Фосфен

Раннее утро после откровений выползло черным, тягучим и липким, словно патока, которой смазывают ржавые петли, чтобы те не визжали на всю округу. Сквозь мутное стекло под потолком сочился свет единственного уличного фонаря — больной, чахоточный, не способный разогнать сумрак, намертво въевшийся в углы подсобки Дазая. Сам Дазай лежал на футоне, уставившись в потолок и пытаясь понять, спит он или уже умер. Разница между этими состояниями в последнее время стала такой призрачной, что он перестал её замечать. Реальность ворвалась настойчивым, методичным долбежом в дверь. Не кулаком, а чем-то металлическим. Костяшкой ножа, наверное. Или кастетом. Звук резонировал в пустой голове, отдаваясь тупой болью в затылке. — Открывай, труп вонючий, — донесся приглушённый голос Чуи, пропитанный такой степенью раздражения, будто он уже час грыз дверной косяк. — Жрать иди. И без разговоров, я не в настроении. Дазай даже не открыл глаз. Он лежал, чувствуя, как тело по частям возвращается из небытия: сначала закололо в пальцах, потом заныла поясница, затем в ноздри ударил запах собственной несвежести, перемешанный с сыростью. — Ты всегда не в настроении, — крикнул он в ответ, голос сел и проскрипел, как несмазанный механизм. — Это твоё базовое состояние. Хроническое несварение мозгов. Тебе бы Доку показаться, а не двери ломать. Дверь не просто открылась — её вынесли. Пинок пришёлся чуть ниже ручки, и хлипкая фанера с жалобным треском влетела внутрь, едва не приземлившись Дазаю на ноги. На пороге стоял Чуя. В одной руке он держал дымящуюся кружку с ароматным кофе, в другой бутерброд, от которого валил пар. Вид у Чуи был такой, словно он не спал неделю, а если и спал, то в мясорубке: под глазами залегли синие тени, скулы заострились, но разноцветные глаза горели привычным, ничем не потушимым бешенством. — Жри, — он швырнул бутерброд. Дазай поймал его на лету, чудом не уронив на пол — рефлексы сработали быстрее мысли. — Через час совещание, — отчеканил Чуя, сверля его взглядом. — Липпман что-то нарыл про лаванду. Явишься — хорошо. Не явишься — притащу за шкирку. Выбор за тобой, но второй вариант мне нравится больше. — Нашу лаванду, — машинально поправил Дазай, садясь на футоне и с хрустом потягиваясь. Позвонки отозвались сухим треском, словно переламывали сухие ветки. Чуя лишь скрипнул зубами — этот звук Дазай уже научился различать среди прочих — и вышел, хлопнув остатками двери так, что с потолка посыпалась труха и известковая пыль, тонким слоем осев на бинтах. Дазай посмотрел на бутерброд. Обычный хлеб, дешевая ливерная колбаса, жирный, чуть подтаявший масляный слой. Он откусил кусок и принялся жевать, чувствуя, как изношенный организм неохотно, но принимает топливо. Интересно, когда он в последний раз ел что-то нормальное, не всухомятку, не на бегу? Казалось, в прошлой жизни. Хотя какая у него, к чёрту, прошлая жизнь? Сплошное чёрное пятно с редкими вспышками боли. Отец. Больничные стены. Петля. Темнота.

