не с музыки. Он начался с шёпота. Западный зал был полон, но казался странно пустым. Лорды и послы соседних земель сидели за длинными столами, склоняясь друг к другу, перешёптываясь за кубками, украдкой поглядывая на трон. Взгляды скользили — ищущие, настороженные. Короля не было. Принца — тоже. Феликс сидел, словно на острие ножа. Он не мог найти себе места: то выпрямлялся слишком резко, то снова оседал на спинку кресла, сжимая пальцы на ткани одежды. Его дракон метался под кожей, тревожный, беспокойный, будто чувствовал надвигающуюся беду. Что-то происходило. Что-то было не так. Он снова и снова бросал взгляд на двери зала, каждый раз надеясь — сейчас. Вот сейчас они распахнутся, и Хенджин войдёт, как всегда: уверенно, шумно. Но двери оставались неподвижными. Надежда тончала с каждой минутой. Папа, сидевший рядом, ловил каждое движение сына. Он не касался его — только смотрел, мягко, поддерживающе, будто пытался удержать Феликса одним лишь взглядом. Но даже он чувствовал: тревога в ребёнке уже слишком глубока. И вдруг — шаги. Двери распахнулись. Феликс подался вперёд. В зал вошёл король. Один. У Феликса перехватило дыхание. Нет, этого не может быть. Хенджин бы не пропустил пир в свою честь. Никогда. Не после войны. Не после возвращения. Чан прошёл к трону спокойно, собранно, будто всё происходящее было частью тщательно продуманного плана. Он сел, и только тогда раздался его голос: — Пир объявляется открытым. Музыка заиграла, слуги задвигались, но напряжение никуда не исчезло. Лорды переглядывались, не скрывая недоумения. Отсутствие принца ощущалось почти физически — как пустое место, на которое слишком часто смотрят. Чонин приблизился склонившись к супругу. — Где он? — тихо спросил он. Король улыбнулся — вежливо, отстранённо. — Позже, — ответил он так же тихо. — Всё потом. Феликс не слышал этих слов, но он видел эту улыбку. И от неё по спине прошёл холод. Время тянулось мучительно медленно. Блюда сменяли друг друга, кубки наполнялись снова и снова, смех становился громче — и всё более фальшивым. Феликс почти не притронулся к еде. Его мысли были где угодно, но не здесь. Когда Чан поднялся с трона, зал снова притих. — Лорды и представители союзных земель, — произнёс он официально. — Сегодня я хочу объявить о важном событии для нашей династии. Феликс вздрогнул. Король посмотрел на него. Сердце Феликса сжалось. На мгновение он подумал, что не выдержит — что просто не услышит продолжения. Щёки предательски потеплели. Дядя, — мелькнуло в голове. — В следующем месяце состоится свадьба моего сына, — продолжил Чан. — И сына моего брата — Сынмина. Мир рухнул. Феликс едва удержался на ногах. Воздух будто исчез, зал расплылся перед глазами. Он не сразу понял смысл услышанного — слова не складывались, отказывались становиться реальностью. Что?.. Сынмин?.. Но… нет. Это ошибка. Так не бывает. Он с рождения был обещан Хенджину. Всегда. Все это знали. Феликс потряс головой, словно мог стряхнуть происходящее, но пустота внутри только росла. В ушах зазвенело. Он не слышал ни поздравлений, ни аплодисментов — только собственное дыхание, сбившееся, рваное. Его взгляд снова и снова возвращался к дверям. Вот сейчас. Сейчас он войдёт. Скажет, что всё это — глупая шутка. Что он заберёт его. Что всё будет хорошо. Но двери оставались закрытыми. — Сынмин, — произнёс король. Тот поднялся, всё ещё ошеломлённый. Этого не было в его планах. Он любил Феликса — как брата, как друга. Но не как супруга. Он знал: он не сможет дать ему того, что потребует от них корона. Он подошёл и сел рядом. Феликс этого даже не заметил. Его дракон был опустошён. Так же, как и он сам. Время утекало сквозь пальцы. Танец, слова, улыбки — всё происходило будто не с ним. Он двигался механически, отвечал отрывками, словно во сне, из которого невозможно проснуться. Пир продолжался. А внутри Феликса что-то окончательно треснуло.

