Лев и Олень

Утро было серым, тяжёлым, не желающим просыпаться. Сквозь узкое окно башни в комнату сочился бледный, болезненный свет — ни тебе золота рассвета, ни обещания тепла. Обычное утро для второго дня турнира, если бы не одно «но»: вчерашний день выжег в Дженне что-то важное, оставив после себя горький пепел. Она сидела на кровати, свесив ноги, которые из-за пышной перины не доставали до холодного каменного пола, и никак не решалась позвать прислугу. За окном лагерь медленно оживал. Кое-где уже курился дымок над кострами, кто-то вёл лошадей на водопой, оруженосцы, зевая, тащили доспехи. Второй день турнира начинался, и всем не было никакого дела до того, что творилось у неё внутри. Она зажмурилась, тяжело выдохнув. Пора было собираться. Служанка возилась с её волосами — заплетала косу, путалась в прядях, перекладывала их с плеча на плечо. Дженна почти не чувствовала прикосновений. Мысли были далеко, там, на тёмной лестнице, где Эйрион Таргариен пользовался Лури, даже не глядя на неё. Этой ночью она почти не спала. Каждый раз, смыкая веки, видела одно и то же: тощую спину, упирающуюся в каменную стену, бледные лодыжки, обхватившие его бёдра, безразличное лицо принца, зажимающего рот своей жертве. И Лури, счастливую, глупую Лури, которая улыбалась в темноту, прижимая руки к груди, будто ей подарили звезду. В дверь постучали. — Леди Дженна, — Лури просунула голову, сияя так, что даже серое утро показалось ярче, — завтрак подан. Лорд Эшфорд приглашает вас… — Оставь, — бросила Дженна, не оборачиваясь. — Но леди Дженна, вы должны… — Я сказала — оставь. Лури исчезла. Дженна слышала её удаляющиеся шаги и тот дурацкий счастливый смешок, который она пыталась подавить, но не могла. Она счастлива. Эта дура думает, что принц обратил на неё внимание. Что она теперь не просто компаньонка, не просто заикающаяся старая дева, а избранница. Она не понимает, что он даже не смотрел на неё. Что для него она была не больше, чем подстилка — тёплая дыра, которую можно использовать и забыть. Дженна стиснула зубы так, что челюсть заныла. Не ревность, нет, к Таргариену она испытывала только брезгливость. Злость. Бессильную, тягучую злость на то, что такие, как он, могут делать с такими, как Лури, и ничего им за это не будет. Выбирать наряд не было сил. Она позволила служанкам облачить себя в первое, что попалось под руку, и даже не взглянула в зеркало, пока волосы не уложили в затейливую причёску. Но когда на мгновение вынырнула из плена собственных мыслей и увидела в отражении тёмно-бордовый шёлк, её передёрнуло. — Снимайте, — приказала она резко. Обе служанки замерли. — Миледи? — Снимайте. Это платье. Я не буду его носить. Сегодня второй день турнира, там будет Таргариен. И она не доставит ему удовольствия явиться в цветах, которые хоть отдалённо напоминают о красном. О его цветах. О том, что он мог бы счесть за намёк. Служанки засуетились, расшнуровывая платье, а Дженна уже перебирала в голове то, что лежало в привезённом в Эшфорд сундуке. Розовые, алые, бордовые — цвета её дома, цвета Утёса. Золотистые, жёлтые, густо-оранжевые — те, что она надевала вчера и позавчера. Повторяться не хотелось. И тут её взгляд упал на платье, которое служанки достали из самого дальнего угла. Светло-зелёное, с узкими рукавами и шнуровкой спереди. Летнее платье, которое она носила года два-три назад и с тех пор ни разу не вспоминала. Как оно попало в сундук, предназначенный для турнира? Должно быть, служанки не заметили его, собирая вещи. — Может, это, миледи? — с сомнением спросила одна из девушек. Дженна помедлила. Она надевала его от силы раза два. Тибальт, помнится, называл его за цвет «сопливым». И правда, оттенок имел в себе что-то болезненное, нездоровое. Но зелёный был безопасен. Если она наденет красный, Эйрион может счесть это намёком на вчерашний разговор… нет, упаси Семеро. А если выберет что-то из жёлтого и вдруг столкнётся с одним лохматым идиотом, чьи цвета как раз жёлтые… тот наверняка найдёт повод для шуток в её сторону, особенно после вчерашнего. Она не хотела давать поводов для намёков ни Оленю, ни Дракону. Зелёный не принадлежал никому. Он был нейтральным, пустым, ничего не значащим. Платье оказалось тесноватым, особенно в груди. В последний раз она носила его лет в шестнадцать, и с тех пор её формы округлились. Проблему решили, затянув корсет посильнее — выдающаяся грудь смотрелась в этом платье потрясающе. К тому же, если ей предстояло сегодня знакомиться с наследником Тиреллов… Она покраснела при одной этой мысли. Алестер Тирелл, говорят, молод и недурён собой. Лишний раз подчеркнуть свои прелести не будет лишним. Мать бы сказала: «Леди должна уметь пользоваться тем, что дали боги». И хоть леди Серисса имела в виду совсем другое, Дженна решила, что зелёное платье — не худший выбор. Когда платье надели, она подошла к зеркалу и поморщилась. Зеленоватый оттенок придавал её коже болезненную бледность, а тёмные круги под глазами, оставшиеся после бессонной ночи, стали ещё заметнее. Даже золото волос не спасало. — Может другое? — робко спросила служанка. Дженна уже открыла рот, чтобы приказать расшнуровывать себя, но посмотрела на усталые лица девушек, которые и так провозились с ней больше часа. Вздохнула. — Сойдёт. Она вышла в коридор, где у дверей дремали двое стражников в красных плащах. Один сидел на скамье, свесив голову на грудь, другой стоял, прислонившись к стене, и его веки то и дело смыкались. От обоих разило перегаром — вчерашняя попойка, устроенная отцом в честь Тибольта, явно не прошла даром. Дженна остановилась, глядя на это зрелище. Внутри закипело раздражение. Мужчины. Все они хороши только пить да хвастаться. Тибольт, который мнит себя героем после двух побед. Отец, который дрыхнет где-то в своём шатре, как пьяный свин, вместо того, чтобы проследить за порядком. И эти двое, которые должны охранять её покои, а на деле… — Благородные львы… — прошептала она одними губами. — Леди Дженна? — встрепенулся один из стражников, услышав шаги. — Лорд Дамон велел… — Лорд Дамон спит, — отрезала она. — Как пьяный свин. Ждите здесь. — Но леди Дженна, вы не можете одна… Она уже спускалась по лестнице, не слушая. Лагерь встретил её запахами прокисшего эля, золы и сырости. Вчерашняя попойка сделала своё дело — редкие фигуры маячили у шатров, кто-то драил котлы, кто-то таскал воду, но большинство знамён висело безжизненно, а вокруг костров валялись тела вповалку, укрытые плащами. Кое-где уже разводили огонь, готовя завтрак для тех, кто сумел проснуться. Дженна шла медленно, вдыхая этот тяжёлый, кислый воздух, и чувствовала, как внутри поднимается нечто горькое, липкое, похожее на тошноту. Вчера, возвращаясь в свои покои, она краснела в темноте, вспоминая губы Баратеона. Ей не хотелось признаваться даже самой себе, но тот поцелуй… он ей понравился. Это было неправильно, неприлично, но это было. А потом всё испарилось, когда она увидела Эйриона и Лури на лестнице. С тех пор внутри осталась только мерзость и глухая, тягучая злость. И ещё — отрезвление. Надо поговорить с отцом о Крейкхолле. Пора самой позаботиться о своём будущем, чтобы не оказаться на месте бедной Лури. Ветер дёрнул подол зелёного платья, и Дженна поёжилась. Утро было прохладным, а она в своем летнем платье даже не подумала взять какую-нибудь накидку. Пальцы на руках уже начали коченеть, но возвращаться в замок за плащом не хотелось — там эти стражники с их перегаром, там Лури с её счастливой улыбкой, там всё, от чего хотелось сейчас бежать. Мать бы такого не допустила, — подумала она вдруг. Леди Серисса Бракс, холодная и расчётливая женщина, которая никогда не позволяла себе слабости. Она бы в две секунды построила и стражников, и Тибольта, и даже отца, если бы тот посмел напиться как свинья. Она бы не позволила Эйриону Таргариену приблизиться к дочери на такое опасное расстояние. А допустила бы она вчерашний поцелуй? Дженна покраснела, хотя рядом никого не было. Этот поцелуй… этот наглый не приличный поцелуй. Она не отшатнулась. Не возмутилась. Не напомнила о приличиях. Она ответила. Мать отправила бы её обратно в Утёс. В тот же день. В той же карете. Заперла бы в покоях до тех пор, пока не подыскала бы ей самого далёкого и безопасного жениха, который не дал бы повода для новых глупостей. А потом Дженна поймала себя на мысли, что даже в этом случае она бы не пожалела. Ни о том поцелуе. Ни о том, что ответила… — Дура, — шепнула она себе под нос. — Какая же ты дура, Дженна Ланнистер. — Дженна! Она обернулась. Герольд бежал к ней через пустой лагерь, запыхавшийся, с красными от недосыпа глазами, но уже в камзоле, при мече. Камзол был помят, волосы торчали в разные стороны, но вид у него был лучше, чем вчера. — Ты чего одна? — выпалил он, подбегая. — Где ебанные стражники? — Спят, — коротко ответила Дженна. — А ты чего не спишь? — А я и не ложился почти. — Герольд перевёл дух, уперев руки в колени. — Думал. О вчерашнем. О турнире. — Да хватит уже… Тибольта тоже сбросили. — Но не со второго же раза, — отмахнулся он. — Ты видела, как он держался? Как щитом работал? — Видела. Но мне надоело слушать о турнире, — поморщилась Дженна. Все, что она хотела сказать, она сказала ему еще вчера. Хотя было кое-что, что ей хотелось ему напомнить. Этому храброму на словах, но трусливому на деле мальчишке… Они помолчали. Герольд смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое — не мальчишеское, не просящее. Взрослое. И виноватое. — Слушай, — начал он, но Дженна перебила. — А ты молодец, между прочим. Сбежал вчера, оставил меня с этим уродцем. Прямо рыцарский поступок. Герольд покраснел до корней волос. — Я не сбежал! Я… ну, к оруженосцам надо было… — К оруженосцам, — передразнила Дженна, изменив голос на писклявый. — Ах, леди Дженна, я должен немедленно к оруженосцам! Эйрион вас, конечно, не тронет, он же благородный принц! — Ты чего? — обиделся Герольд, но на щеках проступил румянец. — Я правда думал… — Ты думал, что я сама разберусь. И разобралась. Спасибо, братец. Он насупился, глядя в землю. Дженна смотрела на его макушку и чувствовала, как злость потихоньку уходит. В конце концов, он всего лишь мальчишка. Пятнадцать лет. Вчера проиграл, позавчера перепил, позавчера трахнул какую-то девку за шатром. И при этом пытается казаться взрослым. — Ладно, — вздохнула она. — Не дуйся. Я не сержусь. Хотя должна бы. — Ты на меня не сердишься? — поднял он глаза. — Сержусь, — усмехнулась