Фосфен

Склад встретил их привычным смрадом: прелая сырость въелась в бетонные стены намертво, а к ней привычно примешивался терпкий, удушливый дух крысиного помета и застарелой гнили. Но сегодня воздух был наэлектризован иначе, не статическим электричеством, а какой-то первобытной, животной тревогой. Дазай уловил эту перемену сразу, едва его нога ступила на грязный пол после разгрузки фуры. Тишина внутри была не та, обычная, ленивая. Она звенела. Флаги не разбрелись по своим норам, как всегда. Они сидели в гостиной, сбившись в тесный полукруг, и даже со спины в их позах читалось напряжение, спрессованное до состояния стали. Липпман не листал свой вечный фолиант. Пианист, этот элегантный убийца, вместо того чтобы терзать струны рояля, нервно перебирал пальцами, словно пересчитывая невидимые нервы. На его лице не было обычной отстраненной задумчивости — только холодная сосредоточенность. Даже Альбатрос, вечный фонтан неуемной энергии, сидел неподвижно, и его широкая улыбка исчезла, стертая с лица невидимой тряпкой. Чуя стоял в центре комнаты, распластав на обшарпанном столе карту. Не схему, а именно карту, с топографическими отметками. Услышав шаги Дазая, он вскинул голову. Взгляд разноцветных глаз, один синий, другой янтарный, — был тяжелым, как могильная плита, оценивающим, пронизывающим насквозь. — Какого хрена ты глаз перемотал? — голос Чуи звучал глухо, без обычной издевки. — Ай, не важно. Зайди. Дверь закрой. Дазай подчинился. Внутри, где-то под ложечкой, шевельнулось липкое, холодное любопытство, замешанное на острой приправе дурного предчувствия. Он скользнул на свободный табурет, закинул ногу на ногу, нацепив на лицо маску привычной, чуть брезгливой скуки. — Какая у тебя, однако, нелепая шляпа, Чуя. — Голос прозвучал ровно, будто они обсуждали погоду. Чуя не купился. Он лишь оскалился — коротко и хищно, обнажив клыки. — Заткнись и слушай. Пианист обвел взглядом собравшихся, словно дирижер перед реквиемом проверяющий готовность оркестра, и начал. Говорил он спокойно, деловито, но в его интонациях звенела сталь, выкованная в горниле множества таких же ночей. — Пришел заказ. Крупный. Это не мелочевка вроде выбить долг из лавочника или припугнуть конкурента. Работа на тотальную ликвидацию. Опять. Он шагнул к столу и ткнул длинным пальцем в карту. Дазай мельком увидел схему какого-то промышленного монстра — складские лабиринты, подъездные пути, несколько точек, помеченных жирными крестами, похожими на могильные. — Группа наркоторговцев. Оборзели до небес. Обосновались в портовом районе Ходогая, оккупировали старый рыбоконсервный завод. Товар гонят через наш порт, нагло, не спросив разрешения. Наглеют, расширяются, демпингуют так, что мелкие дилеры воют по подворотням. Вчера они замочили двоих наших стукачей. Не за дело или предательство. Просто так. В профилактических целях. Чтобы знали свое место. Пианист говорил, и с каждым его словом в комнате словно темнело. Дазай слушал, впитывая информацию, и понимал: это даже не разборки. Это объявление войны. Холодной, жестокой и безжалостной. — Их там около полутора десятков, — вступил Чуя, беря инициативу на себя. — Главарь по имени Эйс. Прошел Сибуйю, огонь, воду и медные трубы, отсидки и перестрелки. Охрана — битые вояки, наемники без чести и совести, отморозки без роду и племени, для которых убить — что чихнуть. Вооружены до зубов. Наша задача — зачистить объект под ноль. Сделать так, чтобы ни одна крыса оттуда не ушла и даже не пискнула. Чуя обвел взглядом Флагов. Для них это была просто работа. Очередной кровавый контракт. — Айсмен, ты идешь со мной на подстраховку и визуальный контроль. Чуя, — он кивнул рыжему, — ты основная ударная группа, заходишь первым, сеешь хаос. Липпман, твоя позиция — на крыше административного корпуса, контролируешь периметр с оптикой. — Пианист выдержал паузу, давая каждому осознать роль. — Док остается в машине, реанимация на колесах. Операционную приготовишь сейчас — на тот случай, если мясорубка выплюнет кого-то из нас не в том виде. Альбатрос на подхвате, за баранкой, как всегда. Пианист раздавал указания быстро и четко. Дазай смотрел на него и видел не элегантного молодого человека, усмиряющего нервы перебором струн. Перед ним стоял матерый хищник, вожак стаи. Профессионал высшей пробы. — А я? — подал голос Дазай, когда Пианист замолк. Повисла гнетущая тишина. Флаги переглянулись. Пианист уставился на Дазая долгим, рентгеновским взглядом, прощупывающим до костей. — А ты пойдешь с нами. С Чуей. Дазай вопросительно изогнул бровь. — Я? Серьезно? Я даже нож в руках держал исключительно с целью вскрыть себе вены. — Будешь учиться не только себя резать, но и других, — отрезал Чуя. В его голосе не было злости, только констатация факта. — Это будет проверка. — Зачем? — Дазай чувствовал, как внутри разрастается холодный комок интереса. — Затем, что у тебя дар читать людей. Видеть их гнильцу, их слабые места, их страхи. Мы идем вслепую. Знаем только, что они там, и что их много. Нам нужен сканер. Тот, кто прощупает обстановку изнутри, найдет уязвимости, укажет, кто из них главный, а кто — слабое звено, готовое сломаться. Ты это умеешь. Дазай промолчал. Внутри полыхнуло адское пламя любопытства, обжигающего изнутри. — Идти придется в самое пекло, — добавил Липпман, его голос звучал тихо, но весомо. — Мы не сможем держать тебя за ручку. Ты будешь предоставлен сам себе. Справишься, умник? Дазай посмотрел в его серые, как зимнее море, глаза и увидел там не вопрос. Он увидел вызов. Экзамен на право называться членом Флагов. Они не просто предлагали ему участие в операции — они предлагали ему стать одним из них. Не тенью, таскающей ящики, а равным. Соучастником. Частью механизма