***

Он не помнил, как дошёл до своих покоев. Коридоры тянулись бесконечно, лица стражи расплывались, шаги звучали глухо, будто он шёл не по камню, а по воде. Двери закрылись за его спиной — и тишина обрушилась сразу, оглушающая, жестокая. Он стоял посреди комнаты, не двигаясь. А потом — сломался. Феликс резко вдохнул, словно ему не хватало воздуха, и этот вдох сорвался всхлипом. Ноги подкосились, и он опустился на пол, не заботясь о дорогой ткани одежды. Пальцы вцепились в грудь, туда, где под кожей метался дракон. — Нет… — вырвалось хрипло. — Нет, нет, нет… Он не плакал сразу. Сначала пришла пустота — вязкая, холодная. А потом она треснула, и изнутри хлынуло всё сразу: страх, обида, предательство. — Ты даже не спросил… — прошептал Феликс, обращаясь в никуда. — Ты никогда не спрашивал… Он вспомнил взгляд отца — холодный, расчётливый. Не тот, что ищет, понимает, защищает. Тот, что оценивает, взвешивает, решает кто выгоднее. С кем сильнее союз. Кто удержит трон. И это не он —омега. Отец знал, что его сына никто не поддержит в роли короля. А Сынмин — тот, кем может управлять совет, в отличие от Хенджина, который с радостью спалил дотла бы всех «крыс» своего брата. Феликс сжал зубы, чувствуя, как внутри что-то надрывается. Его дракон зашевелился сильнее, царапаясь изнутри, будто хотел вырваться. — Я не вещь… — голос дрогнул. — Я не оружие… Комната наполнилась теплом. Сначала едва заметным — потом всё более ощутимым. Воздух задрожал, свечи затрепетали. Феликс согнулся, обхватывая себя руками. Его дракон просыпался не яростно, а отчаянно. Где ты? Почему ты не здесь? Почему ты позволил этому случиться? Мысли больше не были словами. Это был зов — древний, инстинктивный. Имя сорвалось с губ шёпотом: — Хенджин… Серебристая чешуя проступила на коже. Крылья болезненно рвались наружу, не находя выхода. Его дракон метался, чувствуя боль своего всадника, своего омеги. Феликс поднялся, шатаясь, подошёл к окну и распахнул его настежь. Ночной воздух ворвался в покои, холодный, резкий, но не остудил жар внутри. — Забери меня… — прошептал он, уже не сдерживая слёз. — Пожалуйста… Зов вырвался наружу. Это был зов дракона к дракону. К тому, кто был связан с ним с рождения. Феликс осел на колени у окна, обессиленный. Слёзы падали на камень, и каждая из них жгла, как пламя. — Я не хочу этого брака… — шёпот был едва слышен. — Я хочу тебя… И в тот самый миг, за много миль от дворца, в месте, пропитанном дымом, вином и фальшивыми стонами, дракон Хенджина резко замер. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, в полутени. Вокруг него — шум, смех, звон кубков. Омеги и беты скользили по залу, касались плеч, шептали обещания, предлагали то, что обычно легко гасило напряжение. Но сегодня он не пил и никого не касался. Его правая рука что-то говорил — о людях Совета, о слухах, о том, как глубже пустили корни «крысы», нашёптывающие брату страхи. Хенджин слушал вполуха. Мысли его были далеко. Он ждал. Ждал, пока Феликс повзрослеет. Ждал, пока дракон в нём окрепнет. Ждал момента, когда можно будет забрать его — не силой, а правом. — Тебя сегодня словно нет, — заметил Чанбин, наклоняясь ближе. — Даже не смотришь. — Потому что мне не нужно это, — глухо ответил Хенджин. Он собирался сказать что-то ещё, но не успел. Что-то ударило изнутри — резко, болезненно, так, что дыхание сбилось. Хенджин выпрямился, пальцы впились в подлокотники. Мир вокруг дрогнул, звуки смазались, словно кто-то опустил его под воду. Это был зов - отчаянный. Его дракон взревел внутри — не яростью, а болью. Имя вспыхнуло в сознании без слов, без