Новая история. Наставник Кукловод.

Результаты экспертизы пришли ровно в полдень. Феликс зачитал их, словно гробовую речь: «Пуговица — массового производства. Нож — кухонный, продаётся в любом гипермаркете. Волокон — ноль. ДНК — ноль. Отпечатки — как на крыле бабочки. Убийца был призраком». Он швырнул распечатку на стол, где она приземлилась прямо на остатки вчерашней пиццы Чанбина. — Слишком чисто, — Феликс провёл рукой по лицу, оставляя следы от наушников. — Как будто преступление совершил не человек, а… чёрт знает что. Хёнджин молча смотрел на фотографию с лестницы, приколотую к пробковой доске. Рядом висел плакат с котиком и надписью «Всё будет хорошо!», оставшийся от прошлого хозяина кабинета. Контраст был издевательским. В животе урчало. Он не помнил, когда ел. В голове, поверх образа пуговицы, крутился идиотский вопрос: не пора ли заказать на обед ту самую пиццу, или это будет выглядеть как неуважение к погибшим? И тогда зазвонил телефон. Не рация — стационарный, с пронзительным, казённым трезвоном. Феликс снял трубку, выслушал, и его лицо, и без того уставшее, стало совершенно плоским. — Понял. Выезжаем. — Он положил трубку и посмотрел на них. — Новое тело. Мужчина. Центральный парк, карусель «Райский сад». Говорят, надо видеть. Чанбин, не отрываясь от монитора, где он в десятый раз прогонял базу похожих нераскрытых дел, спросил: — Опять «натюрморт»? — Судя по тону того парня на том конце, — ответил Феликс, натягивая куртку, — там целая «выставка одной картины». --- Карусель «Райский сад» и правда напоминала заброшенный музей. Она была закрыта на зиму, обмотана ржавой цепью, но замок на ней аккуратно срезали. Лошади с облупившейся краской застыли в вечном, тоскливом галопе. И на одной из них, на ослепительно белом коне, сидел Жених. Мужчина лет тридцати в безупречном белом свадебном костюме. Он восседал в седле с королевской прямотой, одна рука лежала на гриве, другая — на бедре. Голова была чуть склонена, будто в задумчивости. На лице — полумаска из чёрного бархата. Из-под неё виднелась спокойная, почти умиротворённая улыбка. Ни крови. Ни борьбы. Только тончайшая леска, врезавшаяся в шею под крахмальным воротником. Над площадкой, под самым куполом, кружила одна настырная муха. Её жужжание было самым громким звуком. — Ну блин… — кто-то из молодых оперативников сдавленно выдохнул и тут же поперхнулся, поймав на себе взгляд старших. Хёнджин подошёл ближе. В воздухе витал затхлый запах пыли, ржавого металла и… слабый, но стойкий шлейф дорогого парфюма. «Paco Rabanne Phantom», — мелькнуло в голове автоматически. Реклама этого адского флакона в форме робота преследовала его по всем рекламным паузам. Абсурдная деталь в этом абсурдном месте. В сложенных пальцах правой руки Жениха он разглядел истлевшую, почти рассыпавшуюся белую розу. А на бархатном седле, прямо перед ним, как входной билет, лежала вторая коричневая пуговица. Чанбин, надев перчатки, поднял её. Покрутил на свет. — Серийность подтверждается. Но почерк… другой. Тот, с лестницей, был грубее, резче. Этот… — он жестом очертил пространство вокруг Жениха, — изящный. Театральный. Траурный карнавал. Или очень дорогая шутка. — Он их не убивает, — тихо сказал Хёнджин, и его собственный голос показался ему чужим. — Он их… готовит. Как экспонаты для музея. Лестница была эскизом. Это — уже почти законченная работа. Феликс, щёлкая затвором камеры, мрачно констатировал, подходя к ним: — Уличные камеры тут не работают с прошлой осени. Заявки в муниципалитет, как в чёрную дыру. Свидетелей — ноль. Наш «художник» не только со вкусом, но и с хорошей разведкой. Знает, где можно творить спокойно. В этот момент Чанбин, осматривавший основание карусели, позвал их. Он указал на валявшийся в пыли пустой пластиковый стаканчик из сетевого кофе. — «Счастливый понедельник начинается с кофе «Улыбка», — прочёл он безжизненным голосом этикетку. — Похоже, он не только убивает, но и соблюдает питьевой режим. Маньяк-зожник. Новое слово в криминалистике. Шутка упала в гробовую тишину. Даже Феликс не фыркнул. Они вернулись в участок с пустыми руками, но с тяжёлым, как гиря, пониманием. Они имеют дело не с маньяком-одиночкой. Они имеют дело с режиссёром. А его молчаливая выставка только открылась. А на следующее утро, когда они в очередной раз ворошили ворох бумаг, пытаясь найти хоть какую-то связь между девушкой с лестницы и женихом с карусели, зазвонил телефон. Третий звонок. Маковое поле на окраине. И впервые за всё время диспетчер добавил: «Есть свидетель. Утверждает, что видел лицо». Хёнджин, услышав это, медленно поднял голову от фотографий. В его глазах, потухших за эти дни, дрогнула не надежда, а что-то другое. Холодный, острый интерес хищника, учуявшего наконец реальный, а не призрачный след. Охота, наконец-то, сдвинулась с мёртвой точки.