она. — Но сегодня мне хватает других причин для злости. Так что ты пока везунчик. Герольд улыбнулся — робко, по-щенячьи. — Ты правда на меня не сердишься? — Правда. Хотя ты заслужил. — Я знаю. — Он помялся. — Слушай, Дженна… я хотел спросить. — Что? — Ты всё ещё хочешь хорошую партию? Ну, большого лорда и все такое? Дженна фыркнула. — А у меня есть выбор — не хотеть? — Да… ты права. — Он замялся, переступил с ноги на ногу. — Я тут вчера… ну, когда ушел от тебя… Познакомился с кое-кем. Что ты думаешь на счет Тиреллов? Лорд Лео здесь, с сыном. Я вчера с ним познакомился — с сыном, не с лордом. Алестер его зовут. Ему восемнадцать, он не женат. И он, вроде бы, славный… не такой, как все эти… ну, ты поняла. Может пойдём, познакомишься? Дженна посмотрела на брата. В его предложении не было подвоха — только искреннее желание помочь. И что-то ещё, чему она не сразу нашла название. Забота. Он заботился о ней. По-своему, по-мальчишески, но заботился. — А ты? — спросила она. — Что «я»? — Ты пойдёшь со мной? Или опять к оруженосцам сбежишь? Он покраснел. — Я пойду. Обещаю. Дженна задумалась. Благоразумнее было привлечь к этой идеи отца… но они с Джинным Шипом давно не в ладах, это все знают. — Ну, терять нам нечего, — пожала плечами Дженна. — Веди, рыцарь. Герольд расправил плечи и зашагал в сторону огромного зелёного шатра с золотыми розами на полотнищах. Дженна пошла следом, чувствуя, как ветер треплет тонкую ткань платья и заставляет её дрожать. Холодно. И тоскливо. И немного страшно. Но отступать было некуда. Внутри пахло вином, изюмом и ещё чем-то сладковатым, кажется, сушёными фруктами. Лорд Лео Тирелл, Длинный Шип, сидел в походном кресле с высокой спинкой, попивая утреннее вино и изучая какие-то списки. Рядом стоял его сын — молодой человек и правда на вид славный, высокий, с каштановой копной волос, тонкими чертами лица и настороженным взглядом, который он то и дело переводил с отца на вошедших. — Лорд Тирелл, — Герольд неуклюже поклонился, запнувшись о край растеленного ковра. — Я Герольд Ланнистер, сын лорда Дамона Ланнистера из Утёса Кастерли. Я вчера… — он перевёл взгляд на Алестера, тот улыбнулся, но как-то виновато, словно уже знал, что ничего хорошего из этого визита не выйдет. — Мы с вашим сыном вчера познакомились… э-э-э… — у Герольда плохо получалось, и от сурового взгляда лорда Лео язык заплетался всё сильнее. — Позвольте представить мою сестру — леди Дженну из дома Ланнистер. Дженна выступила вперёд и присела в реверансе — ровно настолько, сколько требовал этикет. Ни больше ни меньше. — Ланнистеры? — Лео поднял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Дети Седого Льва, значит. — Он оглядел их обоих с ног до головы, не скрывая оценивающего взгляда. — Вашего сына я вчера не видела на ристалище, — начала Дженна, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Возможно, сегодня мы увидим его мастерство. Однако вы сами чудесно бились, милорд. Я даже… — Прибереги лесть, дорогая, — оборвал её Лео, и она прикусила язык. — Льстецы мне не нужны. Особенно льстецы с золотыми кудряшками и приданым, от которого пахнет Утёсом. Дженна поджала губы, но промолчала. Герольд рядом с ней напрягся, но тоже не решился встрять. — Алестер не участвует, — добавил лорд Тирелл, даже не глядя на сына. — Не готов. «Вырастая крепнем» — это наш девиз. Нечего выставлять на показ свою… — он перевёл взгляд на Герольда, и в этом взгляде было столько презрения, что у того уши покраснели, — недозрелость. Герольд вспыхнул до корней волос. — Он только начинающий рыцарь, — вступилась Дженна, чувствуя, как закипает внутри. — У него ещё всё впереди. Не каждому дано в пятнадцать лет… — А он сам говорить не может? — усмехнулся Лео. — Ещё так мал, что за юбками прячется? Привёл старшую сестру, чтобы она за него всё сказала? Дженна заморгала от такой откровенной грубости. Чтобы верховный лорд, глава одного из величайших домов, опускался до подобных насмешек над пятнадцатилетним мальчишкой? — Милорд, — начала она, пытаясь сохранить достоинство, — мой брат не прячется. Он просто… — Я знаю, зачем вы пришли, — перебил Лео, отставляя кубок. — Не надо кружить, как ястреб над полем. Садитесь оба, раз уж пришли. Алестер, подай стулья. Молодой человек встрепенулся, но Дженна заметила, с какой неохотой он двигается. Похоже, ему было стыдно за отца. Они сели. Герольд рядом с ней выглядел так, будто его вот-вот стошнит. — А вы, леди… — продолжал Лео, прищурившись. — Дженна, — тихо подсказала девушка. — Леди Дженна, — кивнул он. — Полагаю, вы ищете жениха? Зачем же вам являться сюда с младшим братом в таком прекрасном платье? — Он скользнул взглядом по её декольте, но не задержался — будто это было не так уж и важно. Дженна почувствовала, как краска заливает щёки. Это было так прямо, так грубо, что она на мгновение потеряла дар речи. — Я не… — Сколько вам? — Девятнадцать, милорд, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё трепетало. — Девятнадцать и не замужем? — Лео ещё раз окинул её долгим, откровенно оценивающим взглядом — от золотых волос до талии, от талии до того места, где под платьем угадывались бёдра. — И что же с вами не так, кроме ланнистерского характера, гордости и пустого бахвальства? У Дженны пересохло в горле. Она не знала, что ответить. Мать не учила её отвечать на такие вопросы. Никто не учил. — Лорд Тирелл… — начал было Герольд, но Лео остановил мальчишку одним жестом, даже не взглянув, просто подняв палец. — «Вырастая крепнем», — повторил он девиз своего дома. — Это касается не только славы на ристалище, но и брака. Алестеру восемнадцать. Зачем ему жениться? Даже на такой красотке? — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то такое, от чего Дженна похолодела. — Милорд, — голос Дженны дрогнул, — я и не думала… — Не думали, — перебил Лео. — Вы думали, что приедете, улыбнётесь, и мой сын упадёт к вашим ногам. Но у меня на него другие планы. Алестер ещё молод. Ему рано жениться. — Отец… — подал голос Алестер, глядя то на Дженну, то на отца с явным смущением. — Молчи, — оборвал его Лео. — Я не отдам тебя в руки дочери Седого Льва. — Он вновь посмотрел на Дженну, и в его взгляде не было ни злобы, ни сожаления — только холодная, давняя неприязнь. — Твоего отца я слишком хорошо знаю, девочка. Неумелый боец, такой же неумелый полководец, зато славный болтун, каких поискать… Каждый раз, когда кто-то сшибает его с коня, он находит способ оправдать свои поражения. — Он усмехнулся. — То конь споткнулся, то копьё сломалось не вовремя, то солнце в глаза било. А в первый раз, когда я его сшиб, он после проигрыша заявил, что я подкупил судей. Подкупил! Я, Лео Тирелл, Длинный Шип! — Он помолчал. — Нет… чтобы у нас с ним были общие внуки. Ни за что. Дженна смотрела на него, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она ничего не знала об этом. Отец никогда не рассказывал. Да, он всякий раз бахвалился, что Тирелл на самом деле так себе боец, но чтобы такое… — Это было давно, — выдавила она. — Давно? — Лео усмехнулся. — Для меня это было вчера. Я помню каждое его слово. И пока я жив, ни один Ланнистер не войдёт в мой дом. Вы можете идти. Повисла тишина. Алестер смотрел в пол, Герольд побелел, а Дженна чувствовала, как к горлу подступает ком. — Лорд Тирелл, — начал было Герольд, но она тронула его за руку. — Не надо, — сказала она тихо. — Пойдём. — она поднялась, поклонилась — коротко, сухо. Развернулась и пошла к выходу, не дожидаясь ответа. Герольд потопал за ней. Снаружи было свежо, но Дженна не чувствовала холода. Внутри всё горело стыдом, злостью и отчаянием. — Какая сволочь, — выдохнул Герольд, когда они отошли достаточно далеко. — Как он смел так с тобой… — Он прав, — тихо сказала Дженна. — Он прав, Герольд. Девятнадцать лет. Не замужем. Что со мной не так? — сказав последние слова, она невесело усмехнулась. — С тобой всё так! — горячо зашептал брат. — Ты красавица, ты умница, ты… Ланнистер! — Я дура, — перебила Дженна. — Думала, что могу выбирать. Что мир будет ждать, пока я решу. А мир не ждёт. Мир говорит: бери, что дают, или останешься ни с чем. Герольд молчал. Да и что мог сказать пятнадцатилетний мальчишка? Они дошли до шатра Ланнистеров молча. Тот возвышался среди прочих — алый, с золотыми львами, которые тускло поблёскивали в сером утреннем свете. Рядом суетились слуги, кто-то тащил воду в кожаных вёдрах, кто-то чистил сбрую, но всё это было как-то вяло, без обычной ланнистерской строгости. Похмелье — великий уравнитель, оно не щадит ни простолюдинов, ни лордов. Внутри пахло прокисшим вином, свечами и целебными мазями. На полу валялись скомканные плащи, пара опрокинутых кубков и чья-то потерянная перчатка. Лорд Дамон сидел в походном кресле, откинувшись на спинку. Камзол на нём был расстёгнут, тот самый, в котором он вчера пировал, — даже не переоделся. Седые волосы взлохмачены, глаза красные, под ними залегли тёмные круги, какие бывают только после ночи, когда вино лилось рекой, а сон заглянул лишь на пару часов. Рядом с ним, на скамье, устроился лорд Фарман — его нога тоже была перевязана, и он постоянно морщился, меняя положение. Леди Фарман, полная, мягкая, с золотистыми волосами, тоже тронутыми сединой, поправляла повязку на ноге мужа и что-то тихо ворчала. — Оба хороши, — говорила она, качая головой. — Один ногу подвернул, пока напивался, второй с первого удара вылетел. Красота. — Ради Семерых, замолчи, сестра… — буркнул лорд Дамон, не открывая глаз. — Голова трещит от твоего ворчания хуже, чем от вчерашнего эля. Леди Фарман закатила глаза — точь-в-точь как это делала сама Дженна. Сходство было забавным и немного трогательным. — О, — лорд Дамон открыл глаза и увидел детей. — Доброе утро… Дженна, качая головой, подошла, чмокнула отца в щёку — от него разило перегаром и ещё чем-то кислым, застарелым. Кивнула лорду Фарману и тётке. Села на табурет, стараясь держать спину прямо, хотя внутри всё дрожало. — Не смотри на меня так… как Серисса… — поморщился Дамон. Дженна поджала губы, но ничего не ответила. Он перевёл взгляд на Герольда, который всё ещё мялся у входа, не зная, можно ли ему сесть или лучше сразу уйти. — А ты иди-ка к брату, — сказал Дамон, массируя висок. — Разбуди этого героя, хватит ему дрыхнуть. Завтра финальный день, ему за второе место биться. Пусть хоть немного потренируется, а не валяется, как я… Герольд кивнул и, бросив на сестру быстрый взгляд — вышел