***

Совещание проходило в гостиной — общей комнате, которую Флаги с какой-то издевкой называли «залом для приемов». Флаги сидели как обычно, кто где: Альбатрос развалился на продавленном диване с торчащими пружинами, закинув ноги в тяжёлых ботинках на стол; Пианист застыл у стены, нервными пальцами перебирая струны фортепиано; Док, не обращая ни на кого внимания, устанавливал себе капельницу в углу, спокойно прокалывая голубоватую вену на локтевом сгибе — тонкая струйка крови на мгновение блеснула и тут же исчезла под пластырем; Айсмен стоял у двери, наблюдая за происходящим холодным, оценивающим взглядом и докуривая сигарету, пепел с которой стряхивал прямо на пол; Липпман восседал во главе стола, разложив перед собой какие-то пожелтевшие бумаги и допотопный ноутбук, чей вентилятор надрывно гудел, словно перед смертью. Чуя и Дазай вошли почти одновременно. Чуя чеканным шагом человека, идущего на эшафот, а Дазай вразвалочку, с видом нашкодившего кота, которого привели на разборки, и которому на всё наплевать. — Явились, — констатировал Пианист, жестом указывая на свободные места. — Устраивайтесь. Разговор серьёзный. Дазай плюхнулся на шаткий табурет, закинул ногу на ногу, демонстрируя показное утреннее безразличие, хотя где то в глубине все сгорало от интереса. Чуя остался стоять, прислонившись плечом к стене — напряжённый, как сжатая пружина, готовая в любой момент распрямиться и проломить кому-нибудь череп. — Итак, — начал Липпман, заправляя волосы за ухо. — Я покопался в архивах. В тех, до которых смог добраться, используя связи Портовой мафии и пару старых должников в правительстве. И нашёл кое-что интересное. Он развернул ноутбук экраном к остальным. На мониторе застыла старая, пожелтевшая фотография, сканированная с архивного документа — снимок был зернистым, с пятнами и заломами. Группа людей в белых халатах, стоящих перед бетонным зданием без окон — уродливым, приземистым, похожим на дот или бункер. Надпись внизу гласила: «Проект «Лаванда», 1987 год, 3-я исследовательская группа». — Проект «Лаванда»? — переспросил Альбатрос, присвистнув. — Звучит как название для сопливого сериала про первую любовь. Где всё закончится коллективным самоубийством от передоза романтикой. — Заткнись, — оборвал его Чуя, впившись взглядом в экран. Глаза его сузились, зрачки, казалось, поглотили цвет радужки. — Это та самая лаборатория? — Да, — Липпман кивнул, и голос его стал тише. — Проект «Лаванда». Секретная правительственная разработка, о которой официально не сохранилось никаких записей. Все документы были уничтожены в девяносто первом. Но, как известно, что написано пером, не вырубишь и атомной бомбой. Несколько копий уцелело. Люди всегда забывают, что у любой бумаги есть дубликат, припрятанный в сейфе у какого-нибудь параноика. Он щёлкнул мышкой, и на экране появился новый документ — машинописный текст с грифом «Совершенно секретно», перечеркнутым жирным красным штампом «Уничтожено». Буквы расплывались, но читать всё ещё было можно. — Суть проекта: создание солдат с экстрасенсорными способностями. Основной упор делался на подавление воли противника, воздействие на подсознание, создание галлюцинаций и так далее. Промывка мозгов в промышленных масштабах. Но были и побочные ветки. Одна из них — так называемый «эффект лаванды». — Эффект лаванды? — голос Чуи звучал глухо, словно из глубокого колодца. — Да. В ходе экспериментов выяснилось, что у некоторых подопытных в момент сильного эмоционального всплеска или чувств, граничащих со смертельной опасностью, вырабатывался особый феромон. Учёные назвали его «лавандином» за характерный запах. Этот феромон действовал на окружающих как мощнейшее психотропное. Вызывал панику, галлюцинации, паралич воли. А у некоторых — наоборот, полное подчинение. — Липпман сделал паузу, обводя взглядом притихших Флагов. — Но самое интересное другое. Этот эффект срабатывал только в паре или в группе у испытуемых, которые были связаны какими-то особыми узами. Чаще всего кровными или ментальными. То есть это не просто химия. Это что-то вроде… отпечатка. Слепка души, если хотите. В комнате повисла тишина, такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Дазай чувствовал, как Чуя рядом буквально вибрирует от напряжения. Он и сам ощущал странный холодок, бегущий по позвоночнику, словно маленькие ледяные муравьи. — То есть, — медленно проговорил Док, отрываясь от своей капельницы, — эти двое… Они что, подопытные? Из этого проекта? — Не обязательно, — Липпман покачал головой. — Проект закрыли больше двадцати лет назад. Детей, которые там были, распределили по разным учреждениям. Детдома, интернаты для умственно отсталых, колонии. Многие же умерли от болезней, от рук воспитателей, просто погибли от тоски. Некоторые, возможно, выжили. Но эффект лаванды — это не то, что передаётся по наследству. Это то, что возникает в результате длительного контакта или в результате сильнейшей психологической травмы, полученной в раннем детстве. — Он посмотрел прямо на Чую. В его взгляде не было жалости — только клинический интерес. — Ты ничего не помнишь из своего детства дальше лаборатории, верно? Только белые стены, запах хлорки и медицинские инструменты? Скорее всего, твоя гравитация — это мутация, которая смешалась с остатками лавандина в ходе экспериментов. А травма только закрепила связь. Связала твой дар с запахом. Дазай промолчал. Только сжал челюсть так, что желваки заходили под тонкой кожей. Он чувствовал, как внутри поднимается липкая, тошнотворная волна. Неужели он тоже каким то боком часть этого? — А ты, Дазай? — Липпман перевёл взгляд на него. В тёмных глазах Осаму мелькнуло что-то дикое, затравленное, зверёк, забившийся в самый тёмный угол клетки. — Откуда у тебя эта тяга к суициду? Просто «романтический юношеский максимализм» или что-то глубже? Он совсем не желал делиться собой и своим прошлым. — Сути не играет, — выдохнул он сквозь зубы. Голос прозвучал хрипло, с надрывом. — Травма, очевидно, у меня есть. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Липпман, ты хочешь сказать, что мы… связаны? Что эта хрень, этот запах, который я чую, когда Чуя заводится с пол-оборота — это не просто галлюцинация? — Я ничего не хочу сказать, — спокойно ответил Липпман. — Я просто делюсь информацией. А выводы вы сделаете сами. Но факт остаётся фактом: ваша «лаванда» срабатывала дважды. В первый раз, когда ты впервые к нам пришёл. Во второй, когда тебе угрожала смертельная опасность, и ты, Чуя, почувствовал это за несколько сотен метров. Ты ведь не просто так переборщил с гравитацией тогда, да? Не по рации услышал, не по звонку. Ты просто почувствовал. Это не случайность — это связь. И она, судя по всему, возникла не вчера, не неделю и не месяц назад. Она дремала в вас обоих, как мина замедленного действия, ждала детонатора. Чуя молчал. В голове крутились обрывки воспоминаний: белый потолок, слепящий свет ламп, запах медикаментов — едкий, тошнотворный, чей-то крик, переходящий в визг. Или не крик? Или просто ветер за стеной? Он не знал. Ничего не знал наверняка. Сидел бы он, если бы мог сидеть, но он стоял, вцепившись в подоконник так, что костяшки пальцев побелели, а штукатурка под пальцами крошилась в труху. — Допустим, — выдавил он, сглатывая горькую слюну. — Допустим, это правда. И что нам теперь делать? Обняться и спеть песню? — Я бы посоветовал держаться вместе, — вмешался Айсмен, докуривая сигарету и тщательно затушивая окурок в пепельницу. — Эта штука, судя по всему, работает как система раннего оповещения и как психотропное оружие. Вы прикрываете друг друга. Может, это и есть то, ради чего создавали данный эффект — боевые единицы, связанные одной нитью, которые чуют опасность за версту. Не знаю. Но сейчас это ваш главный и единственный козырь. — Козырь? — Чуя вскочил, ударив ладонями по столу так, что подпрыгнули бумаги и жалобно звякнул ноутбук. — Да это какая-то, блять, чертовщина! Я не понимаю! Я не хочу быть связанным с этим… с этим психом, который только и мечтает, чтоб его бинты в петлю закрутились! Я вообще ничего не хочу! Я хочу, чтобы это дерьмо исчезло! Чтобы я мог просто жить! Дышать! Не чувствовать его грёбаную гравитацию у себя в теле! — Взаимно, — огрызнулся Дазай, хотя внутри у него всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он не хотел признаваться даже себе, что в словах Липпмана была железобетонная логика. И что в словах Чуи — тоже. Он не хотел, чтобы его чувствовали. Чтобы в него лезли. — Хватит, — сказал, как отрезал Пианист, и в его голосе звякнула сталь. — Истерика тут не поможет. У нас проблема посерьёзнее ваших выяснений отношений. Поднимите головы из песка. Все обернулись к нему. Пианист стоял неподвижно, как ледяное изваяние, и в его руке блестел сложенный лист бумаги. — Какая? — спросил Док, поглаживая иглу от капельницы в вене пальцами. — Токийская мафия, — Пианист бросил лист на стол. Он упал с тихим шелестом, но в тишине этот звук показался раскатом грома. — Портовая мафия перехватила сообщение. Токийцы знают, что группу Эйса зачистили мы. И они знают, что с нами теперь Дазай. Их босс, Камуи, видимо, разослал фотографии во все свои уголки. Дазай почувствовал, как внутри разливается ледяной холод. Отец. Конечно. Он не мог просто так оставить его в покое. Это было бы не в его стиле. Слишком ценный актив, слишком опасный свидетель, слишком неудобный сын, чтобы позволить ему просто сбежать и прибиться к какой-то банде отбросов. — Откуда они знают? — Чуя мгновенно забыл о своей истерике, переключившись на угрозу. Злость в его глазах сменилась расчётливой яростью. — У них везде глаза и уши, — Пианист пожал плечами. — Неважно. Важно то, что они объявили на нас охоту. И на Дазая в особенности. Его теперь даже живым не ищут, а за голову назначена награда. Приличная. Очень приличная. — Сколько? — деловито поинтересовался Альбатрос, приподнимаясь на диване. — Тебе какая разница? — Оборвал его Чуя. — Дальше. — Дальше то, что они готовят вторую волну. Не просто отморозков с окраин, а профессионалов. Наёмников. Тех, кто умеет убивать тихо и чисто. Бывших военных, ликвидаторов, психопатов с лицензией. И, судя по всему, они уже здесь. Пара человек засветилась в порту позавчера. В комнате опять повисла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением ноутбука. Дазай сидел, чувствуя на себе несколько взглядов. Он был причиной. Он принёс эту угрозу в их группу, в их жизнь, в этот прокуренный, воняющий сыростью склад. Они приняли его, накормили, дали угол, а он отплатил им смертельным риском. — Я уйду, — сказал он тихо, но твёрдо. Голос не дрожал. В нём не было истерики, только усталая, обречённая констатация факта. — Куда ты уйдёшь, идиот? — Чуя посмотрел на него с такой смесью злости и какой-то невыносимой, разъедающей душу жалости, что Дазаю захотелось провалиться сквозь землю. — На мост? В петлю? В канализацию? Они найдут тебя везде. По запаху, по наводке, просто перетрясут все ночлежки и убьют. А потом придут за нами, потому что ты был здесь. Потому что мы тебя прятали. Уже поздно бегать, Дазай. Поезд ушёл. — Чуя прав, — Липпман кивнул, и в его голосе не было сомнений. — Ты теперь один из нас. И мы своих не бросаем, даже таких проблемных, как ты. Даже, если у тебя есть такой законченный отец-садист. Будем разбираться вместе. У нас тут не богадельня, но и не проходной двор. Дазай смотрел на этих странных, опасных, поломанных людей, которые по какой-то нелепой прихоти судьбы стали его единственным якорем в этом безумном мире. И чувствовал, как внутри, в самой глубине пустоты, зарождается что-то горячее. Что-то, чему он не мог подобрать названия. То ли благодарность, то ли страх, то ли надежда. Ему это всё не нравилось от слова совсем. Слишком сложно. Слишком больно. Слишком… по-человечески к нему относятся. — С чего начнём? — спросил он, и голос его звучал ровно, как ни в чём не бывало. — С поисков, — ответил Айсмен. — Наёмники не приходят толпой. Они приходят по одному, растворяются в толпе и ждут сигнала. Как тараканы. Нам нужно найти их раньше, чем они найдут нас. Прочесать порт, вокзалы, гостиницы и притоны. — Я могу помочь, — неожиданно для себя сказал Дазай. Слова вырвались сами, помимо воли. — Я знаю методы отца. Знаю, как он мыслит, как выбирает людей, как планирует операции. Я вырос в этом дерьме, слышал эти разговоры за закрытыми дверями, видел, как он составляет досье. Я могу просчитать, кого он пошлёт и где они будут искать. Это как шахматы. Только фигуры живые и доска в крови. Флаги переглянулись. — Ну что ж, — Пианист усмехнулся, и в его усмешке промелькнуло что-то одобрительное. — Похоже, наш новобранец начинает приносить пользу. Давайте работать. Чуя, присмотри за ним, чтобы он от усердия не вздёрнулся на люстре.

