Лев и Олень

Жар. Сначала только жар — тяжёлый, влажный, от которого сбивается дыхание и плывёт голова. Она тонет в нём, проваливается, и это не страшно. Чувство долгожданное, приятное и даже правильное. Потом руки. Большие, горячие, они будто везде. Гладят лицо… шею. Спускаются и сжимают грудь. Переходят на талию, на плечи, спускаются еще ниже… Пальцы путаются в волосах, оттягивают пряди, и от этого по коже бегут мурашки. Где-то рвётся ткань — или это только кажется? Шорох, треск, и воздух касается голой кожи, обжигая холодом после горячих ладоней… Шершавые губы находят шею. Настойчивые, они двигаются медленно — от уха к ключице, от ключицы к родинке на груди. Щетина щекочет обнажённую кожу… Она запрокидывает голову, открываясь, позволяя и чувствуя, что тонет в удовольствии от этих касаний… Кто-то кусает мочку уха — не больно, до дрожи, до сладкого спазма внизу живота. Борода щекочет плечо. Колючая, жёсткая… Она улыбается, не открывая глаз, чувствуя эту колючесть, ей почему-то хочется смеяться. Руки снова меняются. Теперь они на груди — сжимают, мнут, и это правильно, это то, чего, кажется, всю жизнь ждало ее тело. Она выгибается навстречу, ловит ртом воздух, потому что дышать становится трудно. Пальцы задирают подол юбки. Холод касается бёдер, но тут же отступает под натиском горячих ладоней. Кто-то гладит её ноги — изнутри, там, где кожа особенно нежная, и от этих прикосновений темнеет в глазах. Губы находят ее руки… Целуют — долго, бережно, будто это самое ценное, что есть в мире. Она хочет открыть глаза. Хочет увидеть, кто это. Но веки тяжёлые, тело не слушается, она только ощущает прикосновения… Чувствует, как раздвигают ей ноги. Чувствует тяжесть чужого тела сверху. Чувствует, как внутри нарастает что-то тягучее и сладкое словно мед, невыносимое, хочется стонать от удовольствия и муки, которая становится все более осязаемой, чем дольше чужие руки касаются ее тела… Рука скользит по внутренней части бедра, и Дженна со вздохом открывает глаза. Холодное весеннее утро бьет в лицо невыносимой реальностью. Сердце колотилось так, что, кажется, она только что играла в догонялки с братьями. Она лежала, вцепившись в простыни, тяжело дыша. В комнате было еще темно, рассвет только подступал к стенам Эшфорда, и за окнами едва светлело. Сон был столь реальным, что она тут же коснулась своего бедра, где будто секунду назад лежала чужая рука. Она перевела дыхание. Медленно, глубоко, зажмурившись. Леди не сняться такие сны. Особенно незамужним. Произнес материнский голос в ее голове. А она, прикусив губу, ответила матери в голове собственным: Особенно с такими идиотами… Еще немного полежав на кровати, она поняла, что вряд ли заснет. Ей чего-то хотелось, чего-то, что она сама не понимала. Она поворочилась еще пару минут и, наконец сдавшись, села на кровати, тут же почувствовав… Сначала она подумала, что пришли регулы. Странно, они должны были начаться лишь через двенадцать или четырнадцать дней. Но она ощущала, что меж ног влажно. Она одернуло одеяло, крови на сорочке не было. Она подобрала ткань, коснулась себя между ног — и замерла. Дженна отдёрнула руку, посмотрела на пальцы в тусклом свете. Они блестели. — Что это? — прошептала она в темноту. Голос дрожал. Она не знала. Ничего не знала. Мать не рассказывала. Септы не учили. В книгах об этом не писали. Она знала только одно: это было связано с тем сном. С теми руками. С теми губами. Она встала с кровати, ища таз для умываний. Внизу живота всё ещё тянуло — сладко, странно, так, что хотелось сжать бёдра и одновременно раздвинуть их снова. Стыд. Страх. Непонимание. Она не знала, что это, и от этого незнания хотелось забиться в угол и не выходить. Босиком прошлёпала к тазу и, взяв неподалеку кувшин с водой, плеснула на лицо, на руки, на шею, омыла себя меж ног. Холод обжёг кожу, привёл мысли в порядок. Вернулась в постель. Сон не шёл. Она лежала, глядя в потолок, и думала о том, что с ней происходит. О том, что такого никогда не было. О том, что её тело вдруг стало жить своей жизнью — жизнью, о которой ей никто никогда не рассказывал. И о том, что во всём этом был виноват он. Тот, чьи руки она чувствовала во сне. Чьи губы целовали её запястья. Чья борода щекотала плечо. Ей даже не нужно было догадываться, «кто это». Слишком уж это было очевидно. За окнами светлело. Третий день турнира начинался.

***

Он проснулся оттого, что рыжие волосы щекотали рот и нос. Лионель открыл глаза — и первое, что увидел, была спутанная грива цвета ржавчины, рассыпанная по его лицу, по плечам и даже по обнаженной груди. Он лежал на чём-то тонком, явно брошенном на землю. Он зажмурился, поморгал, пытаясь понять, где он и что он такое. Голова гудела — ровно, тяжело, как колокол после долгого звона. Давно он не допивался до беспамятства. Рядом всхрапнули. Он повернул голову — медленно, почти лениво, — и увидел Дондарриона. Тот лежал в паре метров, навзничь, раскинув руки, и на его груди покоились две рыжие головы. Две девицы, судя по всему, такие же голые, как и его старый приятель, и, видимо, он сам. Одна из них что-то пробормотала во сне и сильнее прижалась к боку своего покравителя. Пурпурные ткани, подушки такого же цвета, разбросанные по углам с гербом Дондаррионов, в его шатре, значит. Лионель оглядел себя — голый, лежащий на скомканном плаще на полу рядом с тёплым телом, которое явно принадлежало одной из девиц, что содержал Дондаррион. Он попытался вспомнить вчерашний вечер. Обрывки. Как он вышел из общего шатра. Как они с Доном пошли искать приключений. Как наткнулись на его девочек — рыжих, как сам приятель. Дальше — провал. Он скосил глаза на ту, чья голова покоилась у него на животе. Смуглая кожа, но зато рыжие огненные волосы, резкие черты — дорнийка, понял он. Дондарриону, как всем известно, плевать, кого трахать, лишь бы бы у девушек были рыжие волосы. Лионель не особо это понимал, но о вкусах не спорят… Мысли путались. В голове стучало. Лионель сел, осторожно высвобождаясь из-под вороха волос. Дорнийка не проснулась — только вздохнула во сне и перевернулась на другой бок, сползая с него, открывая взгляду вид на длинную смуглую спину и красивое бедро. Он нашёл взглядом свои бриджи — валялись у входа, рядом с сапогами и ремнём. Хорошо хоть не пришлось искать по всему лагерю… Встал. Голова отозвалась глухой болью, и он зашипел сквозь зубы. Надо было отлить — срочно, не терпело. Он выбрался из шатра, прикрываясь ладонью от серого утреннего света, и, найдя укромное место между двумя палатками, облегчился. Воздух был сырой, пахло дымом и конским навозом — привычный запах лагерной жизни. Где-то уже звенели наковальни, орали пьяные, не унимавшиеся с ночи, и жизнь шла своим чередом. Он постоял так минуту, глядя в серое небо, пытаясь собраться с мыслями. Не помогло. Вернулся в шатёр. Дондаррион всё так же блаженно посапывал, уткнувшись носом в декольте одной из рыжих. Лионель нашёл свои сапоги, натянул бриджи, принялся застёгивать ремень — и тут дорнийка за спиной пошевелилась. — Млорд уже проснулся, — лениво протянула она. Голос низкий, с хрипотцой, будто тоже только что очнулась от глубокого сна. Лионель обернулся. Она сидела на полу, не делая попыток прикрыться, и смотрела на него с ленивым любопытством. Тело у неё было ладное, смуглое, с темными большими сосками, застывшими от прохладного утра… — Сегодня последний день турнира, — ответил он, затягивая ремень. — Его милость хочет победы. Он наклонился за сапогами — и едва не взвыл: кровь прилила к голове, и та отозвалась новой волной боли. Чертыхаясь сквозь зубы, он попытался натянуть сапог, но пальцы не слушались, шнуровка не поддавалась. — Я помогу, — дорнийка уже была рядом. Она опустилась на колени перед ним, ловко перехватила шнурки, принялась завязывать. Лионель выпрямился, позволив ей возиться с сапогами. В другое время, в другом настроении он бы, может, и задержался в палатке, но сейчас голова гудела так, что единственным желанием было найти настойку Меррика и привести мозги в порядок. — Готово, — сказала она, закончив с сапогами, но с колен не встала. Она замерла так, на коленях, меж его ног, и пальцы её вдруг коснулись пряжки ремня, который он уже застегнул. — Млорд перепутал ремень, — пояснила она, поправляя пряжку. Деловито, будто делала это сотню раз. Лионель смотрел на неё сверху вниз. Похмелье глушило всё — и желание, и мысли, и даже обычную его весёлость. Она закончила