мыслей: Ликси. Хенджин резко поднялся. Стул с глухим стуком отлетел назад. Омеги вздрогнули, отпрянули, чувствуя, как воздух вокруг него накалился. — Что случилось? — окликнул его Чанбин. Хенджин уже не слышал. Перед глазами встала картина — не образ, не видение, а ощущение: серебряная чешуя, дрожащие крылья, боль, которую невозможно вынести в одиночку. Он зовёт. Он ломается. И я не рядом. — Чёрт… — вырвалось сквозь зубы. Зов был не просьбой. Это был крик раненого дракона к тому, кто обязан ответить. — Я ухожу — направляясь к выходу — Хенджин, ты не можешь просто— Но слова утонули в рёве. Он вышел в ночь и больше не сдерживался. Кожа вспыхнула, кости ломко перестроились, крылья рванулись наружу, разрывая воздух. Огромный дракон взмыл вверх. Хенджин не оглянулся. Я иду, — мысленно прорычал он. И где-то у окна дворца Феликс вздрогнул, не понимая почему, но его дракон вдруг замер — будто почувствовал ответ. Он не знал, сколько простоял у окна. Ноги онемели, тело начало предательски дрожать, и Феликс медленно опустился на колени, закрывая глаза. В груди тлела последняя, почти болезненная надежда — крошечная, упрямая. Если ты слышал… приди. Шорох. Феликс резко распахнул глаза. Сердце ударило так сильно, что стало больно. Он поднялся, пытаясь проморгаться, привыкнуть к темноте — и замер. У стены, в тени, стоял он. Хенджин. Крыльев уже не было, но от него всё ещё исходило тепло полёта — запах ночного воздуха, пепла и ветра. Он выглядел так, словно не останавливался ни на миг, будто преодолел полмира на одном дыхании. — Ты… — голос Феликса дрогнул. — Ты правда пришёл… Хенджин сделал шаг. Медленный. Выверенный. Будто боялся спугнуть. — Я не мог не прийти, — глухо ответил он. — Ты звал. Феликс выдохнул — и в этом выдохе было всё: страх, боль, надежда. Он не успел сделать ни шага, когда Хенджин уже оказался рядом и опустился перед ним на колени. — Посмотри на меня, — тихо сказал он. Феликс подчинился. — Ты не сломан, — продолжил Хенджин. — И с тобой ещё не сделали ничего окончательного. — Он решил за меня… — прошептал Феликс. — Я для него лишь средство. Ответом стало объятие — резкое, крепкое. Такое, что перехватило дыхание. Но в этом не было боли — только правильность. — Нет, — прозвучало у самого уха. — Ты — выбор. И ты мой. Дракон внутри Феликса отозвался сразу — тёплой, глубокой волной. Связь сомкнулась плотнее, чем когда-либо прежде. Не обещание. Не игра. Признание. Хенджин отстранился лишь затем, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты уверен? — спросил он тихо. — Я не возьму того, что ты не готов отдать. Феликс сглотнул. Его пальцы сами вцепились в ткань одежды Хенджина, словно в якорь. — Я хочу быть там, где я не один. Этого было достаточно. Поцелуй был горячим, отчаянным — в нём смешались годы ожидания, сдерживаемая боль и тоска. Хенджин почти не верил, что это происходит на самом деле: что Феликс здесь, так близко, что не отстраняется. Мир сузился до дыхания, прикосновений и тепла рядом, и всё остальное перестало иметь значение. Они опустились на кровать раньше, чем Феликс успел понять, как там оказался. Простыни были прохладными под спиной, но тело горело — от поцелуев, от рук, от того, как Хенджин нависал над ним, заслоняя собой весь мир. Феликс отвечал доверчиво, но неумело — его губы робко следовали за движениями альфы, пальцы вцепились в его плечи, будто боялись, что он исчезнет. Хенджин почувствовал это. Отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Ты дрожишь, — тихо сказал он, проводя большим пальцем по скуле. — Не от холода. Феликс опустил взгляд. Щёки