***

Следующие несколько дней превратились в сплошное, изматывающее дежурство. Флаги разделились на группы, прочёсывали порт, окрестные районы, подслушивали разговоры в барах и притонах, трясли информаторов. Дазай сидел в тесной подсобке, которую пока ещё не сменил на нормальную комнату, превратив её в импровизированный штаб. Стены были завешаны схемами, фотографиями, соединёнными красными нитками. Он пытался предугадать действия отца, влезть в его шкуру, почувствовать его логику, и от этого его самого начинало мутить. Чуя был рядом почти постоянно. То ли по приказу Пианиста, то ли по собственной воле — Дазай так и не понял. Он просто был здесь, дышал в затылок, курил одну за одной, пил растворимый кофе кружками и изредка отпускал едкие замечания, которые должны были скрыть его тревогу. — Ты уверен, что они пойдут через южные доки? — спросил Чуя, кивая на карту, где Дазай жирным крестом пометил предполагаемое место высадки. Голос у него сел от постоянного курения. — Уверен, — не оборачиваясь, ответил Дазай, водя пальцем по карте. — Это единственное место, где можно незаметно выгрузить группу и раствориться в городе. Там старые склады, куча закоулков, прямой выход на трассу. Остальные подходы либо слишком освещены, либо контролируются чужими группировками. Отец не любит рисковать. Он предпочитает стерильные условия. — А ты любишь рисковать? — Чуя прищурился, рассматривая его профиль, замотанный бинтами. — Я люблю заканчивать. — Дазай наконец повернулся к нему. В его глазах не было ничего, кроме бездонной усталости и какой-то обречённой решимости. — Начинать — не моё. А заканчивать — пожалуйста. Любым способом. Лишь бы поставить точку. Чуя хмыкнул, затянулся и выпустил дым в потолок, где тот расползся сизым пятном. — Знаешь, — сказал он неожиданно тихо, глядя куда-то в сторону, — когда я впервые тебя увидел, я подумал: «Вот ещё один конченый ублюдок, который хочет сдохнуть, потому что мама наругала или папа не купил игрушку». А теперь смотрю на тебя и думаю: «А может, он просто искал, зачем жить?». Дазай замер. Внутри что-то дрогнуло, кольнуло острой, застарелой болью. — Ты сейчас серьезно? — спросил он, и в его голосе проскользнули нотки пассивной агрессии, которую он сам не ожидал. — Решил заняться психоанализом? Бесплатно? — Ага. — Чуя пожал плечами, старательно отводя взгляд. Он смотрел в окно, на серое небо. — У нас у всех это есть. Кто-то ищет в деньгах, кто-то в власти, кто-то в мести, кто-то в наркоте. А ты, похоже, ищешь просто смысл. Любой. Завалящий. Чтобы не шагнуть за черту. И, блять, если честно, я тебя понимаю. Потому что я сам, когда узнал про эту лаванду, вспомнил лабораторию… я тоже не знал, зачем мне жить, кроме того, чтобы просто существовать. Но у меня появились Флаги, а они и есть мой смысл. Дазай молчал долго. Смотрел на свои руки, на бинты, скрывающие старые шрамы и свежие порезы, на карту с кроваво-красными крестами, на Чую, который нервно затягивался и явно жалел о своей прямолинейной откровенности. — Значит, ты думаешь, что я ищу смысл? — переспросил он наконец. — Я думаю, что ты его уже нашёл, — Чуя резко повернулся к нему, и в его разноцветных глазах плескалась такая буря, что Дазай на мгновение потерял дар речи. — Просто либо не замечаешь, либо не желаешь замечать. У тебя теперь есть мы. Есть это дерьмо с лавандой. Есть цель — выжить и завалить наёмников папочки. Это не смысл? По-моему, нормальный такой, жизнеутверждающий план. Дазай смотрел на него и чувствовал, как взгляд расфокусируется, наполняясь какой-то мутной, тягучей мглой. В груди, там, где обычно зияла пустота, теперь пульсировал горячий, болезненный комок. — Ты у нас, оказывается, не только мини-мясорубка, но и ангел-хранитель. С крыльями из гравитации и нимбом из лаванды, — попытался отшутиться Осаму, но голос предательски дрогнул. — Ну началось, — беззлобно огрызнулся Чуя, но в его голосе послышалось облегчение. — Философ хренов. Пошли уже. Альбатрос там что-то соорудил на кухне и просил продегустировать. Наверняка несъедобное, но выбирать не приходится. Если отравимся, хоть помрём с чистой совестью. Они зашли на подобие кухни вместе, плечом к плечу, надеясь не слечь с кишечным отравлением раньше, чем их пристрелят токийцы.

***

После того совещания Пианист, глядя на то, как Дазай ютится в подсобке, заставленной коробками с каким-то хламом и медицинскими принадлежностями, коротко бросил: — Переселяйся. Третья комната по коридору. Чуя, покажи. Комната оказалась между "апартаментами" Чуи и Альбатроса, что само по себе звучало как приговор. С одной стороны — рыжий демон с гравитационными закидонами, с другой — неугомонный очкарик, который мог вломиться среди ночи просто потому, что ему стало скучно. Кошмарный сон. Но даже при таких обстоятельствах Осаму не отказался от свежей комнаты. Подсобка тоже была неплоха, но она служила чем-то вроде лазарета и склада, поэтому было решено её освободить. В общежитии и без того пустовало несколько комнат. Комната встретила его запахом сырой штукатурки, плесени и ещё чего-то неуловимого, въевшегося в стены — возможно, отчаяния предыдущих жильцов. А у Флагов вообще были когда то ещё люди? Маленькое окно под потолком выходило во внутренний двор-колодец, куда никогда не заглядывало солнце. Узкий, но мягкий футон, на котором, судя по пятнам, кто-то уже умирал или просто обильно потел в бреду. Деревянный стул с продавленным сиденьем. Покосившийся платяной шкаф, внутри которого пахло нафталином и мышами. Стены, когда-то выкрашенные в больнично-зелёный, теперь покрылись сеткой трещин и сырыми разводами. У Флагов такая серьёзная работа, а платят им, судя по всему, крайне печально. Осамв задавался вопросом: есть ли у них вообще зарплата? Дазай стоял посреди этого убожества и чувствовал странное, уютное спокойствие, в отличие от своей самой первой, «уютной» комнаты со всеми удобствами в квартире отца. Это было его место. Такое же убогое, временное, обречённое, как и он сам. Он бросил на стул свою тощую сумку, снял с шеи бинты, повесил их на спинку стула. В углу валялся чей-то забытый журнал годичной давности с порванной обложкой. Дазай поднял его, пролистал — какие-то фотографии машин, полуголых моделей, реклама часов. Жизнь, которая текла мимо, не касаясь его. Он лёг на футон, закинув руки за голову, и уставился в потолок. Слышимость здесь была отличная. Справа, из комнаты Альбатроса, доносилась ритмичная, тяжёлая музыка — какой-то рок, от которого вибрировали стены. Слева, из комнаты Чуи, было тихо, но Дазай почему-то знал, что Чуя не спит. Что он тоже лежит и смотрит в свой потолок, думая о том же, о чём и он — о лаванде, о лаборатории, о том, что они теперь связаны крепче, чем сраные любовники. Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений — тяжёлый, чёрный, похожий на смерть. И это было почти блаженством.