из шатра. Полог за ним колыхнулся и опал. — Ты чего такая хмурая? — спросил отец, вглядываясь в лицо дочери. — Всё хорошо. — Врёшь, — он жестом подозвал мальчишку-слугу с кувшином сидра. — Правда. Просто не выспалась. Лорд Дамон хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого он откашлялся и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Ладно, — сказал он, чуть привставая и кряхтя, взял кубок, в который слуга налил сидр. — Плевать… Не хочешь говорить — не надо… Голова раскалывается, может, это и к лучш… — Я не хочу за Крейкхолла, — выпалила Дженна, не дав договорить отцу. Тот, будто ожидая, что дочка всё же сорвётся и сама заговорит о том, что её мучит, понимающе повёл головой, отпивая из кубка. Лорд Фарман хмыкнул, но ничего не сказал. «Плевать», — подумала Дженна. — «Фарман лучший друг отца, плевать, что он и тётка слышат. Он всё равно бы им всё рассказал.» — Кто б сомневался, — на глубоком вдохе произнёс лорд Дамон, оставляя кубок на столе и вытирая усы рукой. — Напомни, скольким ты отказала, — добавил он, посмотрев на неё исподлобья, но с еле заметной усмешкой. Дженна поджала губы. — Я… — Дюжине? Двум дюжинам? Больше? — Я… — она почувствовала себя заикающейся Лури, но быстро взяла себя в руки. — Я не считала. — Конечно. — Он поморщился, меняя положение больной ноги. — Помнишь лорда Пейна? Тот, что сватался к тебе, когда тебе семнадцать было. Дженна помнила. Лорд Пейн был хорош собой — высокий, статный, с чистыми синими глазами, которые смотрели на неё с такой преданностью, будто она была единственным светом в его жизни. Он приехал с подарками, смотрел на неё как на божество. В ту пору она просто обожала отказывать — ей это так легко давалось, так нравилось видеть, как у бедолаг меняется лицо, когда она роняла холодное «нет». — Его жена сейчас третьего ребёнка ждёт, — сказал отец. — Третьего, Дженна. А ты всё в девках сидишь. — Я не в девках, я… — Ты дочь Хранителя Запада, — перебил он. — Тебе девятнадцать. Ты отказала больше чем дюжине женихов. Среди которых были довольно неплохие партии… Это не каприз? Это не глупость? — Дамон, — мягко вмешалась леди Фарман. — Я не прав? — Он посмотрел на сестру. — Скажи, милая Дженевра, наш отец разве давал тебе право выбора, такой, как даю я ей? Тётя со вздохом покачала головой. — Не давал, — он посмотрел обратно на Дженну. — Ты моя единственная девочка, ты знаешь, как я люблю тебя. Но время идёт. — Я знаю, что время идёт. — Знаешь. А что ты с этим делаешь? Она молчала. Что она могла ответить? Что боится? Что Крейкхолл ей противен? Что принц, который на неё смотрит, вызывает только омерзение? — Лорд Крейкхолл, — начал отец, — не такой плохой вариант. У них хороший замок, хорошие земли, хорошее имя. Мы были там на турнире, ты помнишь? — Я помню, — выдавила она. — Его сын… — Уродливый. — Дженна! — Отец, он толстый. У него сальные волосы и прыщи на всё лицо. На него без слёз не взглянешь! — такое говорить было неприлично, но Дженна больше не могла играть роль «правильной леди». Лорд Дамон вздохнул. — Внешность — не главное. — Для тебя легко говорить. Маме ты достался красавцем. От похвалы лорд-хранитель Запада усмехнулся. Леди Фарман фыркнула, пряча улыбку. Повисла пауза. Лорд Фарман, до этого молчавший, подал голос: — А что драконий принц? Дженна дёрнулась, как от пощёчины. — Принц? — переспросила она. — Тибольт сказал нам, что ты приглянулась ему, — произнёс лорд Дамон, пожав плечами. — Что? — она поморщилась. Если это дошло до отца, дело плохо. — Не делай вид, что не слышала. Ты умная девочка. Принц Эйрион обратил на тебя внимание. Это… это неплохо, Дженна. — Неплохо? — она повернулась к нему, и в глазах её горело такое, что лорд Дамон на мгновение отвёл взгляд. — Ты считаешь это неплохо? — А что в этом плохого? Он Таргариен. Королевская кровь. Если он заинтересуется тобой всерьёз… — А не ты ли говорил, что из их традиций осталась только еб… — Дженна запнулась, подбирая слова вместо фразы «осталась только ебля с сестрами», и выпалила: — только соитие с сестрами? — он тут же отвёл глаза, хмурясь. — Хочешь, чтобы у меня были маленькие безумные уродцы, которых переженят между собой? — Тише ты! — осадил её отец, переменившись в кресле и оглядываясь — вдруг кто слышал. Лорд Фарман усмехнулся, качая головой. — У них хоть и нет драконов, но и без них они не слабы. Такие слова, Дженна, могут дорого стоить. Даже здесь, даже в этом шатре. — Я не при всех говорю. Я тебе говорю. — А мне плевать, где ты говоришь. — Он понизил голос, но в нём зазвенела сталь. — Таргариены — королевский дом. И если хоть что-то подобное услышат они… — Им скорее твой драгоценный Тибольт все расскажет, чем кто-либо в этом шатре, — шипела Дженна. — Может, если он так перед ним и ими благоговеет, ты его за Эйриона выдашь? Лорд Фарман хохотнул, но, нарвавшись на взгляд жены, только лишь и сказал: — Что? Забавно же… — Дженна… — медленно проговорил Дамон. — Я лишь говорю, что стать женой принца не так уж и худо, если тебе не нравится мальчик Старого Вепря, а других вариантов на горизонте не предвидится. Дженна поджала губы. — Под все твои многочисленные требования, подходит только твой брат, — хмыкнул Дамон. — А Талли? — Вонючие рыбы? Лорд Медгар Талли просватал старшего за кого-то из речных, а младший вроде только родился… — Старки, — вдруг вспомнила Дженна. А если не останавливаться только на тех, кто прибыл на турнир? — Ты мёрзнешь даже летом, — поморщился Дамон. — Ты в тоске подохнешь в Винтерфелле. Тем более они верят в Старых богов и не любят южан. — Мартеллы. — Тому наследнику — четыре года. И, да, опережая твой вопрос, внуку старины Ройса Баратеона только исполнилось шестнадцать. Кто там дальше?.. Аренны. Внуку старины Аренна три. И кто там еще остался… Ах да, Тиреллы. Не думай, что я захочу отдать тебя Лео, или что он захочет выдать тебя за своего сынка. Этому не бывать. — Дженна поджала губы, не говорить же, что они с Герольдом только что вышли из палатки Длинного Шипа. — И остаётся… точно, Грейджои, — усмехнулся Дамон. — Я скорее отправлю тебя к молчаливым сестрам, чем отдам этим ебаным кракенам. Дженна потупилась. Список таял на глазах. Вестерос был огромен, но для неё, дочери Хранителя Запада, вдруг стал тесен, как этот шатёр. — Ладно, — вдруг сказал лорд Дамон, и голос его прозвучал устало, почти сдаваясь. — Хватит на сегодня. Дженна подняла глаза. Отец смотрел на неё не как на дочь, которую надо пристроить, а как на девочку, которой грустно. — Иди, — махнул он рукой. — Иди с тёткой на турнир. Посмотри на рыцарей, подыши воздухом. А мы с Фарманом тут посидим, ноги полечим. — Пап, но мы не договорили… — Договорим, — перебил он, массируя висок. — Завтра договорим. Или послезавтра. А сейчас, — он посмотрел на неё с мольбой во взгляде, — дай старику отдохнуть. Ну пожалуйста. Дженна хотела возразить, хотела сказать, что откладывать больше нельзя, что каждый день приближает её к Крейкхолла или принцу, что она не выдержит этой неизвестности. Но посмотрела на отца — на его красные глаза, на тёмные круги под ними, на то, как он морщится при каждом движении, — и промолчала. — Идём, — мягко сказала леди Фарман, беря её за руку. — Пусть отдыхают. Дженна позволила увести себя к выходу. У самого полога она обернулась. Отец уже закрыл глаза, откинув голову на спинку кресла. Лорд Фарман что-то тихо говорил ему, но слов было не разобрать. Они вышли из шатра, и утро ударило в лицо — серое, ветреное, с запахом дыма и сырой земли. После духоты палатки воздух показался ещё более ледяным. Дженна зябко повела плечами — зелёное платье совсем не грело. — Хорошо, — сказала леди Фарман, глубоко вдыхая. — А то у братца в шатре уже дышать нечем… Она посмотрела на племянницу, взяла её под руку и, не торопясь, повела в сторону ристалища. — Знаешь… мысли о браке часто страшнее, чем сам брак, — задумчиво произнесла она. — Ну да. Терпеть нелюбимого мужа в постели и умереть при родах — сущие пустяки, — раздражённо выдохнула Дженна. Тётя усмехнулась. — Любовь придумали барды, а терпение легко может перерасти в удовольствие… — хмыкнула леди Фарман. — Если бы это было не приятно, то не изобрели бы борделей. — Бордели придумали мужчины для мужчин. И вы забыли о родах. — Ну… они не всегда заканчиваются смертью, — тихо сказала леди Фарман, и в голосе её вдруг пропала привычная лёгкость. — У твоей матери узкие бёдра. Ей было нелегко. У тебя бёдра Ланнистеров. Ты очень похожа на свою бабушку. Дженна поджала губы, но промолчала. — Я подарила мужу пятерых, — продолжала тётя. — И ничего, жива. И дети живы. И муж доволен. — Она усмехнулась. — Иногда даже слишком. — Вам повезло. — Повезло? — леди Фарман хмыкнула. — Я ведь, удивишься, не хотела лорда Фармана в мужья… Дженна повернулась к ней. — Но отец сказал… — Верно сказал. За кого хотел, за того и выдал меня наш с ним отец. Но перед этим я была на два дня помолвлена с нынешним Хранителем Простора, — добавила она весело. Дженна хлопала ресницами. Она не знала этого. — Вы были помолвлены с Длинным Шипом? — ей трудно было представить миловидную, пухленькую тётушку рядом с ворчливым, угрюмым Тиреллом. — С Лео, — поправила её тётя. — Тогда его называли просто — Лео Тирелл. Он был хорош. Очень! — добавила она, усмехнувшись. Дженна улыбнулась. — Это случилось на турнире… — вспоминала тётя. — У него были доспехи, все обвитые плетущейся розой. Он выехал в свой первый день на белом скакуне с охапкой роз и раздавал их леди. А меня попросил отдать ему свой венок. — Дженевра усмехнулась воспоминанию. — Мы танцевали всю ночь, а утром он просил моей руки… — Что случилось? — Брат, — пожала плечами тётя. — Ты можешь сколько угодно жаловаться на Тибольта с Герольдом, но по сравнению с моим милым Дамоном — они котята. — Дженевра невесело усмехнулась. — Тем же днём, когда Лео попросил стать меня его женой, мой милый брат-близнец повздорил с ним о каком-то пустяке… и бах! помолвка отменилась. — Из-за глупости? — выдохнула Дженна. — Из-за гордости, — поправила тётя. — Лео был молод и горяч. Твой отец — тоже. Они сшиблись на турнире, оба хотели быть первыми, и Дамон, проиграв, обвинил Лео в нечестной схватке. Слово за слово — и помолвка полетела в пропасть. Повисла пауза. — Но я не жалею, — сказала тетя. — Я не знаю, каким бы мог оказаться Лео… А мой милый Грегор Фарман, оказался очень даже нежным, — добавила многозначительно, посмотрев на Дженну. Дженна невольно улыбнулась. — Нежным? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя щёки уже предательски теплели. — О да, — усмехнулась тётя. — В постели, дорогая, не всегда красота решает. Я знала и знаю многих леди, что вышли за писаных красавцев, а в итоге обрели сконфуженных, не умелых мальчиков в постели. Бывает, что самый тихий и неприметный мужчина может быть способен на такое… — Тётя! — Дженна уже откровенно краснела. — Что? — леди Фарман покрепче прижала её к себе. — Ты ещё не знаешь, как это — когда голова кружится от поцелуев, а ноги перестают слушаться… Дженна прикусила губу. Вдруг вспомнила, как вчера плавилась в руках Смеющегося Вихря. Как его губы — наглые, тёплые, не просящие разрешения — заставляли забыть обо всём на свете. Как сердце колотилось где-то в горле, а внизу живота разливалось странное, тягучее тепло. Она резко отвернулась, чтобы тётя не заметила румянца. Леди Фарман усмехнулась, принимая её смущение за девичью стыдливость. — Ничего, ничего, — сказала она, погладив племянницу по руке. — Когда-нибудь ты поймёшь, о чём я говорю. Если повезёт с браком, конечно. — Если повезёт, — эхом отозвалась Дженна. — А у меня пока на руках безумный принц и вонючий Крейкхолл. Выбирай — не хочу. — Безумен… — Тётя вглядывалась в её лицо, и глаза у неё были цепкие, не смотря на всю её кажущуюся мягкость. — Не все Таргариены безумны, Дженна. Дженна отвела взгляд. К горлу снова подступила тошнота, стоило только вспомнить, как его пальцы скользили по её корсету, как он наклонялся слишком близко, шепча о том, что проводит её до замка… А потом лестница. Лури. Её счастливое, глупое лицо после того, как он, даже не глядя, хлопнул её по заду и ушёл, насвистывая. Одним Семерым ведомо, что бы он сделал с ней, согласись она тогда на его «проводить до замка». Тётя, не будучи дурой, видимо, что-то увидела в её лице. Что-то такое, от чего её собственное лицо сделалось серьёзнее, а голос упал до тихого, почти шёпота: — Он делал что-то… недозволительное? С тобой? Дженна моргнула, выныривая из воспоминаний. Посмотрела на тётку — на эту мягкую, добрую женщину… И раздражение, привычно кольнуло где-то под рёбрами. — Даже если делал, — ответила она, и голос её прозвучал резче, чем она хотела, — могу ли я об этом говорить? Могу ли жаловаться? Он ведь принц, тётя. Не так ли? На мгновение повисла пауза. — Понятно, — тихо сказала тётя, прочитав что-то в её лице. — Тогда, может, Крейкхолл удивит? Иногда самые неказистые оказываются… — Тётя, — перебила Дженна, и голос её дрогнул. — Вы его видели? У него бородёнка козлиная, редкая, и волосы сальные, будто их неделю не мыли. И эти прыщи… — её передёрнуло. — Я смотреть на него не могу. Не то что… Она осеклась, но было поздно. — Не то что? — прищурилась леди Фарман. Дженна покраснела пуще прежнего. — Ничего, — буркнула она. Она не могла себе представить как он мог бы целовать ее как Лионель прошлой ночью. Тётя внимательно посмотрела на неё, но расспрашивать не стала. Только вздохнула. — Значит, принц настолько хуже, что даже Крейкхолл кажется спасением? — переспросила тётя, и в голосе её не было насмешки — только усталое понимание. Дженна промолчала, глядя куда-то в сторону, где над лагерем уже поднимались первые струйки дыма от утренних костров. Ей не хотелось говорить об этом. Не хотелось признаваться даже себе, что при одной мысли о принце Эйрионе её передёргивает, а при мысли о Крейкхолле просто тошнит. — Послушай меня, — тётя вдруг остановилась и развернула её к себе. — Ты же понимаешь, что не обязательно выбирать из этих двоих? Есть же и другие лорды. Я уверена, что есть еще достойные лорды, не просившие твоей руки… Да даже если просившие… Те же мальчишки Тербеки! Прояви к Джейсону хоть долю внимания и вдохнешь в него надежду… — Дженна так выразительно смотрела на тетю, что та поспешила дополнить. — Ну или не Тербеке. У Ланнистеров уйма знаменосцев… Не великие дома, но достойные партии. Дженна поморщилась. Джейсон Тербек, обидевшейся на нее мальчик, лучший друг Тибольта… Да после услышанного прошлым днем в палатке он казался ей не лучше Эйриона. — Чтобы дочь Хранителя Запада стала леди какого-то захолустного замка? Чтобы жена моего брата, какая-нибудь Теора Киндалл, эта выскочка из Корнфилда, смотрела на меня свысока, когда я буду приезжать в Утёс? Как… как… Она задыхалась от возмущения. — Как твоя мать, урождённая Серисса Бракс, смотрит на меня? — подсказала Дженевра, и в уголках её гут затаилась улыбка. Дженна осеклась. Она и забыла в порыве ярости об этом. — Моя милая, — произнесла тётя, не давая ей опомниться и взяв под руку, вновь не спеша двинулась с племянницей к ристалищу. — Не беспокойся так… ты меня не задела. Мне уже давно всё равно как на меня смотрит твоя матушка… — она усмехнулась. Они медленно двинулись дальше, обходя лужи и камни. Где-то в лагере заиграла дудка — тонко, заливисто, совсем не по-утреннему. — Поначалу, конечно, я злилась, — продолжала леди Фарман, глядя прямо перед собой. — Каждый её приезд в наш замок был… пыткой. После Утеса Кастерли, Светлый замок казался мне крошечным, а твоя матушка постоянно это напоминала. Она, родившаяся в Хорнвале, в малюсеньком горном замке… а я в свою очередь, должна была это все терпеть и кланяться ей. Видят Семеро, сколько раз я хотела расцарапать ей глаза… — Тетя улыбалась, рассказывая это. Дженна поджала губы, не верить тете было нельзя, она сама прекрасно знала нрав матери… — Но. Потом я поняла маленькую истину, — посмотрела на неё Дженевра. Они остановились у края лагеря, практически около ристалища. Тётя отпустила её руку и повернулась лицом к ветру, словно собираясь с мыслями. — Светлый остров, — начала она задумчиво, — наш дом. Там есть гавань, корабли, рыбаки, купцы. Мы управляем флотом Ланнистеров, собираем пошлины, следим за маяками. Работы хватает, но это — наше. Мы с Грегором сами решаем, что делать, как тратить, кого наказывать. Да, отчитываемся перед Утёсом, но живём своей жизнью. Дженна слушала, не перебивая. — А теперь представь себе Утёс Кастерли. — Тётя усмехнулась. — Там не просто замок, там целый Запад. Лорды, знаменосцы, города, рудники, шахты, тяжбы, налоги, войны. Твоя мать, когда вышла за Дамона, думала, что будет просто женой красивого мужчины. А стала правительницей Запада. — Мать справляется, — тихо сказала Дженна. — О, разумеется, — кивнула Дженевра. — Но ценой? Она состарилась раньше времени, у неё нет ни одной морщинки от смеха — только от забот. Дамон, при всех его достоинствах, большой ребёнок. Ему бы пиры, турниры, охоты. А делами заправляет она. И так каждый день, каждый час. Ни минуты покоя. Она помолчала, глядя, как где-то вдали оруженосцы выводят коней. — Я не хотела бы такой жизни, — просто сказала тётя. — Мой Грегор — не мудрец, не герой, не красавец. Но он нежный. Он меня любит. И когда я возвращаюсь домой, в Светлый замок, меня там ждут. Дети бегут навстречу, муж улыбается, в камине горит огонь. А в Утёсе… даже под меховым одеялом холодно. Потому что золото не согревает постель, а напоминает, что в мире так много людей, желающих его у тебя отнять и сесть на твое место. Дженна сглотнула комок в горле. — Тетя, вы хотите мне сказать, что леди не нужно стремиться быть верховной леди? — Я хочу сказать, что нужно выбирать не титул, — поправила тётя. — Выбирать человека, с которым тебе будет тепло. Который будет ждать тебя дома. Который будет уважать тебя и будет добр как к тебе, так и к вашим детям. Она взяла Дженну за руки, заглянула в глаза: — Твоя мать, при всех её богатствах, одинока. Дамон — добрый, но он не тот, кто разделит с ней заботы. А я, хоть и живу в замке поменьше, каждую ночь засыпаю в объятиях любящего мужа. И знаешь, я ни разу не пожалела, что не стала леди Тирелл или леди Аррен, или Мартелл… — Ни разу? — Ни разу. — Тётя улыбнулась. — Потому что счастье не в том, сколько у тебя земель. А в том, с кем ты уплетаешь жаренного поросенка и споришь о вкусе вина. Они постояли молча. Ветер трепал юбки, где-то заиграли трубы. — А теперь идём, — сказала леди Фарман, снова беря её под руку. — Посмотрим на этих твоих принцев и лордов. Может, среди них найдётся кто-то, кто сможет стать для тебя таким же Грегором. Дженна кивнула и позволила увести себя к трибунам. Слова тёти всё ещё звучали в голове, странно контрастируя с тем, чему её учили в Утёсе. Снова заиграли трубы, и она пошла на их звук, не зная, что принесёт этот день. Трибуны встретили её гулом и суетой. Лордов и леди с прошлого дня поубавилось, да и простого люда было меньше, чем вчера. Ну разумеется — сегодня выступали юнцы, а не прославленные герои из любимых всеми баллад. Она поднялась на трибуну, села на своё место между леди Фарман и Лури. Вдова, видимо, всё ещё отсыпалась в замке… Рядом с тётей уже сидела взволнованная леди Тарбек, не спускавшая взгляда с сына, которому предстояло сегодня биться на ристалище снова. Лури сунула ей в руки венок — красные кустовые розы, перевязанные золотой лентой. Не такой красивый, как тот, что она сплела вчера сама, но сойдёт. — Сегодня к остальным рыцарям прибавят принца Эйриона! Говорят, он прекрасный наездник! — щебетала Лури, сияя. Дженна хмыкнула про себя, заметив, как двусмысленно из уст Лури звучит последняя фраза… Дженна огляделась. Лорды выглядели помятыми после вчерашней попойки — кто-то дремал, кто-то прикладывался к флягам, пытаясь опохмелиться. Сначала её бросило в жар, когда глаза увидели жёлтый камзол с оленем, но, приглядевшись, она поняла, что это не Лионель, а кто-то из его свиты… Трое в жёлтых кафтанах сидели поодаль и болтали, но их лорда не было видно. «Ну конечно. Отсыпается, поди, как все прочие,» — хмыкнула Дженна, повернувшись к главной трибуне. Там, рядом с лордом Эшфордом, сидел принц Бейлор. Мейкара не было — видимо, снова уехал искать своих пропавших сыновей. «Лучше бы Эйрион куда-нибудь потерялся вместе с остальными братьями,» — подумала Дженна. Глашатай вышел на поле и поднял свиток. — Внимание! — прокричал он. — Сегодня продолжаются состязания молодых рыцарей! Те, кто вчера одержал победу, выйдут на поле, чтобы побороться за звание лучшего среди юных! Среди участников: сир Джейсон Тарбек, принц Валарр Таргариен, сир Роберт Эшфорд… Список был длинным. Дженна слушала вполуха, пока глашатай не произнёс: — …и принц Эйрион Таргариен! Лури рядом ахнула, прижав руки к груди. Дженна закатила глаза, но тут же взяла себя в руки. Леди не закатывают глаза. Рыцари выезжали