горели. — Я… никогда…я даже не касался себя Слова застряли в горле. Ему было стыдно за свою неопытность, за то, что он не знал, как правильно, за этот детский страх перед тем, чего так долго ждал. Хенджин коснулся его подбородка, заставляя посмотреть на себя. — Не переживай, — мягко сказал он. — И я никуда не тороплюсь. Он поцеловал Феликса снова — медленнее, терпеливее, давая время привыкнуть к вкусу, к теплу, к тому, как их дыхание смешивается. Пуговицы на одежде Феликса расстёгивались одну за другой. Хенджин делал это неспешно, останавливаясь после каждого движения, проверяя реакцию. Когда ткань упала на пол, оставшись где-то там, за пределами кровати, Феликс инстинктивно потянулся руками к телу, пытаясь прикрыться. Стыд накрыл с головой — он чувствовал себя слишком открытым, слишком уязвимым. Хенджин перехватил его запястья и мягко уложил их над головой, прижимая к подушке. — Не надо, — прошептал он, склоняясь к самому уху. — Ты прекрасен. Не прячься от меня. Его голос был низким, хрипловатым, и от него по позвоночнику Феликса пробежала дрожь. Не от страха. От предвкушения. Хенджин опустился на локти, не отпуская его рук, и начал покрывать поцелуями его тело — медленно, благоговейно. Касался каждого сантиметра кожи так, будто запоминал. Шея, ключицы, грудь. Когда его губы коснулись соска, Феликс вздрогнул всем телом и издал короткий, испуганный звук. Это было слишком остро — чувствительность, которой он не знал раньше, вдруг ожила под языком Хенджина. — Всё хорошо, — выдохнул Хенджин ему в кожу, сжимая его запястья чуть крепче, не давая вырваться. — Я держу тебя. Ты мой. Ты всегда был моим. Он повторял это снова и снова — между поцелуями, между ласками, между тем, как спускался всё ниже, туда, где тело Феликса уже отзывалось само. Феликс чувствовал, как его дракон ворочается под кожей, откликаясь на зов. Не словами — теплом, тянущим, глубоким, которое собиралось внизу живота, заставляя бёдра непроизвольно раздвигаться, подаваться навстречу. Когда его пальцы коснулись внутренней стороны бедра, Феликс сжался. Это было слишком интимно, слишком открыто, слишком… — Расслабься, — Хенджин провёл ладонью по его животу успокаивающе. — Я не сделаю больно. Обещаю. Я ждал слишком долго, чтобы испортить этот миг. Он наконец отпустил его руки, и Феликс сразу вцепился в простыни. Хенджин опустился ниже, разводя его колени шире, устраиваясь между ними. Феликс чувствовал его дыхание там, и это сводило с ума. — Дыши, мой мальчик, — прошептал Хенджин, и его пальцы скользнули туда,  куда даже он не прикасался.  Первый палец вошёл медленно, осторожно. Ощущение было странным — не больно, но… чужеродно. Наполненно. Феликс выдохнул — резко, сбивчиво, вцепившись в простыни так, что побелели костяшки. — Хорошо? — спросил Хенджин, замирая. Феликс кивнул, не открывая глаз. Щёки горели, дыхание было рваным. Внутри него что-то раскрывалось — медленно, осторожно, как цветок на рассвете. — Ещё, — прошептал он, удивляя самого себя. Второй палец потребовал больше терпения. Феликс закусил губу — на этот раз действительно было больно, но боль смешивалась с чем-то ещё, тягучим и сладким, что заставляло его выгибаться, искать большего. Хенджин замер, давая ему привыкнуть. Его свободная рука гладила живот Феликса, успокаивая, отвлекая. И только когда тело расслабилось, он продолжил. — Хенджин… дядя… — прошептал Феликс, и это слово, сорвавшееся с губ в самый интимный момент, ударило альфу сильнее любого прикосновения. В их мире это не было запретом. Это было законом. Кровь звала кровь, дракон — дракона, и те, кто рождались в стенах дворца, с детства знали, кому принадлежат. Феликс принадлежал ему. Всегда. Третий палец заставил Феликса выгнуться, выдохнуть что-то неразборчивое. Теперь боль отступила, оставляя только жар и тянущую пустоту, которая требовала заполнения. Его собственная смазка стекала по бёдрам, и ему должно было быть стыдно, но вместо стыда было только желание. — Я готов, — выдохнул Феликс, открывая глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от переполняющих чувств. — Я хочу тебя. Сейчас.  