с ремнём, но руки не убрала. Пальцы её легко, будто невзначай, коснулись его паха. Она подняла глаза — тёмно-карие, с поволокой — и улыбнулась. — Может млорд… — начала она. Лионель усмехнулся. Усмешка вышла кривая, усталая. — Не сегодня, красавица, — сказал он, убирая её руку. — Голова трещит, найди меня после турнира и просить дважды тебе не придется. Она пожала плечами — мол, дело твоё — и откинулась обратно на фиолетовые подушки, не делая попыток удержать его. Лионель нашарил в куче тряпья свой венец с рогами и подобрал плащ, на котором они оба спали. Надел венец, поправил. Вышел из шатра, щурясь на серый свет, и поковылял к своим. Дерак, его верный поварёнок, стоял подле палатки — низенький, круглый, как бочонок с элем, суетящийся над шипящей сковородой. Лионель хлопнул его по плечу, приветствуя, и шагнул внутрь. В шатре было не людно, но шумно. Штормовые люди никогда не славились покоем и тишиной — те, кто оклемался после вчерашней пьянки, уже гоготали, развалившись на скамьях. Здесь уже был его оруженосец — пятнадцатилетний племянник, старший сын младшего брата. Он сидел за столом, а его молодая жена, с которой их второпях обвенчали перед самым турниром, кормила его с руки, будто котёнка. Тут же сидел его кузен, лорд Родж Морриген, громогласный, на пятнадцать лет старше Лионеля, широкий в плечах и почти весь седой — черными оставались лишь длинные волоски, торчавшие из носа. Пара приятелей Лионеля, ещё несколько вассальных штормовых лордов. В общем, старая добрая гвардия. Они сидели за главным столом и, не дожидаясь его, уже завтракали. Септон Меррик, его старый собутыльник, валялся в углу на ворохе плащей, прижимая к груди пустую бутыль. Поприветствовав друзей и родню, Лионель проковылял к Меррику и пнул его ногой. Тот икнул. — Меррик, уже утро, подымай свой жирный зад. Септон приоткрыл один глаз — мутный, красный — икнул ещё раз и, шатаясь, с помощью Лионеля поднялся с пола. — Твоя чудо-настойка еще осталась? Меррик покопался в ворохе плащей и вытащил пузатую флягу. — Держи. Последняя. От сердца отрываю. Для таких, как мы, грешников. Лионель принял флягу и залпом выпил. Вкус был… так себе. Но действовало почти сразу. Жидкость обожгла горло, прокатилась внутрь горячим комом и через минуту начала разгонять туман в голове. Меррик знал своё дело — незаконнорожденный сын отцовского мейстера и кухарки, не бывший в Цитадели и дня, но натасканный собственным папашей не хуже иных мейстеров. — Ну что, — сказал Лионель, морщась от настойки и садясь на скамью, косясь на дядю, сидевшего напротив, — сегодня последний день. И если я не заберу победу, пусть меня проклянут Семеро! За столом перестали жевать. Переглянулись. Лионель нахмурился, пока Дерак уже мчался к столу с раскалённой сковородой и кувшином сидра. — Ты не слышал? Последний день отменили, — сообщил ему Том Баклер, нарезавший хлеб рядом. Лионель нахмурился. Этого ещё не хватало. — С чего бы? — Отменён, — подтвердил лорд Морриген, помогая Дераку поставить раскалённую сковороду посреди стола. — Финальные выезды не состоялись. Может, конечно, завтра после казни, но что-то мне кажется, что вряд ли. — Блядь, объяснит мне уже кто-то, что происходит? — поморщился Лионель. Если уж кузен Родж говорит, что турнир отменён, видимо, и вправду… Пекло. А турнир предвещал столько веселья… — Таргариены, — меланхолично заметил его племянник, не глядя на Лионеля, и чмокнул молодую жену в нос. И пока Лионель вновь не взорвался в негодовании, его кузен поведал ему дела прошедшей ночи. Рассказал про кукольников. Про тряпичного дракона, которого рыцарь-марионетка убивал на глазах у толпы. Про то, как молодой принц со своими людьми напал на балаган, разнёс всё в щепки и, говорят, поломал пальцы девчонке-кукольнице. Про дылду Дунка, что вступился за девушку — сбил принца с ног и навалял ему, пока охрана не скрутила. Про то, что теперь мальчишку бросили в темницу в Эшфорде и, говорят, будет суд. И скорее всего даже казнь. Лионель слушал, и с каждым словом лицо его становилось мрачнее. Но почему боги не избавят мир от такой мерзости, как Таргариены? И когда же кто-нибудь уже накажет этих серебровласых любителей сестринской пизды. — Мальчишка ломал пальцы девчонке? — Лионель поморщился. Это было низко. Да, Дунк не показался Лионелю мыслителем, но, кажется, он бы поступил так же, если бы увидел подобное. — Да, дурная кровь, — буркнул кто-то из сыновей лорда Хасти. — Вчерашней лошади и ног Хамфри Хардинга гадёнышу не хватило… — жуя поджаренный бекон и вспоминая слова Дженны Ланнистер, произнёс Лионель. — А ты откуда знаешь? Тебя же там не было? — спросил кузен, глянув на Лионеля. Тот моргнул. — Кошечка мяукнула. С золотыми глазами… про себя подумал Смеющийся Вихрь, пожав плечами, чуть улыбнувшись и невольно скользнув взглядом по венку, нанизанному на подсвечник, что стоял сейчас на столе, хоть и не горел. Красные маки, перевязанные золотой нитью… Лепестки почти все облетели, остались только сморщенные, бурые головки. Но золотая лента сохранилась, и несколько уцелевших лепестков ещё держались, напоминая о её щедром даре… — Ха, — хмыкнул кузен. — Будь он моим сыном, я бы лично задал этому принцу трепку и заставил просить прощение перед рыцарем и кукольниками, — пробасил лорд Морриген. — Как там говорят… когда рождается новый Таргариен, боги подбрасывают монету, — вспомнил Сид Сванн, лучший мастер в ястребиной охоте и хороший друг Лионеля. Он расслабленно сидел в конце стола, закинув ногу на ногу и крутя кончик чёрных, словно смоль, завитых усов. — Монету? — Родж Морриген фыркнул, вытирая жир с губ рукавом. — Да у них там таких монет — целый сундук. Один другого краше. — Зато хоть драконы передохли, — заметил Том Баклер. — А то бы они нас всех тут уже сожгли. И не только за кукол. Лионель задумчиво пожал плечами, жуя завтрак. — Драконы-то подохли, но они всё равно себя ими мнят, — буркнул лорд Морриген. — Взять этого полудурка: для него убийство тряпичного дракона — оскорбление. Наверняка сам себя им представляет, — добавил он, усмехнувшись. — Ещё как. Оруженосец Бисбери рассказал, что мальчишка сказал что-то вроде: «Дракон не проигрывает», — кивнул племянник Лионеля, задумчиво накручивая на палец локон жены. — Если бы Баратеоны так мнили себя оленями, не видать нам было бы вкусной оленины! — хихикнула девушка. И за столом засмеялись. Лионель лишь криво улыбнулся. И, когда смех прекратился, сказал: — Эйгон поменял правила игры, прилетев сюда на драконе… Три монстра подчинили себе Семь Королевств, сжигая всех, кто был не согласен… Интересно, сколько ещё страх о вымерших тварях будет усмирять Семь Королевств… — он хмыкнул. — О чём это ты? — наморщил лоб кузен Родж. — Они и без драконов усмиряют треклятый Вестерос уже больше девяноста лет. — Дракон — это неоспоримая и неукротимая сила. Нет дракона — нет силы, — он поморщился, он не был рождён для таких высоких бравад. — Есть просто кучка высокомерных серебровласых людишек, чьё безумие крепчает с каждым их новым браком меж собой… — Это тянет на измену, — весело улыбнулся кузен, пригубив из кубка. Все заулыбались. Кто-то хмыкнул в кружку, кто-то покачал головой. Дерак, стоявший у входа, захихикал и тут же сделал вид, что поперхнулся. Смех понемногу утих, кто-то ещё хмыкнул в кружку, кто-то покачал головой, но разговор уже потерял прежний задор. Лионель дожевал последний кусок хлеба, вытер губы и поднялся из-за стола. Пора было идти. Лионель натянул свежую одежду — уже без венца, в добротном тёмно-синем кафтане, прошитом жёлтыми нитями, — и вышел из шатра. Серое небо висело низко, тяжёлое, набухшее влагой. Любой, кто родился в Штормовых землях, умел читать такие тучи с младенчества: к ночи будет ливень. Хороший, с ветром, что сдирает листву с деревьев и заставляет людей жаться к очагам. Лионель постоял минуту, вдыхая сырой воздух, и только потом, сунув руки в карманы, зашагал к замку, не оглядываясь. Мысли о недодраконе не покидали его уже более-менее свежую голову. Кроме вчерашних выходок с кукольниками и происшествия на ристалище, было ещё то, о чём его приятели не знали… Он живо вспомнил страх в глазах ланнистерской девицы, когда та рассказывала ему, что увидела на лестнице; помнил его неуместные слова в её сторону и её отвращение, когда она говорила, как он лапал её в шатре её собственного отца. Да, парнишка заслуживал трёпки. И ещё какой… И как жаль, что именно Дженна привлекла к себе его