на поле, каждый под свои знамёна. Джейсон Тарбек сиял, как начищенный медный таз, помахал матери на трибуне. Валарр Таргариен, тихий и застенчивый, смущённо улыбался. Роберт Эшфорд, младший сын хозяина, гарцевал на коне с таким видом, будто уже победил. А потом выехал Эйрион. Доспехи на нём были чёрные с красным, с драконьей чешуёй на наплечниках. Шлем, который он держал под мышкой, венчала морда — не драконья, а какая-то другая, человеческая, но страшная и изуродованная, словно плохая маска. Выглядело это жутковато, совсем не похоже на привычные рыцарские шлемы. Дженну передёрнуло. Даже шлем у этого червяка гадкий… Леди должны были благословить рыцарей венками. Маленькая Гвин Эшфорд уже спускалась вниз, сияя, с венком в руках. Она подошла к своему младшему брату, и тот, приняв дар, улыбнулся так счастливо, что даже суровые лорды вокруг заулыбались. — Леди Дженна! — раздался громкий голос. Эйрион смотрел прямо на неё, и на губах его играла тонкая, самодовольная улыбка. — Я буду счастлив получить ваше благословение! Все вокруг обернулись. Дженна чувствовала на себе десятки взглядов. У неё не было выбора. Она поднялась. Спустилась вниз, чувствуя, как деланная улыбка сковывает лицо. Подошла к нему — к этому чудовищу с пухлыми губами и водянистыми глазами, который смотрел на неё так, будто она уже принадлежала ему. — Ваше Высочество, — произнесла она ровно и опустила венок на его копьё. Эйрион склонил голову в насмешливом поклоне. — Я сохраню его как память, леди Дженна. Она кивнула, не меняя выражения лица, и, убрав улыбку, отвернулась от принца. Пошла обратно на своё место, чувствуя спиной его взгляд. Спина горела. Она села, чувствуя, как внутри всё кипит. Рядом Лури прижимала руки к груди и смотрела на Эйриона с таким обожанием, будто он был самим Завоевателем. Дура. «Если бы у неё были все венки мира», — подумала Дженна, — «она бы закидала ими этого задохлика.» Трубы прогремели. Первая схватка начиналась. На поле выехали рыцари. Среди них — принц Эйрион на вороном коне, в чёрных с красным доспехах. Толпа приветствовала его — Таргариены всё ещё будоражили воображение простолюдинов своим странным, необычным видом. В этот раз рыцари сами выбирали себе противников. Выбор принца пал на Хамфри Хардинга, одного из рыцарей Долины Аррен. Они разъехались, развернулись, понеслись друг на друга. Дженна видела, как Эйрион чуть сместился в седле перед самым столкновением. Как его копьё пошло не в щит, а ниже. Как остриё впилось лошади противника прямо в шею. Животное взвизгнуло — страшно, по-человечьи — и рухнуло, подминая под себя всадника. Рыцарь покатился по земле, пытаясь высвободить ногу, застрявшую в стремени. Лошадь билась в агонии, заливая траву кровью, и её крик смешивался с криками толпы. Толпа взревела. Кто-то аплодировал, кто-то кричал от ужаса. Эйрион остановил коня, поднял забрало и улыбнулся — улыбкой, от которой у Дженны внутри всё сжалось в тугой, тошнотворный узел. «Специально,» — подумала она. — «Он специально.» Рядом Лури захлопала в ладоши. Дженна встала. Смотреть на этот цирк у неё не было сил. — Мне дурно. Я отойду. Она спустилась с трибуны, прошла вместе со стражей сквозь толпу, не видя лиц. Ноги несли её куда-то прочь, подальше от этого поля, от этого крика, от этой улыбки. В ушах стоял визг умирающей лошади. Где-то в толпе позади уже начался шум — люди поняли, что убийство было намеренным, кто-то кричал, кто-то швырял в Эйриона огрызками. Дженна не оглядывалась. Она остановилась только тогда, когда звуки сзади смолкли. Она стояла у какого-то шатра, откуда доносилось пение. Грубое, разухабистое, с непристойными куплетами. Голоса певших были явно пьяные, хоть до заката было ещё далеко. Шатёр оказался ей незнаком — общий, для тех, у кого нет своей кухни: здесь жарили мясо и варили похлёбки для всех желающих. Внутри было людно, дымно и шумно. А на столе, прямо посередине, лорд Лионель Баратеон с рыжим Дондаррионом горланили пошлую песню: — … У Алисы с детских лет большого пальца нет! А указательный свинья сожрала на обед, хэй! Трехпалая Алиса за пару медяков пальцы в жопу затолкает куче мужиков! Хэй! — Как-то загрустил я и пьяный был при том, хотел мизинчик, но она — всю руку целиком! Хэй! — продолжил за Лионелем Дондаррион. — Трехпалая Алиса всегда была бедна, но отдала мне даже больше, чем была должна! Хэй! Чем была должна! Хэй! — уже пел весь шатер. Дженна выдохнула. И эти мужчины правят миром? Какая чушь. На Лионеле не было ни рубахи, ни жилета, ни камзола. Только бриджи, сапоги да венец с рогами. В руке он сжимал кубок, горланя будто трактирный певец. Пел, запрокинув голову, и даже не заметил её сначала. Дженна со стражей аккуратно вошла в шатёр, села на самую крайнюю из длинных скамей, у самого выхода, сложив руки на коленях. Она смотрела, как лорд Баратеон вместе с рыжим Дондаррионом развлекают местных зевак. Пьяный, растрёпанный, счастливый. Вчера он целовал её так, что у неё подкашивались ноги. Вчера его руки были такими нежными, что она забыла, кто она и где. А сегодня он плясал на столе полуголым, распевая про баб с тремя пальцами. Он допел куплет, икнул и вдруг заметил её. — Леди! — Он вытаращил глаза, потом расхохотался. — Леди Дженна! Вы пришли послушать, как поют настоящие рыцари? Он спрыгнул со стола, поклонился, едва не упав, и взглянул на стражников за её спиной. — Эй, вы! Идите сюда, выпейте с нами, пока ваш лорд не видит! Нечего стоять как истуканы! Стражники покосились на Дженну. Она коротко кивнула, устало махнув рукой. Те переглянулись, пожали плечами и направились к стойке, где дородная бабёнка с глубоким вырезом наливала медовуху всем желающим. Лионель плюхнулся рядом с Дженной, чуть не задев её плечом. Он смотрел на неё с любопытством, но без намёка на вчерашнее. — Вы не сердитесь, — сказал он тише, чтобы стражники, проходя мимо к девице, не слышали. — Вчера всё было по-честному. — Я не сержусь, — ответила Дженна, не смотря на него. Он был все же на половину раздет… — Сердитесь. — Он посмотрел на неё внимательно. — Глаза злые. Кто обидел юную леди? Она промолчала, наблюдая, как её стража — гордые воины Ланнистеров — охотно пьют местное пойло, заглядывая в декольте девицы. — Ладно, не говорите. — Он отпил из кубка, отвернувшись. — А я вот радуюсь. Жизнь ведь хороша. Вчера я победил, а завтра, может, проиграю, а сегодня отдыхаю — жизнь хороша! — повторил он. — Вы всегда так… легко ко всему относитесь? — чуть наморщила носик девушка, все также не глядя на него. Это было неприлично. — А зачем тяжело? — Он улыбнулся, переведя взгляд на Дондарриона, который заводил новый куплет. А Дженна, напротив, повернула к нему голову. — Жизнь и в правду одна. Если всё время вспоминать, что она ужасна, так и подохнешь в печали. А если попробовать поверить, что она не так плоха… — Он развёл руками и облизнул губы, привлекая её внимание к ним. — То и, глядишь, она станет… интересной. Дженна поймала себя на том, что не может отвести взгляд от его губ. Не дождавшись её реакции, он повернул голову и тут же это заметил. Улыбнулся шире, подмигнул, и в глазах его заплясали чёртики. Большим пальцем свободной от кружки руки он огладил перстень с оленьей головой и отвернулся, ничего не сказав о том, что заметил. — Ищете что-то, Дженна? — Нет, — сказала она быстро, отводя глаза. — Леди Дженна, — поправила она. — А мне показалось, ищете. Дженна. — Он помолчал. — Вы ведь не замужем, верно? — Что? — она моргнула, неужели он собрался просить её руки. Этого ей не хватало… — Иначе ваш муж бы участвовал в турнире, — пожал плечами Лионель. — И вас бы вряд ли представляли как Дженна Ланнистер, — добавил он. — К чему это? — переведя взгляд на руки, обрисовывающие узоры на ткани юбки, спросила Дженна. — Леди часто принимают моё радушие за внимание в их сторону, — сказал он на редкость спокойным голосом, отпив из кружки и не глядя на неё. «Да он не руки моей просить решил… хуже, он думает, это я этого хочу!» Внутри вспыхнуло негодование. «Как этот пьяный глупец мог подумать о таком?» — Неужели я дала повод так думать? — её нескрываемая холодность заставила его тут же обернуться. Но сама Дженна подумала, как это всё выглядит со стороны. Её приход в его шатёр, танцы с ним и флирт… её просьба, венок на его копьё и поцелуй, на который она ответила. И ещё как ответила… Встретившись с его чуть настороженным взглядом, она отвела глаза. — В любом случае, мне жаль, что вы так подумали, но я не ищу и не искала в вашем лице партию, — добавила она, продолжая любоваться рисунком на платье. Через небольшую паузу Лионель спросил: — Почему? Дженна подняла голову. Он смотрел на неё спокойно, без насмешки. Просто ждал ответа. — Потому что я дочь Хранителя Запада, — сказала она. — Я не ищу второго сына. Мне нужен первый. И если не верховный лорд, то хотя бы лорд с замком. С землями. С будущим… — Второй сын… — повторил он задумчиво. Будто эта мысль впервые пришла ему в голову. — Верно. — Можете выдыхать, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, почти жалкой. — Я не строю на вас планы. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Что-то в его лице изменилось — пьяная весёлость ушла, сменившись чем-то другим. Он понял. Понял, что она восприняла его слова иначе. Что она на миг, всего на миг, подумала… — Леди Дженна, — сказал он тихо. — Я не это имел в виду. Я не думаю, что вы за мной бегаете. Я просто… — Он запнулся, подбирая слова. — Не умею я об этом говорить, — он пытался что-то изобразить рукой, но, не найдя нужных слов, просто хлопнул себя по ноге сказав: — Я вообще не ищу жены. Никакой. Она смотрела на него. — Я не хочу жениться, — повторил он просто. — Никогда. Я видел, что брак делает с мужчинами. С моими братьями. С моим отцом. Это клетка. А я — вольная птица. — Он усмехнулся видимо желая ее развеселить. — Глупая, пьяная, лохматая птица с рогами. Дженна молчала. Это должно было её рассмешить, но не смешило. Видя это, он продолжил: — Леди Дженна, вы не делали ничего непредусмотрительного и… — Да вы что! — она его перебила. — За три дня я сделала больше непредусмотрительного, чем за всю жизнь. — Она злилась на себя. — Надо же быть такой дурой, — она сглотнула, прикусывая губу, чтобы не разрыдаться прямо тут. То, что она увидела на лестнице, стыд перед Тиреллами, поступок Эйриона на ристалище, и ещё он — он подумал, что она ему навязывается… — Дженна, вы не дура, — почти шёпотом, осторожно, так, как она от него совсем не ожидала, произнёс Лионель, накрыв её руки, нервно теребящие юбку, своей ладонью. Его рука была горячей, тяжёлой, шершавой. И от этого тепла внутри вдруг что-то дрогнуло, сжалось, а потом отпустило. Тепло разлилось по пальцам, по запястьям, поднялось выше. Это было не то жаркое, обжигающее тепло, что она чувствовала вчера, когда он целовал её. Другое. Спокойное. — Расскажите, что случилось? — осторожно спросил он. Она перевела на него взгляд и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Глупые, девчоночьи слёзы, которые она ненавидела больше всего на свете. Леди не подобает реветь, тем более перед мужчинами… — Ну т-ш-ш-ш… — Он оставил кружку в стороне и второй рукой погладил её по плечу. Легко, успокаивающе, как гладят испуганную лошадь или ребёнка, которому приснился дурной сон. И она рассказала. Про турнир в Крейкхолле, про сорвавшуюся помолвку, про желание отца выдать её за толстого Крейкхолла, про невесту брата и про самого Тибольта с его приятелями, про Эйриона и его взгляд, и что она увидела на лестнице, про Лео Тирелла, про унижения и страх… про всё, что терзало её и мучило. Он оказался на редкость замечательным и чутким слушателем. Ни разу не остановил, не перебил. Только грел её своим теплом, поглаживая её руки, и молчал. Сознание пришло к ней лишь тогда, когда она договорила про Тирелла. Она набрала воздух в лёгкие и, вновь чувствуя, что корсет душит её, зажмурилась. Зачем было рассказывать это ему? Этот девичий, сопливый бред? Ну зачем? Она открыла глаза и уставилась в одну точку на столе. Краска стыда заливала щёки. Лионель молчал. Долго. Так долго, что Дженна уже решила — сейчас он встанет, скажет что-нибудь пьяное и уйдёт, оставив её одну с этим позором. Но он не ушёл. — Тяжёлые у вас выдались деньки, — сказал он наконец. Голос у него был не пьяный. Усталый, что ли. — Прям не позавидуешь. Она подняла голову. Он смотрел куда-то в сторону, на поросёнка, жарившегося на углях. — Знаешь, — продолжал он, — я вот всё думаю: мы, вторые сыновья, любим жаловаться. Что нам ничего не досталось, что мы вечно в тени. А послушаешь тебя — и думаешь: может, нам ещё повезло. — Повезло? — переспросила она. — А то. — Он усмехнулся. — Мы сами по себе. Никто от нас наследников не ждёт, никто не решает, под кого нам ложиться в постель. Хочешь — женись, не хочешь — пей. Дочерей за это же в септы отправляют. Дженна сидела, не шевелясь. Его рука всё ещё лежала на её руке — тяжёлая, горячая. И это тепло было единственным, что не давало ей разреветься. Лионель вздохнул, почесал бороду. — Да. А ещё я дел натворил, — он усмехнулся. Она посмотрела на него, не понимая, причём тут он. В своём разговоре она его ни разу не упоминала. Он почувствовал на себе взгляд и посмотрел на неё. — Ну или всё, что было между нами, не входит в рамки «непредусмотрительного», — с шутливой обидой и передразнив её голос, произнёс Лионель. Дженна чуть улыбнулась, поняв, о чём он. — Конечно было. Но это было не так… — она запнулась, вдруг отчётливо почувствовав во рту вкус его губ, и машинально посмотрела на его рот — и быстро, слишком быстро, обратно в глаза Лионеля. Он усмехнулся. Не насмешливо — довольно. В уголках его глаз собрались новые морщинки, а в жёлто-карих глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Леди Дженна, — начал он с улыбкой. — Желания естественны, но, могу поклясться, что в треклятом Вестеросе ещё есть мужчины, умеющие целоваться столь же хорошо, как я. Она с выдохом отвернулась, краснея и чувствуя, как жар охватил лицо, спустился по шее к самому вырезу платья. В висках застучало. Он говорил это с такой неприкрытой похвальбой и насмешкой… — Я слишком стар и грязен для вас, — продолжал он, и в голосе его появились весёлые нотки, хотя она и не смотрела на него. — Вы будете достойной женой достойного лорда. Не какого-нибудь второго сына, у которого только рога на шлеме, долги по всему Вестеросу и репутация, что хуже, чем у дорнийского козла. Она всё ещё молчала, глядя куда-то в угол шатра, на догорающие угли. В шатре было по-прежнему шумно — где-то у стойки ржали пьяные, Дондаррион уже не горланил, лишь насвистывал, лежа на столе, её стражники уже вовсю обнимались с какой-то бабёнкой. Но здесь, на краю скамьи, образовался свой маленький мир, отгороженный от всего этого гвалта. — Леди Дженна, — сказал он тише. — Посмотрите на меня. Она не шелохнулась. — Дженна, — позвал он. Она повернула голову. Он сидел, откинувшись на скамье, и смотрел на неё. В свете факелов его лицо казалось грубоватым, простым, как у человека, который много лет провёл под открытым небом, — загорелая кожа, глубокие морщины, седина в волосах. Но глаза были тёплыми, почти ласковыми, без привычной насмешки. Руки его всё ещё держали её пальцы — тяжёлые, горячие, живые. И это тепло пульсировало в такт её сердцу. — Я не за тем это говорю, чтоб обидеть вас, — сказал он. — Мне это скорее льстит. — Льстит? — Она приподняла одну бровь. И он, прежде чем ответить, опустил глаза с её лица на губы. Задержался. Чуть прищурившись, перевёл взгляд ниже — на шею… Наклонил голову, откровенно рассматривая вздымающуюся и падающую грудь, утянутую узким платьем. Не оставив в ней и сомнения, что сделал он это намеренно. А потом снова посмотрел ей в глаза. — Льстит, — повторил он утвердительно. Да как он посмел ее так специально разглядывать. От его наглости её рот приоткрылся — короткий выдох, удивление, может быть что-то ещё. Воздух вдруг стал густым, как мёд. И в ту же секунду его взгляд метнулся к её губам. Всего на миг — но она это увидела. Увидела, как дёрнулся его кадык, как он сглотнул, как напряглись желваки на скулах. А потом он резко отвернул голову и отнял свои руки от её ладоней. Дженна заморгала. Сердце колотилось где-то в горле, тяжёлое, неровное. И что это было? Там, у стойки, кто-то заржал, заглушая её мысли. Дондаррион икнул и начал новую песню. А Лионель сидел, отвернувшись, и смотрел куда-то в угол шатра. Плечи его были напряжены, спина — как струна. — Не удивлюсь, что таргариенский ублюдок хочет тебя лишь из-за того, что твои волосы столь светлы, что в полумраке спальни будут напоминать ему собственные, — глухо произнёс он, меняя тему. Дженна прищурилась, глядя на его профиль. Он не реагировал. Потом перевела взгляд на своё декольте, где ткань платья чуть натянулась от движения, и снова на него. Червячок понимания зарождался в ней. Он сам не в силах смотреть на её губы, на шею, на грудь — и при этом меняет тему беседы. Она видела, как дёрнулся его кадык, как побелели костяшки на руках, которые он сжал в кулаки. Но в его случае юным возрастом не прикроешься. — Он не способен сделать тебя счастливой, — продолжил Лионель, поднимаясь. Подошёл к ближайшему столу, взял недопитый кем-то кубок и осушил его одним глотком, даже не поморщившись. — И если он видит в тебе изъяны, значит, он слепец. Дженна прикусила губу, рассматривая его обнажённую спину, игру мышц под кожей при каждом движении. Шрамы, истории которых наверняка безумно занимательны… В шатре стало вдруг очень жарко. Дондаррион затянул новый куплет, но всё это было где-то далеко, за пределами того тесного мира, что образовался между ними. — А кто способен? — спросила она. Голос прозвучал увереннее, чем она ожидала. Твёрже. Взрослее. Он обернулся. На миг, из-за выражения лица — растерянного, почти мальчишеского — он показался ей ровесником Герольда. Но это длилось лишь мгновение. Потом в его глазах мелькнуло что-то другое — удивление? Восхищение? Та же смесь, что была, когда она не отшатнулась от его поцелуя… когда она убегала от него. Она снова его удивила. Опять. Видя его непонимание, она чуть подалась вперёд, чтобы декольте открылось больше, и повторила, следя за его взглядом, как кошка за мышонком: — Кто способен сделать меня счастливой? Его глаза скользнули вниз, задержались там — на миг, на два — и тут же метнулись обратно к лицу. Она будто нечаянно облизнула губы, чувствуя, как во рту пересохло, как сердце колотится где-то в горле. А низ живота скручивает непонятная спираль… Она видела, как меняется его лицо. С каждой секундой оно становилось чужим — не насмешливым, не пьяным, а каким-то другим, голодным. Он молчал, не двигался, только смотрел на неё в упор, и от этого взгляда по коже бежали мурашки. Костяшки его пальцев побелели, сжимая кубок. Он сам виноват, решила Дженна. Это он первый начал насмехаться — «желания естественны», «есть мужчины, умеющие целоваться». Будто она какая-то… будто она позволила бы себе хотеть. Леди не хотят. Это дурно и не правильно. Леди выходят замуж, терпят, рожают наследников. А он сидит тут, пьяный, полуголый, и говорит ей о ее же желаниях. Ну что ж. Она покажет ему желания. Она знала эту игру. И с детства умела смотреть на мальчишек так, что они краснели и отводили глаза, а потом всю ночь ворочались в постелях. С Тибольтом это не работало — брат есть брат, — но с остальными… Джейсон Тарбек, Робин Рислинг, дюжина других дурачков, которые мнили себя влюблёнными. Она знала как наклонять голову, как прикусывать губы, как подаваться вперёд, чтобы кружево платья чуть приоткрывало то, что должно быть скрыто. Не так открыто, как это делала Теора Киндалл, скрытно, тонко, чтобы они и не поняли. И она знала, что с ним это безопасно. Он не тронет. Он доказал это в первый же вечер, когда не стал лапать её во время танцев, когда отпустил после поцелуя, вместо того, чтобы воспользоваться её глупой смелостью. С ним можно было играть и не бояться, что игра зайдёт слишком далеко. Она наклонилась, следя за его взглядом. Пусть смотрит. Пусть давится своим вчерашним благородством. Пусть помнит, кто из них кого дразнит. Но где-то глубоко внутри, под слоями воспитания и гордости, шевельнулось нечто иное. Тихое, почти неслышное. А если… если он сейчас наклонится? Если протянет руку, если коснётся, если сделает то, о чём она боится даже думать? Она отогнала эту мысль, как назойливую муху. Нельзя. Нельзя так думать. Это неприлично. Это дурно. Леди не думают о таких вещах. Но миг — и всё изменилось. Он моргнул. Икнул. И вдруг его лицо преобразилось — губы тронула кривая усмешка. И жар между ними будто испарился. — Нет, — сказал он. — Нет, нет, нет. Лионель встряхнул головой, покачал пальцем. — До такого я не допиваюсь, миледи. Может, лет пятнадцать назад, когда я был таким же зелёным, как ваши братцы… Дженна заморгала. Она ожидала чего угодно, но не