***

Ночь опустилась на Йокогаму тяжёлым, влажным одеялом, сотканным из сырости и копоти. Моросил мелкий, противный дождь, превращая улицы в скользкое, зеркальное месиво, где огни фонарей расплывались грязными жёлтыми пятнами. Флаги затаились в старом пакгаузе у южных доков, ожидая. Дазай сидел на ржавой бочке из-под мазута, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел в чёрный проём двери, за которым клубилась мгла. Рядом, как всегда, маячил Чуя, ловко поигрывая ножом-бабочкой. Остальные рассредоточились по периметру: Альбатрос залёг на крыше соседнего склада с винтовкой, Айсмен растворился где-то в лабиринте контейнеров. Пианист и Док остались в общежитии базы на случай внезапной атаки, а Липпман ушёл на переговоры с Портовой мафией, чтобы выцыганить у них информацию и прикрытие. — Долго ещё? — прошептал Дазай, хотя шептать не было нужды — дождь барабанил по ржавой крыше так, что заглушал любые звуки. — Я не мог ошибиться. — Сколько надо, — отозвался Чуя, не оборачиваясь. Он вглядывался в темноту, и его разноцветные глаза, казалось, светились в темноте. — Нервничаешь? — Нет. Скучно. — Врёшь. — Не вру. Мне всегда скучно. Это моё проклятие. Скука — мать всех моих пороков и единственная спутница. Чуя хмыкнул, но ничего не сказал. Они замолчали, вслушиваясь в шум дождя и собственное дыхание. Прошёл час. Второй. Дазай уже начал думать, что его расчёты оказались ошибочными, что отец переиграл его, послал наёмников другим путём, когда Чуя вдруг напрягся, вскинул руку, приказывая замереть. — Слышишь? — одними губами спросил он. Дазай прислушался, напрягая слух до звона в ушах. Сквозь монотонный шум дождя пробивался едва слышный, ритмичный звук. Шаги. Несколько пар. Обутых в лёгкую, резиновую обувь, чтобы не скользить по мокрому металлу и не издавать лишнего шума. — Идут, — подтвердил Дазай, чувствуя, как адреналин ледяной волной прокатывается по телу, сушит горло и заставляет сердце биться где-то в висках. Из темноты, разрываемой косыми струями дождя, проступили силуэты. Четверо. Пятеро. Шестеро. Они двигались профессионально, прижимаясь к стенам, перебегая от укрытия к укрытию, страхуя друг друга. Наёмники. Лучшие из лучших, которых только смог нанять отец. Бывшие спецназовцы, ликвидаторы, убийцы без чести и совести. Чуя поднялся во весь свой небольшой рост, разминая плечи, хрустнув шеей. В его глазах загорелся тот самый опасный огонь, который Дазай уже видел однажды и который заставил его сердце пропустить удар. — Я пойду первым, держи шляпу, — шепнул он и, сняв свой черный головной убор, протянув Дазаю. — Ты за мной, как в прошлый раз. Только без объятий, ладно? И смотри, чтоб не подстрелили. — А если опять в штопор уйдёшь? — усмехнулся Дазай, принимая шляпу. Она была холодной и чуть влажной от дождя. — Не уйду. Я просто не могу сейчас уйти, — Чуя оскалился, и в этом оскале было что-то звериное, хищное. И Чуя рванул вперёд. То, что произошло дальше, Дазай запомнил как череду рваных, кровавых кадров, вырванных из кошмарного сна. Чуя ворвался в группу наёмников, как ураган, как разъярённый демон, выпущенный из преисподней. Гравитация опять сошла с ума. Она подчинялась ему безотказно, но с каким-то звериным, первобытным напором. Люди взлетали в воздух и с чудовищной силой впечатывались в стены, в бетон, в ржавые конструкции контейнеров. Кости ломались с тошнотворным, влажным хрустом, крики тонули в грохоте падающих обломков и рёве дождя. Дазай не стоял столбом. Он двигался следом, используя хаос, который сеял Чуя, как прикрытие. Придерживая одной рукой шляпу, он добивал раненых контрольными выстрелами, прикрывал спину Чуи, отсекал тех, кто пытался зайти с флангов. Пистолет в его руке пел свою смертельную, сухую песню. Он не промахивался ни разу. Пули находили свои цели — между рёбер, в глазницы, в основание черепа. Он работал хладнокровно, как мясник на бойне, отключив все эмоции, которых итак в его арсенале не доставало. И вдруг всё стихло так же внезапно, как и началось. Только дождь продолжал барабанить по железу, смывая кровь в сточные канавы. Дазай стоял, тяжело дыша, в центре кровавого месива спина к спине с Накахарой, сжимая в руке пистолет с пустой обоймой. Перед ним на бетоне корчились и затихали тела. Чуя замер, пытаясь отдышаться, весь в чужой крови, которая смешивалась с дождевой водой и стекала с него ручьями, с бешено горящими глазами, но в полном, ясном сознании. — Чисто, — выдохнул он, оглядывая поле боя. — Кажется, мы сделали это. — Ты в себе? — спросил Дазай, разворачиваясь к рыжему лицом, чувствуя, как слабо дрожат колени. — А-то, — Чуя покачал головой, стряхивая с лица кровавые капли. — Их было не так много, чтобы я потерял контроль. — Ты чувствуешь лаванду? — спросил Осаму, принюхиваясь. Воздух после драки был пропитан железом, пороховой гарью и этим тошнотворно-сладким, удушливым запахом, который, казалось, сочился из них обоих, а в особенности из Накахары. Чуя промолчал, глубоко вдыхая влажный воздух. Он чувствовал. Эту странную лавандовую нить, протянутую между ними, пульсирующую в такт их сердцам. — Похоже на то, — ответил он наконец, и голос его прозвучал глухо. — Мы теперь как сиамские близнецы. Только сросшиеся не телами, а башками. Или нервами. Хрен разберёшь. — Иди ты, — беззлобно огрызнулся Дазай, чувствуя, как внутри разливается странное облегчение. Он нацепил шляпу Чуи на себя с гордым видом. — Мне больше идет. — Ой-ли? Зашипела рация в пиджаке Дазая, и послышался взволнованный голос Альбатроса: — Дазай, Чуя! Как там у вас? Я слышал адский грохот! — Шесть наёмников готовы. Трупы, — отчитался Дазай, нажимая кнопку. — По расчётам, ещё парочка должна быть у Айсмена. Он их взял? — Взял, — подтвердил Альбатрос. — Я видел, как он этих двоих железными дверьми раскидал. Красиво так полетели, бедняги. Сейчас подчищает. Хорошая работа, парни! Оба молодцы! А теперь валите оттуда, пока мусора не нагрянули или пока тут всё не оцеплено. Мы с Айсменом приберём. Чуя кивнул и, не сговариваясь, они с Дазаем направились к выходу из пакгауза, туда, где