Хенджин накрыл его тело своим, опираясь на локти, чтобы не придавить. Их лбы соприкоснулись. Феликс чувствовал его — горячий, тяжёлый, пульсирующий там, у входа. И его дракон внутри замер в ожидании. — Смотри на меня, — тихо сказал Хенджин.  Феликс посмотрел в его глаза — тёмные, глубокие, в которых горело пламя. И кивнул. Хенджин начал входить. Феликс почувствовал это каждой клеткой. Давление. Наполнение. Растяжение. Боль пришла сразу — острая, честная, заставляющая закусить губу до крови. Слёзы хлынули из глаз, но он не отводил взгляда. — Дыши, мой мальчик, — Хенджин замер, давая ему время. — Дыши. Ты справляешься. Феликс дышал. Глубоко, рвано, сбивчиво. Впуская его. Принимая. Его дракон внутри метался, но не от боли — от узнавания. Своё.  — Всё? — прошептал Феликс, когда Хенджин замер, полностью внутри. — Всё, — альфа поцеловал солёную от слёз щёку.  Боль начала утихать, сменяясь чем-то другим. Наполненностью. Правотой. Феликс чувствовал его так глубоко, так полно, будто он всегда должен был быть там. Будто его тело ждало этого момента с рождения. — Двигайся, — прошептал он, когда понял, что больше не может оставаться неподвижным. Хенджин начал медленно. Осторожно. Каждое движение отдавалось внутри Феликса вспышкой — сначала почти болезненной, потом всё более сладкой, тягучей. Он чувствовал, как его тело учится, подстраивается, принимает. — Сильнее, — выдохнул он, когда боль окончательно отступила, оставляя только жар. Хенджин ускорился, и мир сузился до ритма их тел, до дыхания, до скрипа кровати, до стонов, которые Феликс больше не мог сдерживать. Каждый толчок отзывался в нём где-то глубоко, там, где сворачивался его дракон, расправляя крылья. — Хенджин… — выдохнул он, не зная, чего хочет, но зная, что хочет больше. Хенджин вошёл глубже, меняя угол, и Феликс вскрикнул — громко, не сдерживаясь. Его выгнуло, пальцы вцепились в спину альфы, ноги обвились вокруг его талии, притягивая ближе, ещё ближе. — Там, — выдохнул он, не понимая, что говорит. — Пожалуйста, там… Хенджин понял. Он сосредоточил движения на этой точке, и Феликс потерял себя. Мир исчез. Остались только ощущения — жар, давление, нарастающее напряжение где-то внизу живота, которое росло, росло, обещая что-то невероятное. — Я… я не знаю, что… — начал он, задыхаясь. — Отпусти, — прошептал Хенджин ему в губы. — Я держу тебя. Отпусти. И Феликс отпустил. Волна накрыла его с головой. Он вскрикнул — или закричал, он не понял — тело сжалось вокруг Хенджина, пульсируя, требуя, забирая. Внутри него что-то разорвалось и собралось заново, переплетаясь с тем, кто был внутри него. Хенджин зарычал — низко, гортанно — и его член пульсируя начал расширяться у основания, смыкая их вместе. Сцепка. Феликс чувствовал это — как они становятся одним целым, как его тело принимает не только семя, но и саму связь, физическую, неразрывную. Боль смешалась с блаженством, и он заплакал — тихо, обессиленно, счастливо. Хенджин опустился на него, не выходя, удерживая вес на локтях. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось. — Теперь ты мой, — прошептал Хенджин, и в его голосе было всё — и сила, и нежность, и обещание. — Навсегда. Когда всё стихло, Феликс лежал, прижавшись к нему, с закрытыми глазами. Простыни сбились под ними, воздух в комнате был тяжёлым от жара и тишины. Сцепка всё ещё держала их вместе — Хенджин оставался внутри, и Феликс чувствовал каждое его дыхание, каждый удар сердца, перетекающий в него. Его дракон свернулся спокойно, впервые за долгое время. Умиротворённо. Полно. — Больно? — тихо спросил Хенджин, гладя его по волосам. — Уже нет, — прошептал Феликс, уткнувшись носом ему в шею. — Только… полно. Он помолчал, переживая ощущения, которые никогда раньше не знал. Там, глубоко внутри, где их драконы переплелись в единый узел, что-то росло. Тёплое. Обещанное. — Хенджин?.. — сонно прошептал Феликс. — Спи, — прошептал он, когда сцепка наконец ослабла и они смогли разомкнуться. — Спи, мой мальчик. Феликс уснул почти сразу — обессиленный, счастливый, опустошённый, с ладонью Хенджина, всё ещё лежащей на его животе. А Хенджин ещё долго смотрел на него, не решаясь пошевелиться, боясь разбудить, боясь, что этот миг исчезнет, если он отпустит. Его ладонь всё так же лежала на животе Феликса, и где-то там, глубоко, едва заметно, уже начиналась новая жизнь.

***

Рассвет подкрадывался осторожно — не светом, а серостью. Небо за окнами ещё не решилось, каким быть, и эта нерешительность была почти жестокой. Феликс спал. Хенджин сидел на краю постели, не двигаясь, будто боялся нарушить сам факт этого сна. Его ладонь лежала на простыне рядом — не касаясь, но так близко, словно тепло всё ещё перетекало между ними. Феликс дышал ровно. Губы были приоткрыты, ресницы отбрасывали тени на бледную кожу. Он выглядел слишком мирно. Слишком… доверчиво. Хенджин стиснул зубы. Вот так он и должен был его запомнить. Не сломленным, не плачущим, а живым. Он медленно поднял руку и всё-таки коснулся — осторожно, кончиками пальцев, будто проверяя, не сон ли это. Провёл по щеке, по виску, запутался пальцами в светлых прядях. — Прости… — выдохнул он так тихо, что слово больше почувствовалось, чем прозвучало. Феликс не проснулся. Но его дракон дрогнул — едва заметно, словно что-то внутри узнало правду раньше разума. Хенджин закрыл глаза. Если бы он остался — Совет узнал бы. Если бы остался — его мальчика начали бы ломать медленно, правильно, «во благо короны». Он не мог этого допустить. Он любил слишком сильно, чтобы быть рядом. Хенджин наклонился и коснулся губ Феликса — не поцелуем, а почти прикосновением дыхания. Так, будто оставлял часть себя. — Ты не один, — прошептал он. — Даже если будешь думать, что да. Его ладонь снова легла на живот Феликса. На одно короткое мгновение — слишком короткое, чтобы позволить себе надежду, но достаточное, чтобы почувствовать отклик. Тёплый. Живой. Хенджин резко выпрямился. Ещё секунда — и он не сможет уйти. Он поднялся, натягивая одежду уже бездумно, не глядя. Каждое движение давалось с усилием, будто воздух в комнате стал гуще. У двери он остановился. Не обернулся. Если бы он посмотрел ещё раз — он бы остался. Дверь закрылась бесшумно. Коридоры дворца были пусты. Камень под ногами холодил, приводя в чувство, но даже это не помогало. Хенджин вышел во внутренний двор и только там позволил себе вдохнуть полной грудью. Боль не ушла. Она просто стала частью него. Кожа вспыхнула, ломко и резко, будто мир не выдержал его решения. Крылья рванулись наружу, рассекая утренний воздух. Дракон вырвался в небо — тёмный, огромный, разрывающий тишину одним взмахом. Он не оглянулся на дворец. Потому что знал: если оглянется — вернётся.