этого. Лионель продолжал качать головой, развернулся и выпрямился во весь рост — и тут же задел рогами подвешенный светильник. Тот жалобно звякнул, качнулся. — Блять… — вырвалось у него раздражённо. Он поправил съехавший набок венец, глянул на светильник, будто тот был виноват, махнул рукой и направился к столу, где уже дрых его рыжий друг. Покопался там, вытащил из-под Дондарриона свой плащ — жёлтый, парчовый, с оленями. Отряхнул его, глянул на Дженну и, хмыкнув, пошёл обратно. Дженна нахмурилась, глядя на него исподлобья. Она ожидала другого. Лионель опустился перед ней на одно колено, заглянул в лицо и вдруг рассмеялся. — Обиделась? — спросил он, и глаза его сверкнули весельем. — Я не… — она не договорила, так как Лионель ловко накинул ей на плечи тяжёлый парчовый плащ, укутав её у самого горла, словно ребёнка. Закрывая декольте. Он делал это аккуратно, даже нежно, улыбаясь, пока она обиженно поджимала губки и с непониманием смотрела на его действия. — Сегодня зябко, — сообщил он, подмигнув. Поправил выбившийся локон, заправил ей за ухо. — Побереги свои чары на кого-то другого, миледи. Он увидел что-то в её глазах — может, стыд, может, растерянность — и добавил уже тише: — Не все лорды столь благородны, как ваш покорный слуга. Вам стоит быть аккуратнее. Турнир пробуждает в мужчинах зверей. Они разорвут вас, не посмотрев, что вы львица. — Но я недостаточно хороша, чтобы соблазнить тебя, да? — вырвалось у неё. Глупо. По-детски. Она сама себя возненавидела за этот тон. Он улыбнулся шире — тепло, почти ласково. И в этой улыбке не было насмешки. — О… Какая глупость, — сказал он. Улыбка его стала шире, в глазах заплясали черти. Он наклонился ближе, понизил голос до хриплого шёпота, заглянул в глаза: — Мой член был готов, как только я увидел твой ротик. Она почувствовала, как кровь прилила к лицу. К щекам, к шее, к ушам. Залилась жаром, от которого, казалось, вспыхнули даже волосы. — Перестань, — он отмахнулся, заметив её смущение, вставая с колен. — Ты только что сама пыталась меня соблазнить. Или что ты там пыталась сделать? — Он прищурился весело, хитро и плюхнулся с кряхтением на скамью рядом с ней. — В любом случае: что ты хотела, чтобы я сделал в ответ? Дженна, всё ещё пытаясь держать надменную мину, отвела голову. Горло перехватило. Она не знала, что ответить. Она правда не знала, чего хотела. Он заговорил снова, передразнивая кого-то — то ли себя, то ли трагического актёра, то ли какого-нибудь придворного кавалера из дурацких песен: — Пал ниц перед вами?! Притянул к себе?! Поцеловал?! Задрал юбки?! И… — Он сделал паузу, глядя, как она заливается краской. — Ладно, ладно, ты сейчас бордовой станешь! Дженна чувствовала, что челюсть её подрагивает. Она не смотрела на него. Сидела, окутанная его парчовым плащом, пахнущим дымом и им самим. И этот запах… он был… был… — Я не такой идиот, чтобы вместе с твоим корсетом развязать войну между Ланнистерами и Баратеонами, — фыркнул он, зачем-то поправляя венец на голове. — Но ты ведь и сама знала, что я так не сделаю, поэтому и наклонилась. Верно? Он смотрел на неё. А у неё кружилась голова. Слишком много чувств — стыд, обида, злость, и ещё что-то, чему она не знала названия. — Эй, — он качнулся вбок, чуть тронув её плечом. — Я не сделал этого не потому, что ты плоха. А потому что ты — дочь Хранителя Запада, а я — второй сын, у которого вместо мозгов рога. И потому что ты ещё ребёнок. — Я не ребёнок! — вспыхнула она. — Ребёнок, — повторил он спокойно. — По возрасту может и нет, но дуешься и краснеешь как ребенок. Она надулась пуще прежнего. Он наклонился к ней: — Слушай… я понимаю, тебе девятнадцать. До этого ты играла с мальчишками, заставляя их одергивать бриджи и все такое, а теперь сама… ну… — он жестикулировал что-то невнятно. — Сама захотела то, что побуждала в этих мальчишках. И мне, конечно, лестно, но… — не договорил он, весело и самодовольно усмехнувшись. Дженна наконец повернулась к нему — красная, злая, укутанная его тяжёлым, пропахшим дымом плащом. Он тут же усмехнулся. — О, какие мы сердитые, — протянул он, разглядывая её с явным удовольствием. — Прямо львица, готовая цапнуть. Только уши торчат из-под плаща, как у нашкодившего котёнка. — Я не котёнок! — рявкнула она, но голос прозвучал глухо из-за ткани, которой он её замотал. — Да… — он, не сдержавшись, хохотнул. — Не ребёнок, не котёнок… Конечно, нет. — Он откинулся назад, упершись спиной в стол, не сводя с неё глаз, с любопытством разглядывая её, и тут, опять пародируя кого-то громогласного и серьёзного, добавил: — Ты — леди Ланнистер. Гроза Запада. Смертоносная красавица, от взгляда которой лорды падают замертво! А их члены встают колом! — Тише, — оглядываясь по сторонам, взмолила Дженна. Какой же он идиот… — Вы надо мной издеваетесь? — выдохнула она. — Немного, — признался он. — Но в основном — любуюсь. Ты, когда злишься, прямо светишься. Жаль, что ты в моём плаще, а то бы я ещё и грудь твою мог продолжать рассматривать… там такая милая родинка… И вот Дженна вновь задохнулась от возмущения. Его внимательность выбила почву из-под ног. — Ты… ты… — она не могла подобрать слов. — Что я? — он приподнял бровь с самым невинным видом. — Ты невозможен, — выдохнула она. — Знаю, — кивнул он. — Но тебе уже пора. — Почему? — Потому что, если ты ещё немного так посмотришь на меня из-под моего же плаща, я, клянусь Семерыми, забуду про все свои благие намерения. Она замерла. В его голосе не было шутки. — Ты говорил, что не тронешь, — тихо сказала она. — Говорил. — Он вздохнул, провёл рукой по лицу. — И не трону, — он вскинул руку, будто подтверждая сказанное. — Но ты не облегчаешь мне задачу. Сидишь тут, краснеешь, губы кусаешь, смотришь на меня так, будто я… — он осекся и усмехнулся, облизнув губы. — Ты… ты сам на меня смотришь! — выпалила она. — Смотрю, — легко согласился он. — А ты думала, я слепой? Я смотрю, и мне нравится. Очень. Но это не значит, что я должен… Он не договорил. Потому что она снова прикусила губу. Медленно, в этот раз не нарочно, глядя ему прямо в глаза. А когда заметила — потупилась. Он с силой зажмурился, отвернув от неё своё лицо. — Ты очень жестокая, — по слогам проговорил он, не открывая глаз. — Пекло, ты заставляешь меня жалеть о собственных поступках. — Он шмыгнул носом, открывая глаза и смотря в сторону, где лежал на столе Дондаррион. — Не нужно было тебя так целовать… — буркнул он, глядя куда-то в сторону храпящего друга. Дженна молчала. Просто сидела и смотрела на него. На его голую спину, на то, как напряжены плечи. На то, как он сжимает край скамьи так, что костяшки побелели. И думала. О том, как странно устроен этот мир. Её брат, наследник Утёса, будущий лев Запада — тот, кто должен быть образцом чести, говорил о ней как о кобыле, которую надо приструнить уздой. Принц, драконья кровь, тот, перед кем все должны преклоняться, смотрел на неё как на вещь и позволял себе в шатре ее отца такое… за что любого другого уже вышвырнули бы оттуда за миг. А этот — пьяница, балагур, полуголый шут с рогами на голове, который горланит неприличные песни и трахает всё, что движется — сидит сейчас и смотрит в сторону, потому что боится на неё смотреть. Боится её обидеть. Самый неподобающий из всех оказался самым… Она не знала, как это назвать. В шатре было шумно. Кто-то орал, звенели кубки, Дондаррион храпел, перекрывая всех. Но здесь, на краю скамьи, была тишина. — Чего молчишь? — спросил он, не поворачиваясь. — Не знаю, что сказать. — Это хорошо, — усмехнулся он. — Когда не знаешь, лучше молчать. А я вот всегда говорю и вечно из-за этого влипаю. Она улыбнулась. Сама не заметила как. Он, будто почувствовав, повернул голову. Посмотрел на неё — мельком, коротко, и снова уставился в угол. — А улыбаешься от чего? — Не знаю, — честно ответила Дженна. Рядом с ним было так спокойно. Странно. Полуголый идиот, признавшийся, что его член встал от одного вида её рта, казался ей безопаснее и надёжнее всех мужчин, окружавших её последние пару дней. — Просто, — повторил он. — Это хорошо. Когда всё просто. Он, кашлянув, поднялся. Встал напротив неё, протянул руку. Она подумала — сейчас коснётся. Но он просто взял с её плеча свой плащ. Аккуратно, стараясь не задеть кожу. — Его милость замёрзла? — сказала она с лёгкой улыбкой. Он перевёл взгляд с плаща на неё и тут рассмеялся. — Я горячий, — усмехнулся он, накидывая плащ себе на плечи. — Весь в отца. Тот тоже вечно голый ходил, пока мать не приструнила. Она фыркнула. — Шучу, — добавил он, застёгивая пряжку. — Или нет. Сам уже не помню. Он протянул ей руку. Ладонь в ладонь — горячая, шершавая, большая. — Вставай. Она поднялась. Они стояли друг напротив друга. Рога на его голове качались от каждого движения. Факелы плясали, бросая тени. Миг — и он поднёс её ладонь к губам. Поцеловал — коротко, сухо, глядя ей в глаза. Отпустил. — Ступай, леди Ланнистер. И не ходи больше в такие шатры. Тут тебе не место. — А тебе? — А мне самое место, — усмехнулся он. — Это мой дом. И это моё лордство, — он покрутился на месте, будто показывая все свои владения разом. Она улыбнулась. Невольно. Он вновь глянул на неё и уже без насмешки добавил: — Иди, — сказал он. — Иди, Дженна. — А ты? — А я, — он усмехнулся, — пойду искать новые приключения на свою голову. — Какие приключения? — Такие, о которых леди не рассказывают. — Он подмигнул. — Но сегодня, пожалуй, ограничусь теми, что спрятаны на дне кубка. — Он сделал мелкий поклон в её сторону. Дженна кивнула. Поправила платье, одёрнула корсет. Волосы растрепались, но она не стала их убирать. — Ты проводишь меня? — спросила вдруг, перед этим глянув на стражников. Толку от них было мало. Бравые львиные воины даже не заметили, как их госпожа поднялась с места, болтая с полноватой бабёнкой у бочки с элем. Он посмотрел на неё. Долго. Потом качнул головой. — Нет, Дженна. Не провожу. — Почему? — Потому что если я пойду с тобой, наши пути будут слишком долгими. А нам обоим надо, чтобы они были короткими. Она поняла. Кивнула. — Тогда я пойду. — Иди. Погоди только, — он подошёл к страже, что-то сказал, и те, встрепенувшись, тут же оказались рядом. Они шагнули к выходу. У самого полога остановилась. Обернулась. Он стоял посреди шатра — в жёлтом плаще, с рогами на голове, с этой своей вечной усмешкой. И смотрел на неё. — Лорд Баратеон? — сказала она. — М? — У вас красивые губы. Он замер. Потом расхохотался — громко, открыто, запрокинув голову.