в темноте под навесом ждал бордовый «Кавасаки» Альбатроса, которым тот разрешал пользоваться Чуе. Дазай не стал спорить, когда увидел мотоцикл. Ноги гудели, голова раскалывалась от перенапряжения, а внутри всё ещё пульсировал тот странный коктейль из адреналина, лавандового тумана и чего-то ещё, чему он не знал названия. Он просто поплёлся за Чуей, чувствуя, как кровь на одежде начинает подсыхать, стягивать кожу и противно пахнуть. Мотоцикл стоял в тени ржавого контейнера, прикрытый брезентом. Чуя сдернул ткань одним движением, и Дазай увидел его во всей красе. Бордовый, почти кровавый, с хищными обводами, хромированным глушителем и низкой посадкой. Машина смерти и свободы. — Красивый, — сказал Дазай без особых эмоций, просто констатируя факт. В его мире красота давно обесценилась. — Он не просто красивый. Он великолепный, — поправил Чуя, запрыгивая на сиденье одним лёгким, отработанным движением. — Садись сзади. Держаться будешь за меня. И не вздумай блевать, понял? Забрызгаешь — пешком пойдёшь. Я серьёзно. Дазай хмыкнул, но спорить не стал. Перекинул ногу через сиденье, устраиваясь сзади. Он положил руки на плечи Чуи, чувствуя под пальцами чужое, обжигающее даже сквозь мокрую, пропитанную кровью ткань тепло. Чуя дёрнулся, будто его ударило током. — Ты чего? — огрызнулся он, не оборачиваясь. — Держусь, как ты просил. — Голос Дазая звучал устало. — Или ты предпочитаешь, чтобы я за твои ржавые патлы уцепился? — Да ты как пацан перед школьницей мнёшься. — Чуя глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Дазай хотел что то предъявить, но двигатель взревел с таким рыком, что, казалось, задрожали стены ближайших складов и где-то вдали залаяли собаки. Чуя вдавил газ, и мотоцикл рванул с места, как зверь, сорвавшийся с цепи или как снаряд, выпущенный из пушки. Ветер ударил в лицо с такой силой, что у Дазая перехватило дыхание, содрало с губ влагу. Он рефлексивно придержал шляпу на голове и резко прижался к спине Чуи, вцепившись в него мёртвой хваткой, чувствуя под пальцами каждое движение мышц, на что Накахара только усмехнулся. Мимо проносились тёмные силуэты контейнеров, ржавые краны, похожие на скелеты доисторических чудовищ, лужи, в которых взрывались отражения редких фонарей. Город спал, но они неслись сквозь его сон, как две тени, вырванные из преисподней. Чуя вёл мотоцикл жёстко, уверенно, на пределе возможностей. Он вжимался в повороты так, что казалось, ещё немного и они врежутся в стену, но в последний момент байк послушно вилял и выскакивал на прямую. Накахара чувствовал спиной чужое тело, сжимающее его в отчаянной хватке, чувствовал запах, который не мог перебить даже бешеный ветер. Лаванда. Снова. Она сочилась сквозь поры Дазая, смешиваясь с запахом крови и пота, и этот дьявольский коктейль ударял в голову похлеще любого наркотика, заставляя сердце биться быстрее даже без адреналина. — Эй, — крикнул Чуя, перекрывая рёв мотора и свист ветра. — Ты как там? Ещё живой? — А что? — донеслось до него сквозь ветер. — Боишься, что мой труп свалится и испортит тебе аэродинамику? — Боюсь, что ты мне спину провоняешь своим дерьмом! Я теперь эту вонь даже во сне чую! Помойся наконец, бинтованный! — Привыкай, черт рыжий! — крикнул в ответ Дазай, и в его голосе послышалась усмешка. — Теперь это твой парфюм! Бесплатно! На всю оставшуюся жизнь! Чуя хотел огрызнуться, послать его куда подальше, но вместо этого лишь сильнее вжался в руль, вдавил газ почти до упора. Мотоцикл взревел и вылетел на набережную. Слева чернела вода, тяжёлая, маслянистая, с редкими бликами от огней далёкого порта. Справа серые коробки зданий, слепые окна, мокрые крыши. Впереди, в разрывах туч, начинал брезжить рассвет — бледно-розовая, болезненная полоса на горизонте. Дазай смотрел на затылок Чуи, на его рыжие, растрепанные ветром волосы, на то, как напряжены его плечи, как он вцепился в руль, и чувствовал вновь давно забытое спокойствие. Впервые за долгое, бесконечно долгое время ему не хотелось умирать прямо сейчас. Впервые ему хотелось просто сидеть на этом мотоцикле, вцепившись в этого невыносимого, рыжего, конченого демона, и нестись сквозь ночь, оставляя позади трупы, кровь, наёмников и весь этот безумный, прогнивший мир. Он сам не заметил, как его пальцы, судорожно сжимавшие талию Чуи, расслабились и просто легли, почти обнимая. Чуя дёрнулся, но ничего не сказал. Только сбавил скорость чуть-чуть, чтобы ветер не так хлестал по лицу. Чтобы не сдуло случайно. Когда они подъехали к складу, небо на востоке уже окрасилось в бледно-розовый, почти нежный цвет. Дождь кончился. Чуя заглушил мотор, и тишина обрушилась на них внезапно, оглушительная после получасового рева двигателя, наполнив уши ватным звоном. — Приехали, — сказал он, не оборачиваясь. Голос прозвучал хрипло. — Слезай давай. Дальше пешком. Дазай не сразу разжал пальцы. Он сидел, уткнувшись лицом в плечо Чуи, и вдыхал запах его кожаной куртки — бензин, кровь, табак, дождь и тот самый лавандовый душок, который теперь, кажется, намертво въелся в них обоих, в каждую клетку, в каждую пору. — Эй, — Чуя тронул его за руку. — Ты чего, уснул? Совсем сдурел? — Нет, — голос Дазая звучал глухо, приглушённо. — Укачало. Ох, умираю, умираю! — театрально завыл он. Чуя фыркнул и попытался скорее скинуть с себя бинтованного, но сделал это неосторожно, с привычной грубостью, что Дазай ойкнул и чуть равновесие не потерял. — Псих ненормальный. Слезь, сказал. Я попрошу Дока, чтобы он тебя чем-нибудь накачал, витаминами или успокоительным, до такой степени, чтобы ты помылся наконец, а то от тебя разит, как от дохлой крысы, которую неделю вымачивали в формальдегиде. Он слез с мотоцикла, бросил ключи в карман и, не оглядываясь, пошёл к двери чёрного хода. Дазай проводил его взглядом, потом посмотрел на свои руки — всё ещё мелко дрожащие, с ободранными костяшками, в чужой запёкшейся крови. Он тоже слез с мотоцикла, провёл на прощание по тёплому, ещё живому сиденью ладонью, и пошёл следом, в темноту склада, где его ждала обещанная новая комната.