внимание. Дженна… Золотая девочка с глазами, в которых плещется тепло, когда она забывает быть правильной леди. Котёнок, который умеет царапаться, но который хочет, чтобы его кто-то защищал… Одна мысль о том, что она может стать женой такого червяка, заставляла его хмуриться. Он представил её рядом с Эйрионом. Эту живую девочку и этого тощего выродка с пухлыми губами. Представил, как он касается её, как она замирает от ужаса, как он… Лионель кашлянул, глянув на замок лорда Эшфорда, куда и направлялся. — Ебаные Таргариены, — сказал он негромко. Хороший дракон — мёртвый дракон. Так говорили когда-то, и, глядя на поступки Эйриона, он начинал понимать почему. Этот мальчишка — гниль. Гниль с самого рождения, а может, и раньше — когда его папаша посеял семя в его мамаше… Он убил лошадь, чтобы покалечить ни в чём не повинного рыцаря. Он ломал пальцы девчонке, которая просто делала свою работу. Он изнасиловал служанку и вёл себя не как подобает рыцарю с золотой девочкой Дамона Ланнистера. И если такому достанется эта девочка… Ничем хорошим этот брак не закончится. Этот подонок сломает её. Не сразу, не быстро — но сломает. «А тот мальчишка, Дункан… Этот дылда, что вступился за кукольницу. Высокий, неуклюжий, простой межевой рыцарь. С верёвкой вместо пояса.» Он усмехнулся. «И, кажется, единственный настоящий рыцарь среди всех, кто собрался в Эшфорде. И теперь этот мальчишка сидит в темнице, и неизвестно, что с ним будет.» Пригодился бы такой в Штормовых землях… Великан. Из него вышел бы толк. Он представил Дункана в своей свите. Высокого, верного, туповатого, но с чувством справедливости. Хороший был бы приятель. Сам бы обучил его, вложил в руку меч, научил пить, сводил в первый бордель… Поэтому он и шёл в сторону Эшфорда. Была идея… Замок лорда Эшфорда гудел, как растревоженный улей. Слуги сновали по коридорам, лорды перешёптывались в углах, стража стояла на каждом углу. Лионеля проводили к принцу Бейлору без лишних вопросов — видно, имя Смеющегося Вихря всё ещё что-то значило. Он шёл по каменным коридорам и думал о том, кого сейчас увидит. Бейлор Таргариен — старший сын короля, наследник Железного трона. Бейлор Сломи Копьё. О ком слагали песни и кого боялись на турнирных полях. Лионель видел его раньше — мельком, на расстоянии. Высокий, темноволосый, с лицом, в котором было больше дорнийского, чем драконьего. За всю жизнь они пересекались пару раз на турнирах, но беседы, а особенно личной меж ними никогда не было. Но говорили, он был тем редким Таргариеном, чья монета упала на правильную сторону. Бейлор сидел в малом зале, за столом, заваленном книгами. Выглядел он усталым. Рядом стоял кубок с вином, почти нетронутый. На нём был черный камзол с бляшкой десницы на груди. Ни золота, ни драконов, ни показной роскоши. — Лорд Баратеон, — сказал он, поднимая голову, вежливо улыбаясь. — Не ожидал вас увидеть. — Ваше Высочество, — Лионель поклонился. Чуть ниже, чем обычно, чуть почтительнее. Сам не зная почему. — Я насчёт этого… Дункана. Того, коротышки, — он улыбнулся, пытаясь разрядить напряжение. Бейлор хмыкнул. Жестом предложил ему присесть. Лионель опустился на стул, чувствуя, как под ним скрипит дерево. — Он кажется тугодумом, но толковый малый, — сказал Лионель, устраиваясь поудобнее. — Из него выйдет толк. Высокий, сильный. Мне бы такой в Штормовых землях пригодился. Говорят, он дел натворил? — Вступился за дочь кукольника, — кивнул Бейлор. — Эйрион… — Он поморщился, и это движение было таким красноречивым, что Лионель вдруг понял: принцу тоже тяжело. Тяжело от того, что его племянник — то еще говно. — Знаю, — чуть прищурился Лионель. — Поломал ей пальцы, как говорят. Бейлор опять поморщился, повёл головой в сторону, будто отмахиваясь от мухи. — Мой племянник не подарок, — сказал он кратко. В голосе его не было оправдания. Только усталость. — И что теперь? Межевого рыцаря казнят? — спросил Лионель. Честно говоря, ему было плевать на принца. — Эйрион требует суда. Он уже объявил при всех, что сир Дункан поднял руку на дракона. И что это измена. — Какая ещё, блядь, измена? — Лионель забыл о приличиях, голос зазвенел. — Он защищал девчонку! Рыцари приносят одну и ту же клятву, которая включает защиту невинных! Бейлор не дёрнулся. Не возмутился. Только посмотрел на Лионеля своими разными глазами — один тёмный, другой светлый, и в обоих читалась усталость человека, который давно привык к таким вспышкам. — Я знаю обеты не хуже вас, лорд Баратеон, — сказал он спокойно, будто разговаривая с ребенком. — Но сир Дункан поднял руку на принца… Закон обязывает лишить конечности любого, кто поднял руку на королевскую кровь. А он его ещё и пнул. Не самый умный поступок. — Он потёр переносицу. — И есть ещё одно. Дейрон, мой другой племянник, заявил, что Дункан похитил Эйгона. — Что? — Лионель нахмурился. — Кого? — Эйгон. Это младший сын моего брата, он притворялся оруженосцем сира Дункана. Побрил голову. Дейрон утверждает, что… — Эгга? Мальчишка? — Лионель тут же представил себе маленького лысого мальчугана, который путался под ногами. — Якобы сир Дункан угрожал и похитил его… Дейрон нашёлся вчера ночью, и теперь у нас два обвинения вместо одного. Не нужно было быть учёным мейстером, чтобы понять: Бейлору самому всё это не по нраву. Он бы рад отпустить Дункана, но не может. Семья превыше всего. И законы. И честь дома, и так далее и тому подобное… — Я ищу решение… — Бейлор повёл рукой на книгу, лежащую перед ним. Фолиант был раскрыт на середине, — Но пока тщетно… Лионель чуть помедлил. Но миг и произнес: — Решение есть, — сказал он, чувствуя, как внутри что-то щёлкает. — Отдайте его мне. Мы уедем сегодня же. В Штормовой Предел. И никто о нём больше не вспомнит. Бейлор покачал головой. Медленно, будто через силу. — Не получится. Эйрион уже при всех объявил, что будет суд. Если мы просто отпустим Дункана, это уронит честь дома. Таргариены не могут позволить себе такое, — он посмотрел на Лионеля своими странными глазами. — Тем более сейчас. — Честь? — Лионель усмехнулся. — А кто ответит за сломанные пальцы? — Я не спорю с вами, лорд Баратеон. — В голосе Бейлора появилась усталость, которую не скрыть ни именем, ни титулом. — Но есть правила. Есть законы. Я не могу их нарушить, даже если сам хочу. Лионель смотрел на него и видел — верит. Верит, что этот человек действительно хочет справедливости. Что он — не как другие. Что монета его упала правильной стороной, и он всю жизнь должен платить за это тем, что вынужден защищать тех родственников, чья монета упала иной стороной. — И что же делать? — спросил он. Бейлор задумался. Провёл пальцами по странице раскрытой книги. — Суд поединком, — сказал он. — Если Дункан вызовет Эйриона… — Эйрион? — Лионель хмыкнул. — Этот трус не выйдет против такого великана. — Возможно. Тогда ему придётся снять обвинения. — А если не снимет? Бейлор посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах было что-то — не то надежда, не то предостережение. — Надеюсь, до этого не дойдёт. Лионель смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то. Злость? Азарт? Он сам не знал. Но знал другое: этот человек — не враг. Враг — тот, кто ломает пальцы девчонкам и называет это правосудием. — Может, мне поговорить с вашим племянником? — спросил он. — С тем, что бьёт девчонок? Хотя у вас таких наверно несколько… Бейлор поднял бровь. Лионель явно переборщил. — Зачем? — Ну… — Лионель усмехнулся. — Если семья не может выбить из него дурь… — Он мой племянник, сир Лионель. Не забывайтесь. — Я хочу с ним поговорить. Бейлор смотрел на него долгим взглядом. Потом покачал головой. — Не стоит. Не вмешивайтесь. Это дело Таргариенов. — Как скажете, Ваше Высочество. — Лионель встал. Поклонился и вышел. Он шёл по коридору и думал о Бейлоре. О том, что даже в драконьем гнезде иногда вылупляются не только монстры. Но гнездо — оно и есть гнездо. И он все равно будет защищать своих. Впрочем, как и все в этом мире… Во дворе замка было людно. Слуги, стражники, несколько рыцарей. Лионель уже собрался уходить, когда заметил знакомую фигуру. Принц Валарр, сын Бейлора, тренировался с мечом. Высокий, стройный, с каштановыми волосами, в которых там и тут мелькали серебряные пряди — наследие Таргариенов. Он двигался легко, уверенно, рубя воздух. — Хорошо идёт, — сказал Лионель, подходя. Валарр обернулся, узнал его, улыбнулся. — Лорд Баратеон. Спасибо. Отец говорит, что мастерство приходит