смерти. — Справлюсь, — ответил Дазай, и его собственный голос показался ему чужим — ровным, будничным, словно речь шла о походе за хлебом в ночной ларек. В конце концов, он и не такое видал. Видел смерти от руки отца, видел тени прошлого. Пианист коротко кивнул. В его взгляде мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее одобрение. — Тогда готовься. — Оповестил он. — Выезжаем через час. Липпман, выдай ему снаряжение. И проведи ликбез, чтобы он себе ничего не отстрелил. Час пролетел, сжавшись в тугую пружину ожидания. Липпман провел Дазая в оружейную — тесный закуток за лабораторией Дока, пропахший маслом и пороховой гарью. На стенах висело такое, от чего у нормавагана глаза полезли бы на лоб. «ММГ», «АК» разных мастей, изящные пистолеты и револьверы, ножи — от грубых тесаков до филигранных стилетов, гранаты, похожие на яйца чудовищ, и какие-то хитроумные приспособления, назначение которых Дазай даже не пытался угадать. — Стрелял когда-нибудь? — без лишних предисловий спросил Липпман, снимая с полки пистолет. — Ни разу. — Значит, будешь учиться на практике. Держи. Это «Глок-17». Австрийская надежность. Простой, как лом, и прощает ошибки новичкам. Семнадцать патронов в рожке. Предохранитель вот здесь. Чтобы выстрелить, снимаешь с предохранителя и плавно жмешь на спуск. Чтобы убить человека — целься в корпус, центр массы. В голову не советую, промажешь. Ствол короткий, на такой дистанции в голову попасть сложно даже стрелку со стажем. Липпман говорил спокойно, размеренно, будто объяснял, как заваривать чай. Дазай слушал, впитывая информацию, ощупывая пистолет. Тяжелый, холодный, пахнущий маслом и смертью. Инструмент. Скоро он станет частью этого кровавого оркестра. — Еще нож, — Липпман протянул ему черный кинжал в пластиковых ножнах, матовый клинок не бликовал. — На пояс пристегнешь. На крайний случай. И бронежилет. Легкий, кевлар, под плащ нацепишь. Пулю может и не остановит, но осколки и шальную зацепит. — Я буду без него. К смерти, как известно, я отношусь без пиетета. Липпман лишь прищурился, но спорить не стал. Дазай посмотрел на себя в мутное, в пятнах, зеркало. На поясе, скрытые длинным черным плащом, висели нож и пистолет. Сердце пропустило удар. В этом отражении, в этом сумрачном силуэте почудилось что-то до боли знакомое. Что-то из прошлого, покрытое пеплом. Отец. — Готов? — тихо спросил Липпман, заметив его заминку. — Нет, — честно признался Дазай. — Хороший ответ. Тот, кто готов убивать с первого раза, либо психопат, либо идиот, либо уже мертв. Пошли. Они вышли во двор, где уже урчал двигателем черный минивэн, похожий на гроб на колесах. Чуя стоял, прислонившись к капоту, курил, глядя в темное, затянутое тучами небо. Увидев Дазая, он окинул его быстрым, профессиональным взглядом, проверяя экипировку, и коротко мотнул головой. — Без броника? — в его голосе скользнуло удивление. — Не люблю лишний вес. Мешает легкости бытия. А твоя шляпа, полагаю, служит защитой не только от солнца? — Дазай изогнул губы в саркастической усмешке. — А то мне кажется, даже если тебе будут целиться в пятки, пуля каким-то чудом прилетит сверху. — Чего? — Чуя нахмурился, не въехав в подкол. — Я к тому, что мишень ты знатная, хоть и мелкая. Тяжелая ладонь Чуи тут же встретилась с затылком Дазая. Подзатыльник вышел увесистым, в ушах зазвенело. — Заткнись уже. Поехали. Дорога заняла минут двадцать. В салоне висела напряженная тишина, каждый думал о своем. Альбатрос давил на газ и негромко подпевал бреду, лившемуся из динамиков, Док изредка вставлял свой хриплый вокал. Дазай смотрел в окно на проплывающие мимо трущобы портового района, на ржавые скелеты кранов, на черную, как деготь, воду каналов. Йокогама ночью была прекрасна своей уродливой, гнилой, наркоманской красотой. Скоро эта красота станет декорацией для смерти. Минивэн замер в густой тени огромного ангара. Альбатрос заглушил мотор и обернулся. — Дальше пешком. Завод за углом. Почувствуйте себя туристами. — Липпман на позиции, он нас страхует. — Голос Пианиста в наушнике звучал сухо. — Айсмен, ты со мной, заходим с черной лестницы. Дазай, ты с Чуей через парадный вход. Жмись к его спине, смотри в оба, слушай, запоминай. Если что-то пойдет в разнос — мочи всех, кто двинется в твою сторону, без раздумий. Понял? — Понял, — одними губами ответил Дазай, чувствуя, как адреналин начинает ледяными иголками покалывать кончики пальцев. Здание старого рыбозавода вздымалось в темноте черным, бесформенным монолитом. Некогда белые стены покрылись слоями копоти и плесени, окна были заколочены ржавыми листами железа, но кое-где сквозь щели пробивался тусклый, больничный свет. Внутри кто-то был. Дазай чувствовал это кожей — присутствие чужих людей, их опасность, саму смерть, которая уже витала в воздухе, смешиваясь с запахом гнилой рыбы и химикатов. Чуя двигался неожиданно тяжело, грузно, топая, как медведь. В отличие от Дазая, который от природы крался бесшумно, как тень. Они подошли к массивной железной двери, петли которой проржавели настолько, что дверь давно не закрывалась, лишь притворялась. Чуя приложил палец к губам, прислушался. Изнутри доносился гул голосов, пьяный смех, звон стекла. Там играли в карты, спорили, жили. Жизнь текла своим чередом, не подозревая, что смерть в образе низкорослого парня в шляпе уже стоит на пороге. Чуя обернулся к Дазаю, его глаза в полумраке блеснули диким огнем. Он показал жестами: «Замри здесь. Наблюдай. Я захожу. Как только начнется — ты сам за себя. Найди главаря, просканируй обстановку, действуй по ситуации. Я прикрою, если что». Дазай кивнул. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, но в голове, как ни странно, была удивительная, хрустальная ясность. Та самая пустота, что всегда была его спутницей, вдруг перестала быть врагом. Она стала союзником. Пустота не боится. Пустоте нечего терять. Чуя поднял руку, сжал кулак — сигнал готовности. И резко опустил его вниз. Дверь распахнулась от мощного пинка. Чуя влетел внутрь, но стало подозрительно тихо. И только тут до Осаму дошло: он не видел у Чуи оружия. Ни пистолета, ни ножа. Пустые руки. Он зашел с пустыми руками в логово вооруженных людей, которых собирался убить. Просто прекрасно. Дазай вжался в стену у входа и замер, наблюдая. Внутри воняло так, что у нормального человека мгновенно защипало бы глаза и перехватило дыхание. Затхлая рыба, которой здесь пахло уже лет десять, смешалась с прелой штукатуркой, ржавчиной и приторно-химической сладостью дешевого наркотического варева. В центре зала, под одинокой тусклой лампочкой, на ящиках и бочках была устроена небольшая кустарная лаборатория. Шипели горелки, булькала в колбах мутная жижа, по углам грязными кучками лежал расфасованный товар. Их было семеро. Двое у входа, лениво перебрасывались картами, положив автоматы на колени. Трое у столов — двое варили, один сидел на продавленном диване, уткнувшись в телефон. Еще двое, похожие на контролеров, ошивались в тени, у пролома в стене, ведущего вглубь завода. Лязгнул ржавый лист, заменяющий дверь. Все головы повернулись. На пороге стоял рыжий коротышка в черном пальто и дурацкой шляпе. Руки в карманах. Пустые карманы — это было видно по тому, как свободно висело пальто. Ни сумки, ни ствола. Просто стоял и смотрел на них разноцветными глазами, в которых плескалась бездна. — Ты че, щенок? — лениво процедил один из картежников, даже не вставая. — Сюда вход платный. Бабло есть? — Эй, пацаны, гляньте, какой педик к нам пожаловал, — хохотнул второй, откладывая карты. — Ты с какого гей-парада сбежал, низкорослый? Заблудился? Главарь на диване оторвался от телефона, нахмурил лоб. Что-то в этом «педике» было не так. Слишком чистый, слишком спокойный для этой помойки. — Вали отсюда, — коротко бросил главарь. — Пока цел. Чуя не шелохнулся. Осаму видел, как старательно он пытался сдерживаться и тянуть время для Пианиста и Айсмена. Он медленно, смакуя, обвел взглядом помещение, цепляясь за каждую деталь: балки под потолком, штабеля гнилых ящиков, ржавую раковину, набитые деньгами и порошком спортивные сумки в углу. И людей. Семеро. Где-то в глубине завода, по расчетам, должно было быть еще больше. — Глухой? — картежник поднялся, вскидывая автомат. — Последний раз говорю, вали, пока… — Я не глухой, — голос у Чуи прозвучал тихо, но в железобетонной коробке цеха отразился от стен многократным эхом. — Я по делу. Закрываете лавочку. Навсегда. Повисла пауза, а потом грохнул дикий хохот. Варильщики у столов заржали, контролеры в тени заухмылялись. Дазай и сам едва сдержал усмешку, но лишь оттого, что был уверен: Чуя пришел сюда не самоубиваться. — Слышь, босс, — сквозь смех выдавил один из варильщиков, — это мент, что ли? Или клоун? У него же даже пушки нет, он нас голыми руками закроет? Чуя шагнул внутрь. Полы пальто колыхнулись. Картежник с автоматом двинулся навстречу, направив ствол ему в грудь. — Стоять, придурок. Руки из карманов вытащил. Медленно. Я сказал медленно! — Допустим, — Чуя равнодушно пожал плечами. Он медленно вынул руки из карманов. Пустые ладони в черных перчатках без пальцев. — Обыщите его, — приказал главарь, теряя интерес и снова утыкаясь в экран. — И выкиньте на хер в залив. Картежник осклабился, сунул автомат под мышку и шагнул к Чуе, протянув свободную руку, чтобы схватить его за грудки и дернуть на себя. Он не успел. Его пальцы только коснулись лацкана пальто Чуи, как реальность вокруг сошла с ума. Чуя перехватил его запястье. Просто сжал. И в ту же секунду картежник дернулся так, будто его ударило током в десять тысяч вольт. Но тока не было. Было гравитационное безумие. Вес его собственного тела, одежды, автомата, бронежилета под курткой — всё это мгновенно увеличилось в сотню раз. Кости хрустнули, не выдержав чудовищной массы собственного тела. Картежник даже не успел закричать, из горла вырвался только булькающий хрип, когда его переломило пополам и с невероятной силой припечатало лицом в бетонный пол. Пол треснул, разошелся паутиной. Кровь, осколки зубов и хрусталик глаза брызнули из-под размозженной головы, щедро забрызгав штаны второго картежника. Осаму распахнул глаза. То, что он увидел, было за гранью. Это было не убийство — это была казнь силой, способной переписывать законы физики. Второй картежник вскочил, вскидывая автомат. Чуя, переступая труп первого, сделал плавный, почти танцевальный шаг в сторону. Он коснулся плеча второго, когда тот уже нажимал на спуск. Очередь ушла в потолок, пробив ржавое железо, потому что парня резко перекосило вниз. Его левая нога, которой мимолетно коснулся Чуя, стала весить как небольшой автомобиль. Она не просто подкосилась — она пробила гнилые доски пола и с мокрым хрустом ушла в грунт по колено, переломав кости в труху. Картежник заорал диким, нечеловеческим голосом, но крик быстро перешел в бульканье: Чуя положил ладонь ему на макушку, слегка надавил. Шейные позвонки хрустнули, как сухие ветки, голова ушла в плечи, и тело сложилось, проламывая пол грудной клеткой. — Твою мать! — заорал варильщик, хватаясь за пистолет на поясе. Главарь на диване дернулся, выронив телефон, полез за стволом. Двое из тени рванули к Чуе — один с заточкой, другой с обрезком трубы. Чуя встретил их с ледяной яростью. Первому, с трубой, он просто выставил ладонь, останавливая удар. Как только труба коснулась его перчатки, мужика дернуло вверх, а потом вниз с такой силой, что он, словно гвоздь, вошел в пол по пояс. Гравитация взбесилась вокруг точки касания. Кровь