***

Полог качнулся и опал. Лионель смотрел на него. Секунду. Две. Краем глаза видел, как Дондаррион икнул во сне, как у стойки кто-то заржал, как бабёнка с вырезом заливала кому-то эль. Всё это было где-то там, за периметром. А здесь, внутри, только белая ткань, которая всё ещё подрагивала, и тишина, которую он сам себе создал. Он усмехнулся. Ну надо же. Отпустил. Сам. Своими руками. Леди, которая смотрела на него так, что у него до сих пор в штанах тесно. Которая сама подалась вперёд, открывая вырез, сама облизывала губы, глядя ему в глаза. Которая, если б он чуть надавил, — он же видел, — растаяла бы, как воск в его руках. Глупая, смешная, золотая девочка, которая понятия не имеет, что с такими глазами и такими губами делают такие, как он. А он взял и не сделал. — Пекло, — сказал он одними губами. Из угла донёсся храп Дондарриона, перешедший в бульканье. Лионель покосился на друга — тот свесился со скамьи, уронив голову на его желтый камзол, и во сне причмокивал, будто видел хороший сон. Или плохой — по роже не разобрать. — Хорошо тебе, — сказал Лионель в пространство. Повернулся к стойке. Бабёнка с вырезом уже не заливала эль, а сидела на коленях у какого-то конюха и хохотала, запрокинув голову. Её грудь колыхалась в такт смеху. Лионель посмотрел на неё, на конюха, на пустые кружки вокруг. Потом перевёл взгляд на вход. Ткань висела ровно, спокойно, будто ничего и не было. Он почесал бороду. Скосил глаза на свои штаны. — Ну и что мне с тобой делать? — спросил он у себя. Ответа не последовало. Он подошёл к столу, где валялись оставленные кубки. Среди объедков и пустых кружек нашёл наполовину полный кувшин. Понюхал. Эль, кисловатый, но сойдёт. Налил в чью-то грязную кружку, выпил залпом. Налил ещё. Вторую пил медленнее, чувствуя, как тепло разливается по груди, вытесняя то странное, что застряло внутри. Третью налил уже не думая. Поднёс к губам, задержал, глядя сквозь кружку на огоньки факелов. Эль плескался, коричневый, мутный, пахнущий солодом и какой-то дрянью. Хороший эль. Простой. Без затей. Как он сам. Второй сын. Он хмыкнул в кружку. Занятное словосочетание. Тридцать пять лет оно значило для него только одно: свободу. Никаких замков, которые надо объезжать, никаких крестьян, которым надо входить в положение, никакой жены, которая ждёт в постели с упрёками, что опять припозднился. Старший брат пашет. Младший плодится. А он — делай, что хочешь. Хочешь — воюй, хочешь — пей, хочешь — трахай всех подряд. Никто слова не скажет. Мать и та рукой махнула лет десять назад. И всегда этого было достаточно. А теперь сидишь, пялишься в кружку и думаешь: интересно, когда это перестало быть победой? Она сказала это так просто. Без злобы, без насмешки. Просто констатировала. И всё. Для неё, дочери Седого Льва, он даже не рассматривается. Не потому что урод, не потому что беден, не потому что пьёт как сапожник. А потому что родился вторым. И ведь она права. По всем законам этого мира права. Он вспомнил, как на миг, всего на миг, подумал, что она от него чего-то ждёт. Того самого, о чём шепчутся матери на турнирах, когда их дочки слишком долго смотрят на какого-нибудь рыцаря. Испугался даже, что сейчас придётся объяснять… А она даже не думала. Она смотрела на него и видела… забаву. Весёлого рыцаря с рогами, с которым можно поцеловаться в кустах, а потом забыть. Впервые в жизни он оказался по ту сторону. Обычно это он смотрел на женщин и думал: «Милые, но не для меня». А тут посмотрели на него. — Надо же, — повторил он в кружку. Поставил её на стол, провёл ладонью по лицу. Пальцы зацепились за бороду, дёрнули — будто хотел проснуться, но сон не шёл. Глупая, смешная, золотая девочка. И губы у неё… Семеро, какие губы. Мягкие, тёплые, чуть припухшие — он до сих пор чувствовал их вкус. За такие губы можно было бы и повоевать. За такие губы иные лорды замки сдают… А он даже не попробовал взять то, что само плыло в руки. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Будь на её месте любая другая — дочка какого-нибудь мелкого лорда, вдова из соседнего замка, да хоть та же бабёнка у стойки, — он бы не раздумывал. Поцеловал бы, облапал, увёл куда-нибудь в тень, и никто бы слова не сказал. Он так делал сотню раз. Тысячу. А тут — не стал. И ведь не потому, что не хотел. Хотел так, что до сих пор в штанах тесно. А потому что… Она насмешила его. Он улыбнулся. Ее попытка соблазнения была такой… невинной? Он вспомнил, как она подалась вперёд, открывая вырез. Как облизывала губы, глядя ему в глаза. Играла. Дразнила. Знала, что он не тронет — и позволяла себе эту игру, эту власть над ним. Девчонка… И он ведь позволил. Дондаррион на столе икнул и перевернулся на другой бок, свесив руку почти до пола. Лионель посмотрел на друга и вдруг понял, что сидеть тут и пялиться на пустой вход больше не может. Он допил третью, поставил кружку на стол. — Эй, — пихнул он Дондарриона. — Вставай. Надо найти приличную выпивку. И бабу. А лучше и то, и другое. — А? — просипел друг, приоткрыв один глаз. — Сейчас? — Идем! — Лионель усмехнулся, поднимая приятеля. Он рывком поставил Дондарриона на ноги, подхватил свой жёлтый дублет, кинул пару монет хозяйке и направился к выходу, придерживая пьяного друга.

***

Дженна не пошла в общий зал. Она решила это сразу, как только вернулась из шумного лагеря. Слухи о том, что принц обратил на неё внимание, уже доползли до отца — Тибольт постарался, больше некому. А это значит, что теперь любое её появление рядом с Эйрионом будет воспринято как знак. Как согласие. Как приглашение. Если в его серебряную головенку придёт мысль предложить ей свою руку, отказать она бы не посмела. Не в ее положении. Но она могла избегать его. Спрятаться в своих покоях, сослаться на усталость, на головную боль, на что угодно. Но не встречаться с этим чудовищем. Тем более ей и самой сейчас хотелось тишины. И одиночества. Служанки принесли ужин — цыпленок, сыр, фрукты, кувшин с разбавленным вином, тёплый хлеб. Дженна села у камина, накинув на плечи тёплую шаль, и принялась за еду. Она не ела целый день и голод давал о себе знать. Она отрезала ещё кусок мяса, отправила в рот, прожевала. Мысли крутились вокруг одного и того же, но не вокруг мерзавца с серебряной башкой, а вокруг совсем другого… Баратеон. Она злилась на себя за то, что думает о нём. Леди не должны думать о мужчинах так — с этим странным, тягучим теплом внизу живота, с желанием, которому она не знала названия. Леди должны быть холодными, расчётливыми, неприступными. Мать учила её этому с детства. Но мать никогда не говорила, что делать, когда внутри всё переворачивается от одного воспоминания о чужих губах. Дженна отпила вина. Кисловатое, терпкое, не такое, как сладкие вина Утёса. Как всё здесь. Она думала о том, что случилось в шатре. О том, как она сама подалась вперёд, открывая вырез. О том, как смотрела на него, облизывая губы. О том, как хотела, чтобы он… Что? Что она хотела? Чтобы он поцеловал её? Да. Чтобы прикоснулся? Да. Чтобы сделал что-то из того, о чем она не смела даже думать? Да! Она покраснела и откусила ещё хлеба, чтобы занять рот. Если бы он тогда, в шатре, шагнул к ней — она бы оттолкнула его? Нет. Она бы позволила. Она бы хотела, чтобы его руки коснулись её. Чтобы он снова целовал её так, как тогда, у реки, не спрашивая разрешения. Она бы хотела этого. Очень. И это пугало. Потому что он не должен был ей нравиться. Он — второй сын. Он гораздо старше ее, он седой и лохматый, у него репутация хуже, как он выразился, чем у дорнийского козла, и он проводит время в шатрах с пьяными друзьями и девками с низким вырезом. Он некрасивый. Не как те принцы из песен, не как Уиллас Хайтауэр с его светлыми кудрями и глазами цвета северного неба. Но Уиллас был идеальным. Правильным. И мёртвым. А Лионель — живой. Настоящий. С морщинами у глаз от смеха, с сединой в волосах, с шрамами на теле, о которых она невольно думала — откуда каждый? Какая история за каждым? Он некрасивый. Но когда она смотрит на него, ей хочется смотреть ещё. И дело было не только во внешности. Дело в том, как он с ней обошёлся. Она прекрасно помнила его горячие руки, когда они танцевали, в ночь на первый день турнира. Он мог лапать ее, когда они танцевали… Он не стал. Он мог бы воспользоваться ею вчера у реки. Она была глупая, немного пьяная от свободы и его близости, она сама предложила уйти от лишних взглядов, сама поддалась, когда он полез с языком. Он мог бы изнасиловать ее на этой же поляне… Он не стал. Он мог бы сегодня в шатре делать с ней что захочет. Она сама открывала вырез, сама смотрела на него так, что у него зрачки расширились… Она хотела, Семеро свидетели, как она хотела! — чтобы он сделал хоть что-то. Чтобы прикоснулся, поцеловал, увёл куда-нибудь, где нет этих пьяных рож и её дурацких стражников. Он не тронул. Он укутал её в свой плащ, как ребёнка, и сказал: «Иди». Он берёг её. Единственный мужчина за последние дни, который мог бы воспользоваться ею — и не воспользовался. И от этого почему-то хотелось плакать. Дженна отложила вилку. Есть больше не хотелось. Она допила вино, встала, прошлась по комнате. Камин потрескивал, свечи оплывали, тени плясали на стенах. Где-то в лагере всё ещё пели — пьяные, разухабистые, непристойные. Она не должна была так думать о нём. Не должна была хотеть. Не должна была представлять, как его руки — большие, шершавые, горячие — скользят по её талии, по спине, выше. Как он целует её шею, ключицы, грудь — туда, где бьётся сердце. Как его борода царапает нежную кожу… Она хотела этого. Семеро, как она хотела. Она присела на постель распуская волосы и поймала себя на мысли: завтра она снова его увидит. На турнире. Среди других рыцарей… И от этой мысли внутри разлилось тепло. Сладкое. Запретное. Такое, о котором леди не говорят вслух. Дженна провела пальцами по губам. Они всё ещё помнили его поцелуй — наглый, глубокий, с этим его языком, от которого у неё внутри всё переворачивалось. И если бы не стражники, если бы не страх, если бы не его дурацкое благородство… Она резко отдёрнула руку, словно обожглась. О чём она думает? Леди так не думают. Леди не представляют, как бы они целовались с мужчиной, если бы никто не видел. Леди не гадают, какие шрамы у него под рубашкой, и как бы они касались их пальцами. Но она гадала. Она представляла. Она разделась, оставшись в одной тонкой сорочке, скользнула под прохладные простыни. Лён холодил кожу, но внутри всё горело. Она закрыла глаза и позволила себе — в темноте, в тишине, где никто не видит — представить. Как он наклоняется к ней. Как его руки — большие, шершавые, горячие — скользят по её талии, по спине, выше. Как он целует её шею, ключицы, грудь… Как его борода царапает нежную кожу, а пальцы сжимаются на её бёдрах… Она закусила губу, чувствуя, как жар разливается по телу, как сжимается что-то внизу живота, как дыхание становится частым и прерывистым. Она хотела этого. Боже, как она хотела. В Утёсе не учили, что делать с такими чувствами. Леди выходят замуж, ложатся под мужа, терпят боль и рожают детей. О том, что бывает до рождения ребенка, о том, что можно хотеть просто так, о том, что тело может жить своей жизнью, не спрашивая разрешения, — об этом не говорили. Это было неприлично. Этого просто не существовало. Но это существовало. И сейчас жгло её изнутри. Она думала о нём. О его улыбке. О том, как он поправил её выбившийся локон. О том, как сказал: «Я слишком стар и грязен для вас». О том, как признался, что его член встал от одного вида её рта — грубо, неприлично, но отчего-то от этих слов внутри разлилось ещё больше тепла. Он называл себя «глупой, пьяной, лохматой птицей с рогами». И в этом было что-то такое… настоящее. Не выдуманное. Не притворное. Он не пытался казаться лучше, чем есть. Он просто был. И она — с ним — тоже просто была. Не леди Ланнистер. Не дочь Хранителя. Не товар на ярмарке невест. А просто Дженна. Которая может смеяться, злиться, плакать, хотеть. Которая не обязана быть идеальной. С ним она была собой. И это было дороже всех замков Вестероса. — Дурак, — шепнула она в темноту. — Какой же ты дурак. И улыбнулась. За окнами выл ветер. Где-то в лагере догорали костры. Третий день турнира обещал быть решающим. А она лежала в темноте и думала о мужчине, который не должен был ей нравиться. И не могла перестать.