только через пот и повторение. — Мудрый человек, — задумчиво ответил Лионель, покосившись на замок. — Да. — Валарр опустил меч. — Вы к нему? — Имел честь поговорить с ним. Насчёт межевого рыцаря, — повернул голову в сторону молодого принца Баратеон. Валарр помрачнел. — Я слышал. Это всё ужасно. — Вы так считаете? — А вы нет? — Валарр посмотрел на него. — Тот рыцарь защищал невинных. Разве не для этого мы даём клятвы? Лионель смотрел на мальчишку и видел в нём то, чего не было в Эйрионе. Честь. Совесть. Понимание. Странные качества для того, кто ходит под драконьим знаменем… видимо, пошёл в папашу. — Твой кузен думает иначе. — Мой кузен… — Валарр запнулся. — Мой кузен редко думает. Лионель усмехнулся. Они помолчали. Вдруг со стороны оружейной донеслись голоса. Лионель обернулся. Эйрион шёл через двор, рядом с ним — Тибольт Ланнистер. Брат Дженны. Красивый, высокий, золотоволосый — настоящий Ланнистер. Картина была почти комичной. Тибольт, возвышавшийся над Эйрионом больше чем на голову, при этом наклонялся к нему и подобострастно улыбался. — В лагере закончился эль? — недобро улыбнулся Эйрион, подходя вместе с Тибольтом к кузену и Лионелю. Он, кажется, был весел. Ну да. Это межевому рыцарю сейчас совсем не до веселья в темнице. Лионель изобразил на лице улыбку. — Ваше Высочество, — Лионель кивнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Кулаки чесались врезать по его бледному лицу. — Лорд Баратеон, — тоже кивнул Эйрион, разглядывая его с ленивым превосходством. — А я думал, вы отсыпаетесь или, может, горюете по не завершившемуся турниру? — Турниры проводят часто, — пожал плечами Лионель. — Вот если бы на них были настоящие рыцари… — О, не переживайте. — Эйрион усмехнулся, видимо пропуская его последние слова мимо ушей. — Мы скоро казним этого идиота. И тогда, может быть, и продолжим. В честь победы справедливости. Лионель смотрел на него. На этого невысокого, тощего мальчишку, который мнил себя драконом. Он выглядел слишком самонадеянно для такого юного возраста. И эта его самонадеянность ничуть его не красила. — Справедливости, — повторил Лионель. — Интересное слово. Меня учили, что справедливость — это когда рыцарь защищает невинных. — Невинных? — Эйрион приподнял бровь. Он понял, на что намекал Баратеон. — Шлюха оскорбила мой дом. Дракон, которого убивают, — это оскорбление. — Это куклы, Ваше Высочество. Не думал, что принцев оскорбляют детские игрушки. — Для вас — игрушки. Для меня — символ. — А для того рыцаря защищать невинных — долг. Эйрион сощурился. Лионель напротив смотрел на него с уверенностью. Мальчишка не посмеет напасть или что-то сделать ему, он не межевой рыцарь. А даже если бы посмел, шансов у него против Лионеля — никаких. — Вы защищаете его? — Я просто говорю: если рыцарь не защищает слабых, то грош цена такому рыцарю. И турнирам с такими рыцарями — тоже грош цена. Повисла пауза. Тибольт перестал улыбаться. Валарр смотрел на Лионеля с новым интересом и, кажется, даже восхищением. — Каждый должен знать своё место, — вмешался Тибольт. — Тот, кто поднял руку на принца, должен быть наказан. Иначе все подумают, что можно поднимать руку не только на принцев, но и на лордов. Лионель перевёл на него взгляд. — А ты, значит, за порядок? — За закон, — поправил Тибольт. — За закон, — повторил Лионель. — Ну-ну. Не слышал таких законов, где поощряют ломать пальцы девочкам. — Он перевёл взгляд на Эйриона, тот внимательно смотрел на него, хмуро и неприветливо, потом вдруг усмехнулся и произнёс: — Как хорошо, что судить межевого рыцаря будут более мудрые лорды, — произнёс он даже как-то лениво. — Или вы, может, ставите под сомнение наше правосудие? Эйрион усмехнулся собственному остроумию. Лионель ещё миг смотрел на его лицо, но в следующую секунду перевёл взгляд на Тибольта и Валарра. В голове, кроме желания отвесить тому знатного пинка, появилась ещё одна идея. — Я полагаю, вы расстроены не меньше меня насчёт турнира, — сказал Лионель вдруг, обратившись к Тибольту. Тот моргнул, не понимая, о чём это он. — В первый день у меня было достаточно времени, чтобы смотреть, как вы себя показываете, скажу честно — похвально. Полагаю, вы хотели сегодня забрать второе место. Тибольт от такой похвалы усмехнулся, так напомнив седого отца. — Было бы интересно увидеть вас в паре, скажем… с принцем Валарром. Может, проведём тренировочный бой, что скажете? — он перевёл взгляд на принца. — Сын Дамона — Седого Льва, и сын Бейлора — Сломи Копьё, друг против друга — это было бы весело, а? Тибольт замер, не ожидая такого поворота. Валарр удивлённо приподнял бровь. — Лорд Баратеон… — начал Тибольт, но в голосе его слышалось скорее любопытство, чем возражение. — А что? — Лионель развёл руками. — Мы все здесь, дождя пока нет, почему бы не устроить небольшое состязание, раз не пришлось сегодня потеть на ристалище? Только без глупостей, учебные мечи, конечно. Валарр посмотрел на Тибольта, потом на Лионеля и улыбнулся. — Я не против. Если сир Тибольт согласен. Тибольт покосился на Эйриона. Тот стоял с каменным лицом, явно не понимая, что затеял Смеющийся Вихрь. — Ваше Высочество, мы хотели пойти в конюшню… но… — обратился Тибольт к Эйриону, ища одобрения. — Делайте, что хотите, — бросил Эйрион раздражённо. — Вот и славно, — подхватил Лионель. — Тогда покажите нам, на что вы способны! Тибольт сбросил плащ, взял у подбежавшего слуги тренировочный меч. Валарр взял в руки такой же. Они встали друг напротив друга, и Лионель отошёл в сторону, жестом предлагая Эйриону присоединиться к наблюдению. Эйрион нехотя подчинился и, скрестив руки на груди, отошёл вместе с Баратеоном в сторону. Бой начался. Валарр двигался легко, как танцор, его удары были быстрыми, но не слишком сильными. Тибольт напротив работал мощно, размашисто, вкладывая в каждый удар вес всего тела. Мечи сталкивались с глухим стуком, и несколько раз Тибольт заставлял Валарра отступать. — Хорошо идёт, — заметил Лионель, не глядя на Эйриона. — Оба хороши. — Ланнистер грубоват, — процедил Эйрион. — Никакой тонкости. — Зато напор. Иногда это важнее. Эйрион промолчал, но по лицу его было видно, что мнение Лионеля ему безразлично. Он смотрел на бой с ленивым превосходством, будто сам был выше всех этих «детских забав» с тренировочными мечами. Валарр сделал выпад, Тибольт парировал и тут же ответил, заставив того отскочить. Валарр расслабился — искренне, с удовольствием. — Сильный удар! — крикнул он. — Ещё! Они снова сцепились. Лионель краем глаза наблюдал за Эйрионом. Тот стоял, чуть нахмурившись, и в его взгляде мелькнуло что-то — не то зависть, не то раздражение от того, что он здесь лишний. — Отстань от девчонки, — напрямик произнёс Лионель, отворачиваясь от принца и видя, как тот напротив быстро повернул голову в его сторону. — Лорд Баратеон, я не пони… — начал было Эйрион, неприятно ухмыляясь. — Заткнись. Всё ты понимаешь. — Он чуть прищурился, глядя, как Тибольт вновь наносит новый удар. Он слишком вкладывался в удары и скоро должен был устать… Эйрион продолжал сверлить его взглядом своих блёклых глаз. — Вы угрожаете мне, лорд Баратеон? — спросил он. Лионель усмехнулся. — Что вы, мой принц… — произнёс он. — Просто не хочу, чтобы пострадала ещё одна невинная девица. — Он наконец посмотрел на него. — Только, в отличие от дочери кукольника, за неё могут заступиться те, кто посерьёзнее межевого рыцаря. Пухлые губы принца тронула улыбка. — И этот кто-то — вы? Кажется, вы не её отец и не дядя… для брата вы слишком стары… — говорил Таргариен, пока Лионель повернулся обратно в сторону Валарра и Тибольта. — Откуда такой интерес? Или вы сами имеете планы на леди? — Только право защищать невинных, — произнёс Лионель. Мальчик был прав. Он ей никто, и не ему о ней печься… Эйрион усмехнулся. В этой усмешке сквозило такое превосходство, что у Лионеля свело скулы. — Защищайте, кто вам не дает, — хмыкнул принц. — А настоящие защитники леди, — он кивнул на дерущихся, и в частности на Тибольта, — уж позаботятся о её благополучии. — Он облизнул губу. — Вы знаете, её брат не раз намекнул, что Ланнистеры будут счастливы породниться с короной. — Её брат зеленый идиот, — лишь ответил Лионель. Принц весело пожал плечами. — Возможно, но он понимает, что для его сестры благо, а что нет. И понимает в разы лучше, чем вы. С чего вы вообще взяли, что я намерен сделать что-то плохое леди Ланнистер? — Несложно предположить такое, зная, что принц любит