фонтаном ударила из раздавленных внутренностей, залив колбы на столе. Стекло разлетелось вдребезги, химическая жижа зашипела, смешиваясь с кровью и внутренностями. Второй, с заточкой, попытался ударить Чую в спину, пока тот возился с первым. Чуя развернулся с нечеловеческой скоростью, пропуская лезвие в миллиметре от себя, и ткнул указательным пальцем в лоб нападавшему. Просто ткнул, как кнопку звонка. Раздался мокрый, тошнотворный хруст. Лобная кость вмялась внутрь черепа, глаза вылезли из орбит от чудовищного внутреннего давления, и мужик осел кучей тряпья, проламывая затылком цементный пол. Варильщик выстрелил. Пуля долетела, но тут же остановилась в воздухе, едва коснувшись пальто Чуи. Зависла, даже не вращаясь. Чуя даже не вздрогнул. Следующим движением он с размаху ударил ногой по пуле и она отправилась обратно к хозяину, войдя точно в распахнутый в удивлении рот. — Пули меня не берут, — прорычал Чуя, и голос его звучал низко, вибрирующе. Второй варильщик, тот, что был у стола, бросил револьвер и ломанулся к пролому, к спасительной темноте. Чуя не погнался. Он просто подхватил с пола пустую стеклянную бутылку и, раскрутив ее, как пращу, запустил вдогонку. Бутылка ударила беглеца в затылок. Но удар был не только силой броска, но и силой гравитации, которую Чуя вложил в этот кусок стекла в момент касания. Голова беглеца лопнула, как перезревший арбуз, забрызгав стену перед ним серым и красным. Тело по инерции сделало еще два шага и рухнуло, конвульсивно дергаясь в разрастающейся луже. Главарь, наконец, вытащил пистолет. Он сидел на диване, вжавшись спиной в спинку, направив дрожащий ствол на приближающегося Чую. Руки его тряслись так мелко и часто, что дуло ходило ходуном. — Стоять! Стоять, сука! Я стреляю! Реально стреляю! Чуя остановился в двух метрах от него. Он был весь в чужой крови, смоченной химией. Она текла по его лицу, капала с подбородка на белую рубашку, пропитывала насквозь. Вокруг, в лужах химикатов и крови, валялись истерзанные куски тел. Пахло теперь не рыбой, а железом, дерьмом и смертью. Для Чуи этот аромат стал привычным, как утренний кофе. — Ты… ты кто такой? — прохрипел главарь, и в его голосе звучал животный ужас. Чуя снял шляпу, стряхнул с нее пыль, аккуратно надел обратно. Посмотрел на свою окровавленную перчатку. Осаму бесшумной тенью скользнул ближе, встав за спиной рыжего и глядя на перепуганного мужчину поверх его плеча. Он позволил себе тень улыбки. — Тот, кто выпотрошит все кишки этой вашей организации, — голос Чуи звучал глухо, угрожающе. — И скормит рыбам, — негромко, но отчетливо добавил Дазай. Главарь вздрогнул, дернулся, только сейчас заметив второго. Он выстрелил. Все пять патронов, одну за другой, не целясь, просто в белый свет. Ни Чуя, ни Дазай даже не шелохнулись. Пули просто останавливались в воздухе, как только касались Чуи, повисали в невидимом гравитационном поле, которое он создал вокруг себя, а Осаму стоял за ним с ехидной ухмылкой, чувствуя, как адреналин сладкой отравой разливается по венам. Чуя сделал шаг вперед, проходя сквозь рой застывшего свинца. Пули с глухим стуком попадали на пол. Он подошел к дивану вплотную. Главарь смотрел на него снизу вверх, разжав пальцы, выронив бесполезное оружие. Глаза его, полные животного, первобытного ужаса, метались по лицу Чуи в поисках хоть капли человечности. — Пожалуйста… — прошептал он разбитыми губами. — У меня деньги… всё, что хочешь… бабы, стволы… Чуя наклонился, положил руку ему на плечо по-дружески, почти невесомо. В глазах главаря на долю секунды мелькнула безумная искра надежды. — Твои привилегии мне до пизды, — ласково, почти нежно сказал Чуя, и гравитация в точке касания схлопнулась. Диван, на котором сидел главарь, вместе с ним самим просел в бетонный пол, как в болотную жижу. Раздался звук ломающихся костей, вылетевших зубов, и хруст позвоночника, сложившегося пополам. Голова мужика ушла в грудную клетку, руки и ноги неестественно вывернулись, пробивая обшивку дивана. Вся эта масса плоти, дерева и металла ушла в пол на метр, оставив на поверхности только рваную воронку из бетона, щепок и кровавого месива. Чуя выпрямился. В зале повисла звенящая тишина, нарушаемая только шипением разбитых колб, мерным капаньем воды с потолка и бешеным, колотящимся сердцем Дазая. Чуя достал из кармана пальто помятую сигарету, прикурил заметно дрожащей рукой — перегрузка давала о себе знать. Глубоко затянулся, выпустил дым к одинокой лампочке. — Дазай, — голос его сел, — ты сдохнуть решил? Стоишь, как музейная экспозиция. — Ты просто Шерлок Холмс, Чуя. — Дазай справился с голосом, хотя внутри все пело и трепетало. — Ты мне лучше скажи, что за хрень ты сейчас устроил? Ты законы физики лично на три веселых буквы послал? — Да говорил же, для тебя — Накахара. — Чуя говорил с усилием, срываясь на крик. — Гравитация это, олух. Так вышло, что я умею ее контролировать. Пикнешь кому — лично придавлю. — Уж больно я жадный до таких тайн. Чуя лишь закатил глаза, сплюнул на пол и решительно двинулся дальше вглубь завода. Осаму бесшумной тенью скользнул за ним. Он никогда не был свидетелем подобного изощренного способа убийства. Он видел, как убивал отец — быстро, функционально, скучно. А то, что творили Флаги, а особенно Чуя, не было бойней. Это было жестокое, кровавое искусство. Профессиональное, хладнокровное, чудовищное в своей эстетике. По пути им попадались еще люди, и Чуя двигался со скоростью, которую Дазай не мог даже осознать. Его тело было соткано из тугих мышц и молниеносных реакций. Он уворачивался от пуль, словно видя их траекторию, бил ногами и руками так, что противники отлетали к стенам и оседали тряпичными куклами с проломленными грудными клетками, ломал