***

Комната, которую ему выделили, которая даже хуже, чем он себе представлял и помнил с первого её рассмотрения. В углу, под потолком, паутина сплелась в такие густые лохмотья, что казалась частью интерьера. Пол был бетонный, холодный, в пятнах масла и ещё чего-то, чему лучше было не знать названия. Но здесь было кое-что, чего не было в подсобке. Дазай подошёл к небольшому окошку, упёрся лбом в холодное стекло. Напротив, в темноте, копошились крысы. Они шуршали в мусорных баках, дрались за объедки, и их визг разрывал утреннюю тишину. Он смотрел на них и думал о том, что они ничем не отличаются от людей. Та же грызня за место под солнцем, которое сюда никогда не заглядывает. Та же борьба за выживание. Та же крысиная возня. Он лёг на мягкий футон, не раздеваясь, и закрыл глаза. Справа, за стеной, давно стихла музыка Альбатроса — он ещё не вернулся. Слева было так же тихо, присутствия Чуи он тоже не ощущал, в связи с этим он решил вздремнуть. Голова и без того раскалывалась непонятно от чего — то ли от усталости, то ли от рева мотора. Разбудил его не будильник и не свет — света здесь не было никогда. Сколько он проспал он не знал, но голова все еще трещала. Разбудил его грохот, донёсшийся со стороны входа. Крики, топот, звук падающего тела. Дазай вскочил с футона мгновенно, пистолет сам оказался в руке. Он вылетел в коридор и увидел картину, от которой кровь застыла в жилах. Айсмен втаскивал в коридор Альбатроса. Тот был весь в крови. Его кожаная куртка превратилась в кровавое месиво, лицо было бледным, как мел, а из-под очков, которые чудом держались на разбитом носу, сочилась кровь. Айсмен сам был ранен — рукав его куртки был пропитан красным, и он прижимал руку к телу, но держался на ногах. — Помогите! — крикнул Айсмен, увидев Дазая. — Дока! Быстро! Из соседней двери вылетел Чуя — взлохмаченный, бледный, в одной майке. Увидев Альбатроса, он замер на мгновение, и в его разноцветных глазах плеснулся такой ужас, что Дазай почувствовал этот удар физически — лаванда в груди полыхнула огнём. — Что случилось? — Чуя бросился к ним, помогая уложить Альбатроса на пол. Голос его срывался на хрип. — Что с ним? — Засада, — выдохнул Айсмен, оседая на пол рядом. — Когда убирали трупы, на нас напали. Ещё одна группа. Мы не заметили. Альбатрос прикрыл меня… принял пули на себя. Три, кажется. В живот и в грудь. Осаму кольнул укол совести. В мыслях появились укоризненные фразы о том, что он мог бы продумать все тщательнее и тогда этого бы не было. Док, тем временем, уже был здесь. Он вылетел из своей комнаты с саквояжем, оттеснил всех, упал на колени рядом с Альбатросом. Его руки, всегда такие спокойные, сейчас дрожали. — Не умирай, — бормотал он, разрезая окровавленную куртку. — Не смей умирать, слышишь, придурок? Поломанные черные очки спали с лица и Альбатрос открыл мутные глаза, попытался улыбнуться. С губ сорвался хриплый смешок, тут же перешедший в кашель с кровью. — Чего сразу… умирать… — прохрипел он. — Я ещё… пожить хочу… Вы такие… скучные без меня… станете… Чуя стоял над ним, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Лицо его было перекошено гримасой, в которой смешались ярость, страх и отчаяние. Он старался держаться, старался не показывать, как ему хреново, но это плохо получалось. Дазай видел, как дрожат его плечи, как он кусает губы до крови. — Док, — голос Чуя прозвучал низко и страшно, как рык раненого зверя. — Сделай что-нибудь. Сделай, мать твою! — Я делаю, — огрызнулся Док, уже вводя Альбатросу какой-то препарат шприцем. — Но нужно оперировать. Срочно. Тащите его ко мне. На стол. Айсмен попытался подняться, но пошатнулся. Дазай перехватил его, помог встать. Чуя, не обращая внимания на свою силу, аккуратно, почти невесомо, поднял Альбатроса на руки, словно тот ничего не весил — гравитация слушалась его безотказно, даже в таком состоянии — и понёс в лазарет, в бывшую подсобку Дазая.