калечить и выёбываться, — напрямик произнёс Лионель. — Человек, способный сломать пальцы невинной девчонке, способен сломать пальцы и собственной жене, скажи она ему, что он скорее напоминает червя, чем дракона. Эйрион поджал губы. С ним так явно никто не разговаривал. — А какое дело до её счастья этой леди второму сыну Штормового предела? Лионель не ответил. Сжал кулаки так, что, кажется, костяшки побелели. В голове билось одно навязчивое желание — врезать по его бледному чванливому личику. Эйрион, не дождавшись ответа, усмехнулся. — Не беспокойтесь, лорд Баратеон. Любая леди мечтает стать женой принца. Это только вопрос времени. — Она вам это говорила? — спросил Лионель, глядя на него и гадая, как этот выродок вообще дожил до своих лет с таким характером. Эйрион замер. Улыбка сползла с его лица. — Что? — Она вам говорила, что мечтает стать женой принца? — Лионель прищурил глаза. — Леди Дженна… — начал Эйрион. — Позволю дать совет столь высокой персоне… Чтобы отличить игру от правды: когда леди не желает вашего общества, она не играет в недотрогу. Иногда она просто не желает. Хотя барды частенько убеждают нас в обратном, — сказав последнее, он чуть усмехнулся в усы, пока мальчишки перед ними явно начали выдыхаться. — Женщинам не положено выбирать. За них это делают умные мужчины, — выплюнул слова, будто яд, принц. Да что же с ним не так… даже злость на гадёныша начинала потихоньку отходить. — Ваша матушка не учила вас как следует говорить и вести себя с леди? — да и вообще с людьми, подумал про себя Лионель. — Она мертва, — отрезал Эйрион, и в голосе его вдруг проступило что-то острое, живое. — И это не ваше дело. Он отвернулся к ристалищу, где Тибольт и Валарр, тяжело дыша, опустили мечи. Оба были мокрые, раскрасневшиеся. Тибольт что-то говорил, смеялся, хлопал принца по плечу. Валарр кивал, улыбался — вежливо, но отстранённо. Кажется Ланнистер все же выиграл… Лионель смотрел на них, но видел другое… И вдруг Лионель понял. Со всей ясностью, от которой внутри стало холодно и пусто. Он разговаривает не со взрослым. Не с принцем, который выбрал жестокость и носит её как корону. Он разговаривает с мальчишкой. С мальчишкой, у которого нет матери. Которого отец, судя по всему, не научил ничему, кроме того, что он — принц крови, что он дракон. И вокруг одни мальчишки. Они все дети. Зелёные словно листья дуба весной, которые играют во взрослые игры, не понимая, что такое настоящая кровь и боль… Львёнок Дамона, который выиграл два боя и теперь кичится этим, словно стал королём. Валарр, скромный рыцарь, наверняка пытающийся быть как его мудрый отец. И Эйрион, который ломает пальцы кукольницам, потому что не знает, как ещё доказать, что он большой и свирепый дракон… Ведь больше он не знает о себе ничего… Лионель посмотрел на свои руки, огладив перстень в виде головы оленя. Большие, в шрамах, в мозолях. Руки, которые держали меч, когда этот мальчишка ещё от груди собственной матери не отлип. Руки, которые убивали. Не в турнирных боях, где всё по правилам, а по-настоящему. В грязи, в крови, в холоде, когда сзади кричат раненые, а впереди ещё неизвестно, сколько их, этих… мальчишек, которые вышли на поле, потому что кто-то сказал им, что они мужчины. — Вы молоды для брака, Ваше Высочество, — спокойно произнёс Лионель, не пытаясь задеть его, но замечая, как его лицо чуть дёрнулось. — Не делайте из столь живой девочки мёртвую игрушку. — Что вы можете смыслить о браке, — поморщился Эйрион. — Лишь то, что если один из двоих не желает его — совершать оный брак глупо, — пожал плечами Баратеон. — И ещё, скажем, если вы даже самым благородным способом попросите её руки, она откажет. У львенка уже есть когти, и болеть от них будет больно… Отказы — дело не приятное. — Вы бредите, — поморщился Эйрион. — Любой дом в треклятом Вестеросе будет счастлив породниться с моей семьёй. — Я говорю не про чёртов Вестерос, мальчик, а про то, что, если ты попросишь её лично, у неё хватит характера отказать даже принцу, — произнёс, вновь раздражаясь, Баратеон. Всё это должен был говорить ему его отец, а не Лионель. Он посмотрел на Эйриона. На его сжатые губы, на то, как он напряжён, как старается не показать, что слова эти задели его высочество. — Ваш отец, — сказал Лионель, и голос его прозвучал ровно, почти безразлично, — не научил вас одному. Мир не вертится вокруг вас и женщины — не приз за то, что вы родились в тени короны. Эйрион дёрнулся, но Лионель поднял руку, останавливая его. — Я не хочу вас ни в чём убеждать, Ваше Высочество. Я не ваш дядюшка или отец. И вы, кажется, достаточно взрослый, чтобы самим принимать решения. — Он усмехнулся. — Хорошие или плохие — это решать вам. Он перевёл взгляд на Тибольта и Валарра. Они уже говорили меж собой, принимая от слуг кувшины с водой. Валарр кивал, Тибольт смеялся. Обычные мальчишки после хорошей драки. — И ещё… — тихо сказал Лионель, разглядывая раскрасневшиеся лица Валарра и Тибольта. — Вам, Ваше Высочество, может, и кажется, что вы уже мужчина. Что можете вершить судьбы. Что сила даёт вам право. Но настоящая сила не в том, чтобы бить того, кто слабее. Настоящая сила в том, чтобы уметь остановиться. Даже когда можешь. И прежде чем Эйрион успел ему что-то ответить, Лионель уже кричал похвалу раскрасневшимся мальчишкам, спеша к ним.

***

Третий день турнира не состоялся.

Дженна узнала об этом за завтраком — Лури влетела в комнату запыхавшаяся, с растрёпанными волосами и выпалила новость прежде, чем Дженна доела последний кусочек. Весть разнесли быстро, но она не стала дожидаться подробностей. Ей хватило и того, что Лури сообщила: «Отменили, миледи! Весь день!» Какая «жалость», подумала она. И усмехнулась про себя, ей не было жалко. На душе было легко. Не потому, что она желала кому-то зла, просто славно, что не будет еще одного дня, когда кто-то мог случайно умереть или стать калекой. История с кукольниками, которую Лури пересказала со всеми подробностями, была мерзкой. Но не удивительной. Эйрион уже зарекомендовал себя и до этого. Теперь — сломанные пальцы девчонки, рыцарь в темнице, суд. Дженна слушала и чувствовала только глухое отвращение. Ничего нового. Просто ещё одна мерзость от того, кто считает, что ему всё выше всех остальных. Она вышла из покоев, когда утренняя суета в коридорах немного улеглась. Стражники в красных плащах последовали за ней, держась чуть поодаль. На ристалище не было ни труб, ни глашатаев, ни выстроившихся рыцарей. Вместо этого — дети. Их было много. Оруженосцы, маленькие сыновья и дочери лордов, даже несколько ребятишек из прислуги — все, кому надоело сидеть в шатрах и слушать взрослые разговоры о суде и наказании. Они носились по песку, размахивая деревянными мечами, падали, вставали и снова бежали. Кто-то изображал дракона, кто-то — рыцаря, кто-то — принцессу, которую нужно спасти. Правила менялись каждую минуту, и это было прекрасно. Дженна поднялась на трибуну, села, поджав ноги. Рядом устроились другие — молодые леди, оруженосцы постарше, несколько стражников, которым поручили присматривать за маленькими подопечными. Все они смотрели на ристалище с той особенной, полудремотной улыбкой, с какой смотрят на тех, кто ещё не знает, что такое настоящие заботы. — Блэкфайер, вы изменник! — крикнул какой-то мальчишка, размахивая деревянным мечом. — Попробуйте сталь моего клинка! — Нет, я истинный дракон! — заорал другой, взобравшись на бочку. — Я всех сожгу! — Не смей! — заверещала маленькая Гвин Эшфорд, подбегая к нему. — Я королева! Я приказываю вам сдаться! Дженна засмеялась. Громко, открыто, не прикрывая рот веером. Никто не смотрел, никто не осуждал. Все были увлечены игрой. Она вспомнила, как они с Тибольтом и Герольдом носились по Утёсу, когда были маленькими. Такие же деревянные мечи, такие же крики, такие же бесконечные споры о том, кто кого победил. Тибольт всегда брал верх, потому что был старше и сильнее. Герольд чаще плакал. А она — она придумывала правила, которые никто не мог запомнить, и меняла их, когда проигрывала. Мать тогда ругалась: «Леди так себя не ведут». Но сейчас, глядя на эту кутерьму, Дженна вдруг подумала: а ведь это и было счастье. Простое, глупое, беззаботное. Которое больше не вернуть… — Мы победили дракона! — крикнула Гвин, подбегая к трибуне. — Леди Дженна, вы видели? — Видела, — ответила Дженна, улыбаясь. — Почти. Гвин умчалась обратно, растрёпанная, в песке, счастливая. Дети на ристалище