кости, сворачивал шеи одним неуловимым движением. Осаму смотрел во все глаза, впитывая это кровавое пиршество. Из пролома на втором этаже бесшумно спрыгнули Пианист с Айсменом. Пианист держал в руках пистолет и тонкие, как волос, струны. Он рубил людей струнами с какой-то мрачной, методичной страстью, и каждый взмах отсекал куски плоти — руки, головы, разваливал торсы. Айсмен, как выяснилось, оказался виртуозным бойцом — он убивал рандомными предметами с хирургической точностью, укладывая разбитые бутылки в затылки убегающим, арматуру в сердца замешкавшимся, а химические колбы в глаза тем, кто пытался прицелиться, при этом сам оставался на удивление теоретически безоружным. Грохот выстрелов, предсмертные крики, хрипы умирающих, запах пороха и крови — все смешалось в единый кошмарный коктейль. Дазай стоял в эпицентре этого ада и наблюдал. Его мозг, подстегиваемый адреналином, работал на пределе возможностей, фиксируя детали, запоминая лица, оценивая ситуацию. Он успевал улавливать и движения Чуи, и искать Эйса. И он его нашел. Вон там, в дальнем углу, за живой стеной из трех охранников, стоял молодой человек в нелепом для этой помойки фиолетовом фраке и брюках в тон, в белых перчатках и с золотыми серьгами-кольцами в ушах. Короткая светлая стрижка, бегающие, затравленные глаза. Он орал, раздавая бессвязные команды, но в его голосе слышался лишь страх. Он не был бойцом. Он был организатором, вожаком только на словах. И сейчас до него дошло, что всё пошло по одному месту. Дазай отлепился от стены, за которой прятался. Пистолет в руке казался чужеродным, но пальцы помнили инструктаж Липпмана. Снять с предохранителя. Прицелиться. Нажать. Он двинулся вперед, держась края зала, стараясь не попадать под перекрестный огонь. Трупы под ногами были еще теплыми, податливыми. Кровь хлюпала под подошвами, делая пол скользким, как лед. Кто-то, раненый, с вываливающимися внутренностями, попытался схватить его за щиколотку. Дазай машинально отдернул ногу, даже не взглянув вниз. Не до него. Эйс заметил его. Глаза его расширились, он увидел тощего парня в гражданской одежде, с пистолетом в руке, идущего прямо на него сквозь кровавое месиво. В руке у Эйса тоже было оружие — короткоствольный «узи». Он вскинул его, целясь в грудь Дазаю. Время будто схлопнулось, застыло тягучей патокой. Дазай видел, как палец Эйса ложится на спусковой крючок. Видел, как ствол автомата поднимается, нацеливаясь ему в сердце. Видел истеричную, торжествующую улыбку на лице убийцы, уже предвкушающего лёгкую победу. И в этот миг что-то произошло. Воздух вокруг Дазая словно сгустился, стал вязким, как патока. Запах лаванды резкий, концентрированный, невыносимо сладкий и удушающий — ударил в ноздри с такой силой, что на глазах выступили слезы, а горло сдавил спазм. Эйс замер. Его лицо исказила гримаса животного ужаса, автомат выпал из ослабевших пальцев, он схватился за горло обеими руками, хрипя, задыхаясь, падая на колени. — Что… что это, блять… — прохрипел он, и его голос сорвался на визг. Дазай не знал, что это. Но времени на рефлексию не было. Решив проверить меткость, проигнорировав совет Липпмана, он с пяти метров, на адреналине, нацелился прямо в голову корчащемуся Эйсу и плавно нажал на спуск. Выстрел грохнул оглушительно громко в затихающем зале. Тело Эйса дернулось и замерло, распластавшись на залитом кровью полу. Пуля вошла в висок, точно в яблочко. Дазай стоял поодаль от трупа, тяжело дыша. Пистолет в руке мелко дрожал. В ушах звенело. Вокруг еще звучали редкие выстрелы — Флаги методично добивали раненых. А он стоял и смотрел на человека, которого только что убил. В голове было пусто, выморожено. Никаких эмоций. Только холод, мутная усталость и навязчивый запах лаванды, который уже начал выветриваться. Откуда он, черт возьми, взялся? — Дазай! — крик Пианиста прозвучал откуда-то сбоку, резанув по ушам. — У них подкрепление с тыла, не стой столбом! — Пианист, это не подкрепление! — перебил его запыхавшийся, выскочивший из темноты Айсмен. — Это Чуя! Он опять! — Опять?! Твою мать! — выдохнул Пианист. — Что с Чуей? — Дазай рванул на голоса. Совсем близко, сотрясая стены, загрохотали взрывы. Казалось, само здание сейчас рухнет, не выдержав этого гравитационного бесчинства. Пианист судорожно выхватил рацию: — Липпман, цель в Чую! Я не знаю, остался ли кто то еще, но сейчас это не важно, он опять вошел в это свое состояние! — Ох, ласточка. Принял, — сухо отозвалась рация. — Что?! — Дазай вцепился в рукав Пианиста. — Вы охренели? Хотите его убить? Что еще за «состояние»? — Не дёргайся! — Пианист вырвал руку. — Мы его не убиваем. Когда он перегружается гравитацией, он входит в режим машины для уничтожения. Он не видит разницы между врагом и своим. Единственное, что может его остановить — потеря сознания. Чуя, мать его, все еще человек, даже с такими способностями. Липп просто вырубит его. — Часто вы его так «вырубаете»? — процедил Дазай, чувствуя, как внутри закипает непонятная злость. — Редко. Обычно он сам отрубается, когда разрушает себя изнутри, — мрачно ответил Айсмен, закуривая. Осаму хотел возразить, но стена прямо перед ним взорвалась облаком бетонной пыли. Он отшатнулся, прикрывая лицо рукавом. Чуя, весь в чужой и своей крови, выглядел куда страшнее, чем в начале. Зрачки его сузились настолько, что оставили только радужку, превратив глаза в цветные провалы. Он смотрел прямо на Дазая. — Дазай, вали к чертям! — донесся откуда-то из-за спины Чуи голос Пианиста. — Он своих не отличает! Услышав голос за своей спиной, на руке Накахары образовался совсем небольшой черный шар, являющийся черной дырой, которую он швырнул за спину. Он тут же громыхнул, но из-за пыли ничего не было видно. Осаму лишь нахмурился, впиваясь