Четвертый выход

Декабрь 2032 года — март 2033 года Первый год в ПВ-4 был самым тяжёлым. Нира быстро поняла, что здесь не выживают те, кто живёт прошлым. А она жила. Каждую ночь ей снилась мама — как она толкает её в проход, как бросается на тварь, как кричит: «Беги!» Она просыпалась в слезах и долго не могла успокоиться. Егор сидел рядом. Всегда. Не говорил ничего, просто сидел и ждал, когда она придёт в себя. — Не надо, — сказал он однажды. — Не надо вспоминать. Это убивает. — А что надо? — Думать о будущем. О том, как выберемся. — А если не выберемся? — Значит, умрём, пытаясь. Это лучше, чем просто умереть. Нира задумалась. — Ты правда веришь, что можно выбраться? — Верю. — Почему? Егор помолчал. — Потому что должен. Потому что если не верить — зачем тогда просыпаться по утрам? --- Январь 2033 года. Ночь — Егор, а какой он был? Тот мир, до всего этого? Они сидели в углу камеры, прижавшись друг к другу. За стенами ПВ-4 была ночь — они научились чувствовать это по смене освещения и по тому, как стихали шаги охраны в коридорах. Егор задумался. — Я плохо помню. Мне шесть лет было, когда всё началось. Но помню кое-что. Помню, как мы с мамой ходили в парк. Там были качели. Большие, железные. Если сильно раскачаться — казалось, что летишь. — А еда? Какая была еда? — Мороженое. Я помню мороженое. Белое, сладкое, холодное. Мама покупала в ларьке у парка. Нира вздохнула. — Я помню, как мама готовила блины. По воскресеньям. С маслом, с вареньем. И папа сидел с нами, читал газету и притворялся, что не хочет есть, а сам тайком тянул со сковородки. — Хорошо было, — тихо сказал Егор. — Хорошо. Они помолчали. Тишина была тягучей, как патока. — А знаешь, — сказала Нира, — я иногда думаю: может, тот мир вообще был сном? Может, мы всегда здесь были? — Нет. Он был. — Откуда такая уверенность? — Потому что я помню, как пахнет свобода. Как пахнет утро, когда можно выйти на улицу и просто идти, куда хочешь. Здесь такого нет. Значит, там было по-настоящему. Нира кивнула. — Я тоже помню. — Значит, мы должны вернуться. Хотя бы попробовать. — А если не получится? — Значит, умрём, пытаясь. Я же говорил. С этого дня у Ниры появилась идея. Навязчивая, жгучая, не отпускающая. Надо выбраться. Она думала об этом каждую минуту. Когда ела, когда тренировалась, когда засыпала. Она представляла, как они бегут по коридорам, как выбивают двери, как выходят наружу и видят небо. Настоящее небо. Не серый потолок. Не искусственный свет. А солнце. — Ты помешалась, — сказал Егор, заметив, как она рисует пальцем на стене план побега. — Это хорошо. Помешанные выживают. — А нормальные? — Нормальные сдаются. --- Февраль 2033 года — Смотри, — шептал Егор ночью, когда в камерах гасили свет. Он выцарапал на стене маленькую картинку угольком — домик, дерево, солнце. — Здесь мы будем жить, когда выберемся. — Это смешно, — фыркала Нира, но разглядывала рисунок жадно. — Солнце здесь как огурец. — Сам ты огурец. Это лучи. Они придумали свой язык. Если охрана слишком близко, Егор чесал левое ухо — значит «замри». Нира кашляла два раза — «опасность сзади». Топали ногой — «бежим». К концу первого года они понимали друг друга без слов. По движению бровей. По дыханию. По тому, как скрипит койка соседа. --- 15 апреля 2033 года, 14:30 В двенадцать лет их впервые вывели на арену. Не настоящую — учебную. Против них поставили «манекенов». Так называли заражённых на ранней стадии — тех, кто ещё мог выполнять команды, но уже не был людьми. — Убей, или он убьёт тебя, — сказал инструктор и вытолкнул Ниру в круг. Мужчина — бывший охранник, подхвативший вирус — шёл на неё, выставив руки. Глаза у него были мутные, изо рта текла слюна. Он мычал что-то нечленораздельное, тянул к ней дрожащие пальцы. Нира замерла. Она знала, как это делать. Её учили. Тысячи раз повторяли движения. Но сейчас, когда живой человек — даже полумёртвый — шёл на неё, тело отказалось слушаться. Кто он? — думала она, глядя на приближающееся существо. — Кем он был до этого? У него была семья? Дети? Работа? Может, он тоже кого-то любил? Может, он тоже хотел жить? — Бей! — заорал инструктор. Егор рванул вперёд, но его удержали. — Её испытание, не твоё! Заражённый схватил Ниру за горло. Пальцы у него были холодные, влажные, с необычной силой — вирус уже менял тело. Она захрипела, вцепилась в его руку, пытаясь оторвать, но силы были неравны. Воздух кончался. Перед глазами поплыли чёрные точки. Я умру, — подумала она. — Сейчас умру. И никогда не увижу небо. И тогда что-то щёлкнуло. Внутри, глубоко, там, где живёт самый древний страх, открылась дверь. И оттуда хлынула ярость. НЕТ! Она вспомнила всё, чему её учили. Извернулась, вцепилась зубами в его руку — разорвала кожу, почувствовала на языке вкус чужой, заражённой крови. Он взвыл, отдёрнул руку. И в этот момент она ткнула пальцами ему в глаза. Мужчина закричал, отпустил. Нира упала, нащупала камень — тяжёлый, острый — и обрушила ему на висок. Раз. Два. Три. Она не считала. Просто била, пока чьи-то руки не оторвали её от уже мёртвого тела. — Хватит! — орал инструктор. — Хватит, сдох он! Она стояла над телом, тяжело дыша, и смотрела на свои руки. Они были в крови. В чужой крови. И вдруг её накрыло. Я убила человека, — подумала она. — Пусть он был заражён, пусть он хотел убить меня — но он был человеком. У него была жизнь. Были мысли. Были чувства. А теперь ничего нет. Потому что я. Её вырвало. Прямо там, на песок арены. — Бывает, — равнодушно сказал инструктор. — Первый раз у всех так. Егор вырвался, подбежал, обнял. — Ты молодец, — шептал он. — Ты жива. Ты молодец. Она прижалась к нему и впервые за долгое время позволила себе плакать. — Я не хочу больше, — прошептала она. — Привыкнешь, — сказал инструктор за спиной. — Все привыкают. Она не поверила ему тогда. Но он оказался прав. Со временем она привыкла. Но каждую ночь в течение месяца ей снился тот мужчина. Он стоял в дверях и смотрел на неё мутными глазами. И губы его шевелились, беззвучно спрашивая: За что? Она просыпалась в холодном поту и долго не могла уснуть. Егор молча клал руку ей на плечо. — Я здесь, — говорил он. — Я рядом. И становилось легче.