***

В лазарете было тесно, жарко и пахло кровью и перекисью. Док колдовал над Альбатросом, который уже потерял сознание. Айсмен сидел у стены, зажимая свою раненую руку, и молча смотрел, как Док работает. Пианист, вызванный по рации из потруля, стоял в дверях, нервно теребя струны меж пальцев. Чуя застыл в углу, вцепившись в край металлического шкафа с инструментами так, что металл жалобно заскрипел, прогибаясь под его пальцами. Он не сводил глаз с бледного лица Альбатроса, и в его взгляде было что-то такое, от чего у любого могло защемить сердце. Дазай стоял рядом с Чуей, не зная, что делать. Он чувствовал, как лаванда в груди пульсирует в унисон с паникой Чуи, как она разливается по венам горячей, тошнотворной волной. Хотелось закурить, но здесь было нельзя. Хотелось сбежать, но ноги не слушались. — Он выживет? — спросил Чуя тихо, обращаясь к Доку. В голосе не было требования, была мольба. — Не знаю, — честно ответил Док, не оборачиваясь. Его руки были по локоть в крови. — Две пули в животе задели кишечник. Вторая прошла под сердцем, задела лёгкое. Слишком много крови потерял. Я сделаю всё, что смогу, но… не обещаю. Чуя зажмурился, стиснув зубы. Дазай видел, как по его лицу пробежала судорога, как он с силой втянул воздух, пытаясь успокоиться. — Суки, — выдохнул он. — Я найду этих блядских токийцев. Я их собственными руками разорву. На куски. Медленно. — Найдёшь, — тихо сказал Айсмен, поднимаясь. — Но сначала нужно, чтобы он выжил. Дазай смотрел на Чую и чувствовал, как внутри поднимается знакомая, липкая волна. Та самая, которая всегда предшествовала желанию сбежать. Спрятаться. Исчезнуть. Слишком много боли. Слишком много чужой, непрошенной боли, которая лезет в душу, рвёт её на части. Он не хотел этого. Не хотел привязываться, не хотел бояться за кого-то, не хотел чувствовать эту чёртову лаванду, которая делала чужую боль своей. Его взгляд упал на дверь. Выход. Свобода. Пустота. Там, за дверью, — мост, верёвка, таблетки, холодная вода. Тишина. Чуя, словно почувствовав его мысли, резко обернулся. Их взгляды встретились. В глазах Чуи плескалась такая бездна боли, отчаяния и злости, что Дазай пошатнулся. — Даже не думай, — прошипел Чуя одними губами, но Дазай услышал. Услышал кожей и каждой клеткой. — Только попробуй свалить, ублюдок. Я тебя из-под земли достану сам же закопаю обратно. Дазай сглотнул. Комок в горле стоял такой, что дышать было трудно. Он хотел сказать что-то едкое, съязвить, огрызнуться, но не смог. Язык прилип к нёбу. Вместо этого он шагнул ближе к Чуе и встал рядом, плечом к плечу, глядя, как Док борется за жизнь их общего товарища. Альбатроса. Того самого, который всегда улыбался, всегда лез с дурацкими шутками, всегда готовил несъедобную еду и давал Чуе свой мотоцикл. Лаванда в груди пульсировала ровно и больно. Но это была не только боль Чуи. Это была и его боль тоже. И от этого никуда не деться. Чертова ирония судьбы.

***

Док работал несколько часов. Айсмену перевязали руку и он ушёл связываться Липпманом, предупредить об ещё одной группе. Пианист остался, молчаливый и мрачный. Чуя не сдвинулся с места ни на сантиметр. Дазай тоже остался. Стоял, как истукан, чувствуя, как немеют ноги, как ноет спина, как в голове пульсирует одна мысль: «Ты не посмеешь умереть перел Чуей, дурак очкастый». Наконец Док выпрямился. Он вытер окровавленные руки о тряпку и устало посмотрел на них. — Надеюсь, жить будет, — сказал он. — Если до следующего утра дотянет. Если не начнётся заражение. Я вытащил пули, зашил, что мог. Переливание в процессе. Теперь его дело. Чуя выдохнул. Выдохнул так, словно из него выпустили воздух. Он пошатнулся и, если бы Дазай не поддержал его за локоть, упал бы. — Спасибо, Док, — прошептал он. — Не за что, — Док устало махнул рукой. — Идите. Проветритесь. Я посижу с ним. Дазай и Чуя вышли на крышу. Позднее утро уже вступило в свои права, но небо было чистым, голубовато-серым. Холодный ветер трепал волосы, выдувал из головы дурные мысли. Чуя закурил, протянул пачку Дазаю. Тот взял. Они курили молча, глядя на морской горизонт. — Спасибо, — вдруг сказал Чуя, не глядя на него. — За что? — удивился Дазай. — Что не сбежал. Ты хотел свалить. Я чувствовал это. И ты остался. Спасибо. Дазай промолчал. Он смотрел на небо и думал о том, что в этой грёбаной жизни, оказывается, есть вещи, которые удерживают сильнее любых верёвок. И пахнут они не лавандой, а кровью, бензином и сигаретным дымом. И имя им — долбаная, невыносимая, раздирающая душу привязанность. Её он ненавидел всей душой. — Радость с ценником, — тихо сказал он, вспоминая чьи-то строчки. — Что? — не понял Чуя. — Это я так… мысли вслух. — Дазай глубоко затянулся. — Знаешь, Чуя, я, кажется, начинаю понимать, что это такое. — Что? — Жить. Не существовать, а именно жить. Со всей этой болью, страхом, вонью и… и лавандой. Наверное, это и есть тот самый итог, про который говорилось в той дурацкой песне. Чуя посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Потом хмыкнул и отвернулся к горизонту. — Пиздец, — сказал он как то обречённо. — Пошли вниз. Надо проведать этого придурка. Они спустились с крыши, оставив солнце догорать в вышине. В лазарете тихо гудела лампа, и Альбатрос дышал слабо, но ровно. Док дремал в кресле рядом. Айсмен вернулся и сидел у стены, задумчиво глядя в одну точку. Пианист тихо играл что-то печальное на фортепиано в другом конце здания. Чуя сел на пол у стены, прислонившись спиной к холодному бетону. Дазай, помедлив, сел рядом. Их плечи соприкасались. Лаванда пульсировала ровно, успокаиваясь, затихая, как зверь, который наконец-то насытился. — Знаешь, — тихо сказал Чуя, почти засыпая. — Наверное, это и есть та самая мощь в груди. Пена химии. Только теперь она меня еще больше ебёт. Дазай не ответил. Он просто сидел и чувствовал тепло чужого плеча, чужое дыхание и чужую боль. Впереди был день, полный чужого страха за жизнь Альбатроса, чувства вины, впереди была охота на оставшихся наёмников, впереди был отец и его бесконечная война. Но сейчас, в этой тесной, воняющей лекарствами комнате, рядом с этими поломанными людьми, Осаму, сосуд для чужой боли и хранилище лавандового яда, чувствовал себя почти почти человеком. Это оказалось страшно. И это, наверное, и была та самая роскоши аллея, на которую он никогда не рассчитывал. Но он не мог более подвергать опасности товарищей. Только не такой ценой.