взглядом в приближающегося Чую. Чуя сделал шаг. Один. Второй. Он двигался не как человек, а как бездушный механизм, в котором осталась одна единственная программа: уничтожить все и вся, что попадает в поле зрения. Глаза пустые и страшные, с игольчатыми зрачками, растворившимися в радужке. Из носа текла кровь, из уголков глаз тоже, смешиваясь с потом и копотью. Но Чуя этого не замечал. Он вообще ничего не замечал. Дазай пятился, не сводя с него взгляда. В голове лихорадочно щелкали шестеренки, выстраивая логические цепочки. Состояние машины. Не различает своих и чужих. Тормозится только потерей сознания. Флаги готовы его травмировать — стрелять, чтобы вырубить. Липпман уже на позиции, целится в него. Но сколько пуль нужно, чтобы остановить Чую? — Чуя, — позвал Дазай негромко, проверяя реакцию. Ноль. Абсолютный ноль. Чуя продолжал надвигаться, и с каждым его шагом гравитация вокруг сходила с ума окончательно. Металлические обломки на полу завибрировали, начали подниматься в воздух. Бетонная крошка посыпалась с потолка, хотя сверху никто не бил. Не слышит. Не видит. Просто сканер движущихся и не движущихся целей. Дазай отступил еще на шаг и уперся спиной в стену. Тупик. Коридор заканчивался провалом в пустоту этажом ниже, откуда доносился грохот рушащихся перекрытий. Чуя приближался. Расстояние сократилось до пяти метров. Четырех. Трех. — Дазай, твою мать, уходи! — заорал чудом уцелевший после черной дыры Айсмен откуда-то сзади, но сам не рисковал приближаться к обезумевшей машине смерти. Дазай видел краем глаза, как он машет ему, указывая на пролом в стене, но пролом был за Чуей, который сейчас смотрел прямо на него своими пустыми глазами и медленно поднимал руку. Если эта рука коснется — смерть. Мгновенная, страшная, от которой останется лишь мокрое пятно на стене. Дазай вдруг перестал пятиться. Он выпрямился, расправил плечи и посмотрел прямо в эти безумные глаза, в которых не было ничего, кроме бездумной жажды разрушения. Два метра. — Эй, Чуя, — сказал он громко, четко, почти весело, как будто разговаривал с подвыпившим приятелем в баре. — Ты меня слышишь? Чуя не реагировал. Рука поднялась выше, пальцы растопырились, готовые к смертельному касанию. — Я знаю, что ты слышишь, — вздохнул Дазай. — Машины не слышат. Они только тупо выполняют программу. А ты не машина. Метр. Запах лаванды вновь ударил внезапно, как пощечина, как удар под дых. Осаму даже не понял, откуда он взялся — то ли это гравитация Чуи искажала реальность, то ли просто адреналин выкинул с обонянием такой фортель. Но запах был резкий, насыщенный, заполняющий легкие, смешивающийся с вонью крови и пыли. Чуя замер. Буквально на долю секунды. На краткий миг, которого хватило, чтобы Дазай успел заметить, как дрогнули мышцы на его лице, как дернулся уголок рта, как пальцы на мгновение сжались в кулак, а потом снова расслабились. Но миг прошел. Рука снова начала опускаться. И Дазай понял, что выбора у него нет. Или он делает шаг, или его сделают за него. Трупом. Он шагнул вперед. Сам. Навстречу этой поднятой руке, навстречу неминуемой смерти, навстречу гравитации, готовой раздавить его в лепешку. Дазай врезался в Чую. Не попытался ударить, не увернулся, просто врезался всем телом, обхватил его руками, прижал к себе, как прижимают безумного друга, чтобы не наделал глупостей. И коснулся. Коснулся своими руками его спины, его затылка, его лица — всего, до чего мог дотянуться. Запах лаванды вновь взорвался. Он заполнил всё — узкий коридор, легкие, мозг, само существование. Он был везде, он душил, он вытеснял воздух, он проникал в каждую клетку тела, разрывая ее изнутри. Дазай чувствовал, как гравитация вокруг них схлопывается в тугой комок, как крошатся стены, осыпаясь бетонной пылью. Чуя дернулся так, будто его ударили разрядом в десять тысяч вольт. Из горла вырвался хрип, не звериный, не человеческий, а какой-то средний, жуткий звук существа, разрывающегося между двумя состояниями. А следом кашель, выплевывающий сгустки крови, и резкое ослабление напряженных мышц. — Блять, ну и заплевал ты меня, — устало, почти буднично проговорил Дазай ему в ухо, чувствуя, как из собственного носа хлещет кровь. — Просто дыши, урод. Ты не машина. Ты человек. Ты сам мне это втирал. Забыл уже? Чуя замер. Руки его, поднятые для смертоносного удара, бессильно упали, пальцы попытались оттолкнуть Дазая, но сил не было. Он стоял, уткнувшись лицом в плечо Осаму, не в состоянии сделать лишнего движения, и дрожал. Мелко, часто, как в жесточайшем ознобе. — Я… — прохрипел он, и голос его был чужим, сломанным, не своим. — Я не… я не вижу… — Не видишь, — согласился Дазай, не отпуская. — Знаю. Просто слушай. Слышишь меня сейчас? — Слышу. — Что пахнет? — Трава… лаванда… — Чуя вновь зашелся в кашле, выплевывая кровь на плащ Дазая. — Что это за хрень? — Понятия не имею. Но, кажется, так пахнет твоя долбаная гравитация, когда сходит с ума. — Дазай усмехнулся, хотя внутри все дрожало от перенапряжения. Чуя попытался поднять голову, посмотреть на Дазая, но не смог — тело отказывалось подчиняться. Он повис на нем мертвым грузом, тяжелый, горячий, липкий от чужой и своей крови. — Сука, как же больно, — выдохнул он еле слышно. — Отпусти… — Заткнись, — резко оборвал Дазай. — Думаешь, мне в радость с тобой тут обжиматься? Терпи, пока остальные не подойдут. Мало ли, ты сейчас снова взбесишься. Сюда бы Пианиста, если он еще жив. — Жив, — донеслось спереди. Пианист подходил осторожно, держась за ребра, с лицом, перекошенным от боли, но живой. Айсмен возник следом, с арматурой наготове, но конец смотрел в пол. — Какого хрена тут происходит? — раздался удивленный голос Айсмена. — Он что, просто… подошел и обнял его? И Чуя вырубился? — Не вырубился я, — буркнул Чуя куда-то в ключицу Дазая, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Я в сознании. — Судя по тому, как ты на нем висишь, — хмыкнул Пианист, — считай, что вырубился. И хорошо вырубился. Дазай попытался пошевелиться, но Чуя вцепился в него мертвой хваткой, словно боялся упасть. Пришлось так и стоять, обнимая окровавленного карлика посреди руин, пока Пианист и Айсмен ошарашенно смотрели на них. — Заберите его кто-нибудь! — не выдержал Осаму. — Тяжелый, черт, я сейчас в гармошку сложусь под таким весом! — Ладно, — сказал наконец Пианист, приходя в себя. — Айс, подсоби. Если что — бей в пах, не церемонься. — Сейчас я вам в пах дам, — попытался огрызнуться Чуя, но вышло жалко. Пианист и Айсмен подхватили Накахару под руки, и Осаму с облегчением выдохнул, чувствуя, как затекшие мышцы благодарно ноют. Дотащить рыжего до машины по темноте, со второго этажа полуразваленного здания, оказалось тем еще квестом. Несколько раз они чуть не рухнули в проломы, и в итоге Айсмен, выматерившись, просто закинул обмякшее тело Чуи на спину и понес, как мешок с картошкой. Док уже колдовал над аптечкой у машины. Пианист, сгрузив ношу на Дока, подошел к Осаму, который сидел на земле, прислонившись спиной к колесу минивэна, и смотрел в черное, беззвездное небо. — Дазай, — тихо сказал Пианист, чтобы слышали только они двое. — Что ты, мать твою, сделал? — Понятия не имею, — честно признался Осаму. Его трясло — отходняк после адреналина был жестким. — Но, кажется, теперь мы с этим придурком повязаны кровью. Намертво. — Я слышу, — донесся слабый, но язвительный голос Чуи из машины. — И хорошо, — отозвался Дазай, не оборачиваясь. — Значит, будешь знать, что если еще раз войдешь в режим бешенного пса, я тебя снова облапаю при всех и не посмотрю на твою гордость. Чуя попытался выдать порцию возмущений, но вместо этого просто выдохнул и окончательно отключился. В этот раз по-настоящему, без вариантов.

***

Пока Чуя валялся без сознания, Флаги успели методично зачистить уцелевшие клочки здания. Пианист, подлатавшийся у Дока, обходил трупы, проверяя пульс, и если кто-то еще чудом цеплялся за жизнь — добивал коротким ударом ножа в сердце. Альбатрос, насвистывая, собирал трофейное оружие, скидывая в кучу. Липпман брезгливо вытирал перчатки платком, морщась от тошнотворного запаха. На базе Накахара очнулся только к вечеру через два дня. Знатно его потрепало за какие-то пару часов работы. Всех их потрепало, но для Осаму это был самый яркий, самый безумный опыт в его скучной, суицидальной жизни. Он ожидал чего угодно, но только не того, что ему придется сраной силой дружбы и объятий усмирять разбушевавшегося рыжего демона. Скажи ему кто-нибудь об этом два года назад — он бы рассмеялся и пошел искать более надежный способ умереть. Чуя лежал у себя в комнате под серым, на вид теплым, одеялом, опутанный проводами медицинского оборудования. Осаму заглянул к нему не сразу. Сначала было плевать, потом стало любопытно, а потом любопытство переросло в острое, жгучее желание увидеть, что там с этим рыжим идиотом. Он все-таки пришел проведать. — Как самочувствие, черт рыжий? — он зашел без стука, на что Чуя недовольно цокнул языком. — Будто тебе интересно. Стучаться не учили? — привычно огрызнулся он, хотя голос звучал слабо. — Жив, значит, и на том спасибо. — Дазай плюхнулся на стул у футона. — Я смотрю, ты в полном порядке, раз еще гавкаешь. — Я в порядке, — подтвердил Чуя, помолчал и вдруг добавил глухо: — Спасибо. Слышал, ты Эйса пристрелил. — Он замер, — выдохнул Дазай, возвращаясь к тому, что не давало покоя. — Просто замер. Я не знаю почему. Что-то произошло. Запах… — Лаванда, — перебил Чуя, и голос его зазвучал напряженно. — Я тоже почувствовал. Перед тем, как сознание отключилось. Так, что я с ног чуть не свалился. А потом все как в тумане. Дальше я помню только тебя перед собой. Ты знаешь, что это? — Я не знаю, — повторил Осаму, и это была чистая правда. Он действительно не знал. Но чувствовал, что это «что-то» связано с ним. Чуя смотрел на него долго, изучающе, пронизывающим взглядом. Потом кивнул, будто принял для себя какое-то важное решение. — Потом. — Чуя помолчал, собираясь с силами. — Ты справился. Честно, не ожидал. Особенно при таких раскладах. Дазай промолчал. В голове навязчивой пластинкой крутилось одно: лаванда. Что это? Почему она появилась в момент смертельной гравитации? Почему Чуя чувствует ее сильнее других? И почему в тот миг, когда Эйс целился в него, запах ударил с такой силой, что парализовало не только его самого, но и убийцу? — Разберемся, — сказал Чуя, словно прочитав его мысли. И в этом коротком слове было столько жесткой, неотвратимой решимости, что у Дазая перехватило дыхание. — Завтра поговорим со всеми. Вместе. Дазай кивнул и вышел. Он долго стоял под душем, смывая с себя чужую кровь, которой на нем почти не было, но которая, казалось, въелась под кожу, смешалась с потом. Потом рухнул на футон и уставился в потолок, покрытый пятнами плесени. Книга лежала под подушкой. Он достал ее, машинально открыл на странице с засушенной лавандой. Труха по-прежнему была серой, сухой и безжизненной. Даже запаха не осталось. Ничего. Только пожелтевшая бумага. — Что ты такое? — прошептал Дазай, глядя на книгу. — И что он такое? Ответа не было. Только тишина, еле слышный шум дождя за стеной и странный, пульсирующий интерес в груди — там, где два дня назад должен был оказаться свинец. Он закрыл книгу, прижал к себе и закрыл глаза. Сон пришел сразу — тяжелый, без сновидений, похожий на беспамятство. Но даже сквозь него он чувствовал запах тусклый лаванды — сладкий, терпкий, успокаивающе-тревожный. Запах смерти. Запах Чуи. Запах, связавший их намертво.

***

Утром Дазай проснулся оттого, что кто-то тяжелый и наглый сидел на краю его футона. Открыл глаза — Чуя. Курит, пуская дым в низкий потолок, и смотрит на него своими разными глазами. — Проснулся? — хрипло спросил Чуя, выпуская очередное облако. — Спишь как убитый. Я уже два раза заходил. Док говорит, у тебя перенапряг. — Убитых много видел, — отозвался Дазай, голос сел. — Жаль, я на них не похож. — Ага. Ты похож на дохлую крысу, которую вытащили из канализации. Но живучую и блохастую. — Спасибо за комплимент. Пришел поцеловать спящего принца и разбудить своим прекрасным дыханием? — Пасть захлопни, — огрызнулся Чуя. — Вставай. Там еда стынет. И разговор есть. Общий. Остальные уже в сборе. Дазай поднялся, одеваться ему не нужно было, он не менял одежду с того дня, как вернулся после ликвидации, и вышел в гостиную. Флаги были в полном составе. Все, даже Айсмен, который обычно пропадал черт знает где. Лица серьезные, но не мрачные, скорее сосредоточенные, как у хирургов перед сложной операцией. — Садись, — Чуя указал на стул рядом с собой. Дазай сел, чувствуя себя неуютно под прицелом пяти пар внимательных глаз. — Итак, — начал Пианист. — Группу Эйса мы ликвидировали. Работа прошла практически чисто, несмотря на инцидент с Чуей. С нашей стороны потерь нет. Но есть вопросы. К тебе, Дазай. Все уставились на него. Дазай внутренне подобрался, готовясь к допросу с пристрастием. — Что случилось там, когда ты подходил к Эйсу? — спросил Пианист, и голос его звучал не обвинительно, а скорее заинтересованно. — Я видел краем глаза. Он замер как вкопанный. С оружием в руках, готовый стрелять — и вдруг остановился, схватился за горло. А ты просто добил. Что это было? — Я не знаю, — ответил Дазай. И рассказал всё — про внезапный, удушающий запах лаванды, который возник в момент наивысшей опасности, про то, как Эйс задыхался, про то, что сам Дазай едва не задохнулся. Флаги слушали молча, не перебивая. Потом переглянулись. — Чуя, — подал голос Док, внимательно глядя на него. — Ты тоже это чувствовал? — Да. Судя по всему в тот же самый момент. Как удар под дых. Будто рядом открыли цистерну с концентрированной лавандой. — А кто-нибудь еще? — спросил Док, обводя взглядом присутствующих. Все покачали головами. Только Чуя и Дазай. И убитый Эйс, который отреагировал на запах так, будто его душили невидимой удавкой. — Интересно, — Липпман задумчиво потер подбородок. — Очень интересно. Я покопаюсь в старых архивах, может, найду что-то похожее. А пока, вы двое, — он ткнул пальцем в Чую и Дазая, — будете держаться вместе. Если этот запах — какая-то защитная реакция или, наоборот, атакующий навык, лучше, чтобы вы были рядом. Вдруг повторится. А то Чуя нам за два года все уши прожужжал этой лавандой, а теперь еще и второй источник объявился. — Не согласен! — тут же взвился Чуя. — Ни за что! Он же немощный, от него только проблемы! — Карлик, я тебе включительно жизнь спас! — возмутился Дазай, забыв о субординации. — Я тоже не горю желанием с тобой нянчиться. Ты неблагодарный, токсичный позорник. Зачем мне лишние нервы тратить? — Затем, что если эта хрень сработает снова, вы должны быть рядом, чтобы контролировать процесс, — отрезал Айсмен железным тоном. — И чтобы прикрыть друг друга, если что. Хватит спорить. Вы как маленькие дети, честное слово. Альбатрос хрюкнул, прикрывая рот ладонью. Пианист отвернулся, пряча невольную улыбку. Липпман поднял пока пустой бокал, безмолвно салютуя. — Если что, я этого рыжего черта только добью, — проворчал Дазай, но уже без прежней злости. — Я запомнил, как он выделывался. — Да я тебя одним мизинцем уложу, даже без гравитации! — Спокойно, — примирительно встрял Липпман, поднимаясь с бутылкой вина. — Я сегодня наливаю, господа хорошие. Предлагаю выпить за удачную охоту и за новые, так сказать, горизонты. Вино у Липпмана оказалось изумительным, старым и терпким, и Осаму впервые за долгое время не пожалел, что выполз сегодня из своей подсобки. Впереди была неизвестность, вопросы без ответов и рыжий черт, с которым его теперь связывало нечто большее, чем просто работа. Что-то темное, липкое и очень опасное.