сменили игру. Теперь они строили крепость из бочек и досок, оставшихся после турнира. Кто-то командовал, кто-то таскал, кто-то просто мешал. Всё это было бестолковым, шумным и совершенно неправильным с точки зрения взрослых. Но Дженна смотрела и чувствовала, как уходит напряжение этих дней. Не сразу, по капле, но уходит. Вчерашний страх, утренняя неловкость, этот дурацкий сон — всё таяло в детском гомоне, в запахе песка и ветра. На трибунах тоже было спокойно. Леди Фарман дремала, прикрыв глаза. Две девушки из свиты Тарбеков перешёптывались, но тоже смотрели на детей. Стражники, которые должны были следить за порядком, давно бросили церемонии и стояли по краям ристалища, переговариваясь и посмеиваясь. Кто-то даже подбадривал мальчишек, когда те особенно яростно сходились в поединке. Дженна сидела и почти не замечала, как бежит время. Ей было хорошо. Впервые за эти дни — по-настоящему хорошо. — Леди Дженна. Она вздрогнула. Обернулась. У трибуны стояли двое. Высокие, стройные, светловолосые. В зеленых камзолах, при мечах. Она узнала их не сразу — слишком ярко было солнце. А когда узнала, сердце ёкнуло, но не от радости. Хайтауэры. Братья того, кто должен был стать её мужем. Те, на кого ей было грустно смотреть весь турнир, потому что они напоминали ей о их прекрасном старшем брате. Но сейчас она смотрела на них и чувствовала только усталую пустоту. Время прошло. Они были здесь, живые, здоровые, почти такие же, как Уиллас. Но уже как будто не те. — Милорды, — сказала она, поднимаясь. Голос прозвучал ровно. — Леди Дженна, — поклонился старший. — Простите, что отвлекаем. Никак не могли найти время, чтобы поприветствовать вас. — Мы скоро уезжаем, — добавил младший. — Жена брата вот-вот родит, нам нужно быть в Староместе. — Я слышала, — ответила Дженна. — Надеюсь боги будут на ее стороне. — Благодарю, леди. Мы и сами надеемся. Они помолчали. Дети на ристалище кричали, смеялись, падали. Послышался шум падующей бочки, кто-то засмеялся. Ветер шевелил волосы, гнал по небу тяжёлые тучи. — Наверное, скоро пойдёт дождь, — сказал Морвин, глядя на небо. — Да, кажется вы правы… — разглядывая тучи, произнесла Дженна. — Не хочу промочить платье. Думаю, мне пора к отцу. — Мы можем сопровалить леди? — вежливо спросил лорд Хайтауэр. Дженна посмотрела на детей. А потом вновь на благородных рыцарей перед ней. — Да, — сказала она. — Конечно! Она махнула Гвин, та заметила, улыбнулась, но осталась на месте. Дженна улыбнулась в ответ и пошла к выходу с трибуны. Хайтауэры — рядом. Стражники — за спиной. Они не торопились. Говорили о пустяках — о погоде, о дороге, о том, что в Староместе сейчас уже тепло. Старший из братьев, рассказывал о своей жене и их свадьбе, об их первенце, которого они так ждут. Младший шутил, что брат волнуется больше, чем жена. Дженна слушала, кивала, улыбалась. И думала о том, как странно. Всё это — то, о чём она мечтала. Спокойные, благородные лорды, которые говорят о погоде и своих леди, лорды которые не пьют до беспамятства, не дерутся и не пляшут на столах, горланя неприличные песни. Которые не смотрят на неё так, будто хотят съесть. Которые не пахнут дымом и лошадьми. Которые не смеются над ней, когда она злится. Какие они… Скучные. И неужели Уиллас не казался ей скучным? Или он был другим… Кроме его величественного стана, красивой улыбки и праведных речей, она толком ничего и не помнила… — Леди Дженна? — позвал старший из братьев. Она очнулась. Они стояли у её шатра. Стражники уже откинули полог, внутри горели свечи, пахло приготовленным обедом. — Простите, задумалась, — сказала она. — Спасибо, что проводили. — Вам спасибо, — ответил младший брат. Он помялся, переступил с ноги на ногу, и Дженна вдруг заметила, что они оба выглядят так, будто хотят что-то сказать, но не решаются. Старший, наконец, кашлянул. — Мы… мы хотели сказать, леди Дженна. Год назад… — Он запнулся, глядя на брата. Тот кивнул, подбадривая. — Если бы всё сложилось иначе, вы могли бы стать нашей сестрой. И мы… мы хотели, чтобы вы знали: в Староместе вам всегда будут рады. Если когда-нибудь решите навестить Высокую башню. Слова прозвучали просто, без лишнего пафоса. В них не было жалости, только спокойное приглашение, которое не обязывало ни к чему, кроме как принять его с достоинством. Дженна посмотрела на них. На этих двух рыцарей, которые были так похожи на того, кого она почти, кажется, полюбила… — Боги бывают жестоки, — сказала она. И добавила, помедлив: — Но я запомню ваше приглашение. Если когда-нибудь буду в Староместе… — Вы всегда будете желанной гостьей, — закончил за неё младший, улыбнувшись. Они поклонились, развернулись и пошли прочь. Дженна смотрела им вслед, пока они не скрылись за палатками, и только потом вошла в шатёр. Села на скамью, глядя на пляшущие огоньки свечей. Думала о Хайтауэрах. О том, как они похожи на Уилласа. О том, как ей хотелось когда-то быть леди Высокой башни. И о том, что теперь это желание казалось чужим, ненужным, как старое платье, которое разонравилось спустя время. И вдруг, совсем некстати, перед глазами возникло другое лицо. Лохматое, с сединой в волосах и вечной усмешкой. Вот кого точно нельзя было назвать скучным… Вечером лорд Дамон велел накрыть столы в главном шатре. К тому времени, когда стемнело, и за полотнищами застучал тяжёлый дождь, в шатре Ланнистеров было уже тесно. Знаменосцы Запада, рыцари из свиты Тарбеков, несколько межевых рыцарей, что искали удачи при дворе её отца, и другие лорды, — все они жались за длинными столами, радуясь, что есть где укрыться от непогоды. Полы шатра были подняты, впуская влажный вечерний воздух, но внутри всё равно было душно от дыхания множества людей и дыма факелов. Все они то и дело поглядывали на главный стол, где рядом с ее отцом сидел, чуть поодаль от хозяина шатра, принц Мейкар. Он выглядел так, будто давно не спал. Принц часто проводил рукой по лицу, словно пытался стряхнуть усталость, и всё время хмурился. Рядом с ним, чуть сбоку, сидел его старший сын — Дейрон. Пьяница, каких поискать. Он уже успел приложиться к кубку и теперь лениво разглядывал потолок шатра, явно думая о чём-то своём. Музыканты старались вовсю — играли знакомые западные мелодии, но никто не танцевал. Гости пили, ели, но головы хмелели не от вина. В воздухе висело напряжение, густое, как смола, и каждый раз, когда кто-то входил или выходил, все разом оборачивались — не случилось ли чего ещё. Дженна сидела между Герольдом и Лури, но не слышала ни слова из того, что тараторила её компаньонка. Она смотрела на главный стол, где отец говорил с принцем Мейкаром. Мейкар слушал вполуха, иногда кивал, иногда качал головой. Видно было, что разговор ему втягость. — Интересно, что они с ним сделают? — шепнул Герольд, кивнув в сторону принца. — С кем? — не поняла Дженна. — С межевым рыцарем. Говорят, Эйрион требует казни. — А говорят, руку отрубят, — вмешалась Лури, подаваясь вперёд. — За то, что поднял её на принца. Таков закон. — Руку? — Герольд поморщился. — Это всё, что он сделал — защищал девчонку. А принцу ничего не будет. — Ему и не будет, — тихо сказала Дженна. — Он же принц. Они помолчали. Где-то в другом конце шатра засмеялись, но смех вышел нервным. — А если бы на месте девочки кукольника был кто-то из наших? — вдруг спросил Герольд, глядя на неё. Дженна не ответила. Ответ был слишком очевиден. Любой бы заступился, будь там Дженна или ее кузина… да даже просто служанка. Она перевела взгляд на Дейрона. Тот, словно почувствовав её внимание, оторвался от созерцания потолка и посмотрел в её сторону. Усмехнулся и поднял кубок. Не в её честь, просто так, пьяным жестом. Дженна отвернулась первой. — А говорят, — Лури снова подала голос, понизив его почти до шёпота, — что этот рыцарь, Дункан… он же не один был. С ним был тот мальчишка, Эйгон. Принц. И теперь Дейрон утверждает, что его похитили. — Принц Эйгон? — Герольд округлил глаза. — Маленький, который бритый? — Тише! — шикнула Дженна, косясь на Мейкара. Тот, казалось, не слышал. Или делал вид, что не слышит. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону и в этом взгляде было что-то тяжёлое, почти обречённое. Да, повезло ему с сыновьями… Мысль эта пришла некстати, и Дженна тут же отогнала её. Не дело — судить чужих детей, когда ее собственные братья еще те подарки судьбы. Тибольт вон где-то шатается, наверняка опять с этим гаденышом, она не видела его со вчерашнего дня… а Герольд сидит рядом, теребит край скатерти, и лицо у него такое, будто он сейчас лопнет от любопытства. Спрашивать о принце, о суде, о том, что будет завтра. Как все. И тут по залу прокатился шёпот — кто-то вошёл. Все разом обернулись ко входу. На пороге стоял Эйрион. Белые волосы, красный камзол, вечная полуулыбка. С ним и вправду был Тибольт. Брат вошёл следом, и было в его позе что-то такое… подобострастное. Он выглядел как оруженосец, сопровождающий своего рыцаря. И, только когда он встретился взглядом с Дженной, в глазах его мелькнуло что-то, что ей не понравилось. Он будто ликовал. Дженна отвела взгляд. Она не хотела смотреть ни на Тибольта, ни тем более на Эйриона. Не хотела видеть это лицо, этот оскал, эти странные глаза… Он был мерзок. Омерзителен. И она не хотела удостоить его даже своим взглядом. В шатре воцарилась тишина. Такая, что слышно было, как потрескивают фитили свечей. Все смотрели на вошедших — кто с любопытством, кто с опаской, кто с плохо скрываемым презрением. Мейкар поднял голову, увидел сына — и лицо его исказила гримаса раздражения. Ни улыбки, ни приветствия. Он просто отвернулся обратно к лорду Дамону. Дейрон усмехнулся и подлил себе ещё вина. Эйрион шагнул внутрь, и тишина сгустилась ещё больше. Тибольт плёлся за ним, как верный пёс. — Простите за вторжение, лорд Дамон, — спокойно произнёс принц, поправляя мокрые от дождя волосы и обращаясь к её отцу. — Прошу вас, мой принц, присоединяйтесь, — вежливо кивнул ему ее отец. — С превеликим удовольствием, — Эйрион изобразил на губах учтивую улыбку. — Но прежде хочу утолить любопытство всех присутствующих, — добавил он, оглядывая шатёр с явным удовольствием. Дженна смотрела на его отца. Мейкар Таргариен, с закрытыми глазами и стиснутыми зубами, нервно постукивал пальцами по кубку, явно сдерживая себя, чувствуя, что его сын вновь что-то задумал. Дейрон напротив смотрел на брата с ухмылкой. — Вы наверняка задаётесь вопросом, что станет с тем, кто посмел поднять руку на кровь дракона? — голос Эйриона прозвучал громко, последние шёпотки стихли. — Завтра это решат боги. Утром состоится суд Семерых. Гул голосов прокатился по шатру. Кто-то ахнул, кто-то зашептался. Дженна переглянулась с Герольдом — они оба не знали, что это значит. Он стоял в центре шатра, принимая на себя все взгляды, и казалось, ему это нравилось. — И еще… — продолжил он, и взгляд его скользнул по присутствующим, остановившись на Дженне, — я не мог найти более подходящего момента, чтобы объявить об этом перед всей семьёй и свидетелями. Мейкар резко повернулся. — Я пришёл просить руки леди Дженны Ланнистер. Сердце Дженны пропустило удар. Не от радости — от леденящего ужаса. Она перевела взгляд на Тибольта. Тот отвёл глаза. Он знал. И всё равно привёл его сюда… Знал и не сказал мне. — Какого хуя ты несёшь? — начал Мейкар, вставая, но Эйрион даже не взглянул на отца. Он смотрел только на Дженну. Мысли заметались в голове. Она в ловушке. При таком скоплении народа, при обоих братьях, при отце, при собственном отце Эйриона, при знаменосцах и вассалах дома Ланнистеров… Отказать принцу было немыслимо. Невозможно. И всё же она должна была отказать, потому что одна только мысль о том, что этот человек может коснуться её, вызывала дрожь отвращения. Но как? Руки задрожали. Она сжала их в кулаки, пытаясь скрыть дрожь. Не помогло. — Я… — голос её сорвался. Она чувствовала дрожь во всём теле и не нашла ничего умнее, чем сказать: — Я обещана другому. Гул голосов взметнулся, как рой пчёл. Дженна чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как корсет душит её, как воздух становится густым и вязким. Она смотрела на Эйриона. Он замер. Лицо его менялось — снисходительная полуулыбка сползала, сменяясь чем-то другим. Холодом. Злым. Мейкар прищурился, глядя то на сына, то на Дженну. Дейрон поперхнулся вином и закашлялся, с улыбкой утирая губы рукавом. — Кому? — голос Эйриона прозвучал угрожающе. Дженна молчала. Ей бы самой хотелось знать… — Ваш брат уверял меня, что вы не помолвлены, — Эйрион кивнул на Тибольта. Тот замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Ну… я думал… она не говорила… Лорд Дамон поднялся. Лицо его было скорее растерянным. — Дженна, что происходит? Ты помолвлена? Она посмотрела на отца. Потом на Эйриона. Потом на Тибольта, который смотрел на неё с непониманием и раздражением — зачем, мол, ты это устроила? И чувствовала, что сейчас лишится чувств. Она завралась. Что ей сказать? Что? — Кому вы обещаны? — повторил Эйрион, и в голосе его зазвенела сталь. — Назовите имя. Она открыла рот — и не могла произнести ни звука. Воздух кончился. Она задыхалась. Она чувствовала, как Герольд сжал её похолодевшую руку под столом, но он ничем не мог ей помочь. Может, Крейкхолл… отец подыграет… А если нет? А если да? Это значит, что я точно стану женой свина… — Имя, леди Дженна, — ядовито надавливал на неё Эйрион. В этот момент полог шатра откинулся, и внутрь, хохоча, ввалились четверо. Лионель Баратеон и рыжий лорд Дондаррион. С ними пара человек из свиты — все навеселе, все промокшие с головы до ног. — О, а у Ланнистеров, как я и думал, скучно! — объявил Лионель, оглядываясь, и тут же осекся. Потому что в шатре было тихо. Слишком тихо. Все смотрели на него — вернее, не на него, сквозь него. На принца с серебряными волосами, что стоял в центре. И на Дженну, что сидела за столом белая, как полотно. Улыбка сползла с его лица. Взгляд скользнул по шатру, по застывшим лицам, по Тибольту, что мялся у входа, по Мейкару с приоткрытым от удивления и раздражения ртом, по Дейрону, что ели сдерживался, чтобы не прыснуть от смеха. И остановился на Дженне. Она была бледнее, чем вчера, когда рассказывала ему про лестницу. Ее глаза были широко раскрыты, губы побелели, ее пальцы держал Герольд и она чувствовала, что вот-вот упадет. Она смотрела на него, не зная, что сказать. Эйрион даже не обернулся. — Лорд Баратеон, вы как всегда вовремя. Я только что сделал леди Дженне предложение, но она сообщила нам, что обещана другому. И не может назвать имя. Голос Эйриона сочился ядом, но в нём было и торжество — он чувствовал себя победителем. Дженна, была на гране того, чтобы сдаться. Он стоял у входа, вода с плаща уже натекла на пол в целую лужу. Волосы прилипли ко лбу, одна прядь упала на глаза, но он не поправлял. Его спутники замерли за спиной, не решаясь двинуться. Дондаррион, который ещё минуту назад хихикал, теперь смотрел на Дженну, как и многие в этом шатре. Лионель смотрел на неё. Она видела, как меняется его лицо. Сначала удивление — он явно не ожидал застать такое. Потом заметила, как уходит с него всё наигранное, всё дурацкое, чем он обычно прикрывался. Глаза потемнели, стали глубже, и в них больше не было ни смеха, ни пьяной дури. Он смотрел то на неё, то на Эйриона, то опять на нее, то на ее брата, то на отца и принца Мейкара — и она видела, как он лихорадочно перебирает что-то в голове. А потом он моргнул, и лицо его снова стало прежним — почти. Уголок рта дёрнулся в улыбку, которая не дошла до глаз. Он кашлянул, поправил мокрый воротник. — А, так это я, — сказал он. Толпа зароптала. Кажется этого не ожидал никто. В том числе и сама Дженна. Она шумно выдохнула. Воздух, который она не могла вдохнуть, казалось, целую вечность, на миг подарил ей передышку. Она не понимала. Не понимала, что он сказал. Не понимала, что происходит. Голова кружилась, и она вцепилась в руку Герольда, чтобы не упасть. Эйрион медленно повернулся к Лионелю. Его лицо, ещё секунду назад торжествующее, теперь застыло в странном выражении — непонимание смешалось с иными чувствами, какие Дженна не могла разобрать. Пухлые губы приоткрылись, брови сошлись к переносице. — Что? — выдохнул он. — Ну я, — Лионель пожал плечами. Голос звучал ровно, хотя присущей ему уверенности она в нем не видела. — Трудно забыть собственное имя, Ваше Высочество. Гул голосов взорвался. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся нервно. Дейрон захохотал в голос. — Эйрион, ты проиграл! — выкрикнул он. — Дракон против оленя, и олень побеждает! Эйрион побелел. Настоящая нездоровая белизна разлилась по его лицу. — Вы? — выдохнул он. — Ага, — просто произнес Баратеон подойдя к столу, за которым сидела Дженна, подмигнул ей — движение вышло резким, неестественным, — и, не глядя на принца, взял со стола горсть виноградин. Пальцы его дрожали. Она видела, как дрожали. Он отправил одну в рот, прожевал и хмыкнул. — Хороший виноград. Лиснийский? Он сказал это так, будто они обсуждали погоду. Будто не было сейчас, секунду назад, всего того, что было. Будто она не сидела бледная, вцепившись в руку Герольда, будто Эйрион не стоял рядом с лицом, которое медленно наливалось нездоровой белизной, будто весь шатёр не замер, ожидая, чем это кончится. Вернувшись обратно к Эйриону, он похлопал того по плечу — небрежно, снисходительно, как нашкодившего мальчишку. — В другой раз, парень. Эйрион дёрнулся так, что, казалось, ещё миг — и кинжал окажется в руке. А потом Лионель повернулся к ней. И на одно короткое мгновение она увидела его лицо таким, каким не видела никогда. Не весёлым, не пьяным, не насмешливым. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то — не геройство, не гордость. Страх? Растерянность? Она не знала. Он тут же отвернулся. Ее отец подал голос: — Лорд Баратеон, — голос звучал твёрдо, но Дженна знала отца — он был в растерянности, — объяснитесь. — Лорд Дамон, — Лионель поклонился — без шутовства, уважительно, — Я собирался прийти к вам после турнира, просить руки вашей дочери по всем правилам. Но обстоятельства… — он покосился на Эйриона, — сложились иначе. — Это правда? — лорд Дамон смотрел на дочь. — Дженна? Голова кружилась. Корсет душил. Воздуха не было. Она открыла рот, чтобы вдохнуть, и не смогла. Сердце колотилось где-то в горле, и каждое биение отдавалось в висках. — Да, — тихо произнесла она. Она сказала это, и слова повисли в воздухе, тяжёлые, чужие. Она сама не узнала свой голос. Внутри всё рухнуло. Не постепенно — разом. Как будто пол под ногами провалился, и она летит в темноту, не зная, где дно. Пальцы, вцепившиеся в руку Герольда, онемели. Дженна не чувствовала их. Не чувствовала ничего, кроме тяжести в груди и пустоты в голове. Она смотрела на Лионеля. Он стоял, не двигаясь. Вода всё ещё капала с его плаща. Кап. Кап. Кап… Она подтвердила, что это он. Он. Не Крейкхолл, не какая-то выдуманная ею партия. Он. Второй сын. Балагур. Пьяница с рогами. Который только вчера говорил ей, что не хочет жениться. Который целовал её у реки. Который слушал её в шатре. Который познакомился с ней меньше четырех дней назад. Который сейчас стоял перед ней мокрый, и не знал, куда девать руки. Она не понимала. Не понимала, что он сделал. Не понимала, почему. Не понимала, что будет теперь… «Ладно,» — подумала она. — «Хуже, чем Эйрион, точно не будет.» Мысль пришла откуда-то из пустоты, холодная, чужая. Она ухватилась за неё, как за канат, и заставила себя выдохнуть и вздохнуть. Воздух хлынул в лёгкие, обжигая горло. — Правда, — повторила она, спокойнее. Лионель одобрительно вильнул головой, послав в рот еще одну виноградину. А Эйрион продолжал стоять на месте, вцепившись взглядом в Лионеля, и в этом взгляде было столько ненависти, что, казалось, воздух вокруг плавится. — Счастливой помолвки, — выплюнул он. Мейкар тяжело вздохнул, подошёл к сыну. — Болван, — прошипел он. — Идём. Он потащил Эйриона к выходу, жестом подзывая Дейрона. Тот допил вино, усмехнулся Дженне и поплёлся за ними. Тибольт замешкался, посмотрел на сестру, на Лионеля, на отца и выскочил следом. В шатре повисла тишина. Лорд Дамон обвёл взглядом присутствующих. — Все вон, — сказал он негромко. Никто не посмел ослушаться. Люди зашевелились, заспешили к выходу, перешёптываясь и оборачиваясь. Лури утащила леди Фарман. Дондаррион понял намёк и ретировался, бросив на Лионеля удивленный взгляд. Через минуту в шатре остались только четверо: лорд Дамон, Дженна, Герольд и Лионель. И в этот момент она почувствовала, как слабеет на глазах и чуть ввалиться в бок. Мир качнулся. Герольд обхватил ее за плечи нее, не давая потерять сознание. — Тише, тише, — обеспокоенно произнес он, чуть встряхнув ее. — Дыши. На выпей, — Герольд поднес к губам ее же бокал с полуразбавленным вином. Она опёрлась рукой о стол, пытаясь удержаться. Грудь вздымалась часто-часто, корсет душил её. Но от предложенного вина ей стало лучше. Лорд Дамон, уже успевший подойти к ним, обратился к Лионелю. Стоял он тяжело, опираясь на больную ногу, лицо его было бледным, под глазами залегли тени. Он смотрел на Лионеля долго, изучающе. — Так не принято, — сказал он глухо. — Это всё неправильно. — Знаю, — кивнул Лионель. Слова дались ему с трудом. Дженна видела, как он провёл рукой по лицу, как потёр переносицу. За стенами шатра дождь превратился в громкий ливень. — И помолвка должна быть одобрена вашим отцом. — Моим отцом? — Лионель усмехнулся, — Я второй сын, лорд Дамон. Мой отец не будет против. Он давно мечтал, чтобы я остепенился. Дженна смотрела на него. В голове её проносились обрывки вчерашних разговоров. «Я не хочу жениться, — говорил он тогда. — Никогда. Я — вольная птица». Вольная птица, которая только что захлопнула клетку на себе. Ради неё. А она не чувствовала, что рада этому. Она ничего не чувствовала. Только хотела оказаться в своих покоях в Утёсе Кастерли, зарыться лицом в тёплое меховое одеяло и спрятаться от всех на свете, как маленькая девочка. — Ты уверена, дочка? — спросил лорд Дамон, переводя на нее взгляд. Конечно нет. Дженна посмотрела на Лионеля. Он улыбался — спокойно, ободряюще, как будто говорил: «Всё хорошо, я здесь». Но она не чувствовала облегчения. Только тупую, тягучую злость, которая поднималась откуда-то из глубины, вытесняя страх. Он успокоился. Стоял, уже не дрожа, и улыбался ей. А она смотрела на него и понимала: он сделал то же самое, что и Эйрион. Пришёл, сказал, решил. Не спросил. Не дал выбора. Просто влез, как и тот, со своим «спасением». Разница была только в том, что Эйрион хотел её, а этот — не хотел, чтобы она досталась Эйриону. Но вместо этого, она кивнула. — Да, — сказала Дженна. Слова и её мысли были бесполезны. Прошлого не вернуть, и всё, что только что произошло, тем более. Теперь они помолвлены, и это знают все. Гости сегодняшнего пира уже, наверное, начали разносить события, произошедшие в этой палатке, всем остальным в лагере. Оставалось только гадать, что им показалось интереснее — новость о суде Семерых или внезапный отказ принцу и помолвка дочери Седого Льва со Смеющимся Вихрем. Лорд Дамон вздохнул. Так вздыхают люди, которые только что пережили битву и теперь осматривают поле. Он погладил ее по голове. — Ладно. Мать удивится. Дженна облокотилась на собственные руки, выдыхая и пряча в них лицо. — А что скажут Таргариены? — вдруг спросил Герольд. — Эйрион не простит такого оскорбления. Лионель усмехнулся. На этот раз усмешка вышла почти настоящей, хоть Дженна и не видела ее. — А каком оскорблении речь? Леди Дженна не отказывала ему. Она просто была уже занята. Лорд Дамон посмотрел на него долгим взглядом. В глазах его было не то уважение, не то удивление. — Вы понимаете, что я знаю, что никакой помолвки не было до этого вечера? — Понимаю, — кивнул Лионель. Голос его звучал ровно, даже весело. Значит это начало забавлять его… — И всё равно готовы на это? Лионель хмыкнул. — Лорд Дамон, — сказал он, — отдать такую женщину, как ваша дочь, такому, как Эйрион — это преступление против богов и людей. Я не мог позволить этому случиться. «Тоже мне владыка дум…» — подумала про себя Дженна. Поскорее бы все уже ушли. Ей бы выспаться. Лорд Дамон молчал. Смотрел на него долго, тяжело. Потом перевёл взгляд на дочь. Дженна чувствовала этот взгляд, но не могла поднять головы. В шатре стало тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивали факела. И капли воды, падающие с плаща Лионеля. Кап. Кап. Кап. — Не стоит так волноваться, — усмехнулся вдруг Лионель. Он обращался к ней. — Завтра мы, может, и не будем помолвлены, — усмехнулся он, и она, отняв голову от рук, посмотрела на него, не понимая, о чем это он. Смысл его слов доходил медленно, сквозь пелену усталости, что застилала сознание. — О чём вы? — вместо дочери спросил Дамон. В голосе его звучала настороженность человека, который за сегодня уже успел устать от сюрпризов. — Я вступился за сира Дункана, — с улыбкой ответил Лионель. Дженна всё ещё не понимала. — Я буду участвовать в суде Семерых, — объяснил довольно Лионель. На этот раз он произнёс это с явным удовольствием. — Так. Я не хочу показаться невеждой… но какой в пекло суд Семерых? Я знаю про суд поединком… но о суде Семерых слышу впервые… — хмурясь, спросил Дамон. Он тёр виски, пытаясь то ли прогнать головную боль, то ли сосредоточиться. — Эйрион говорил о нём… — неуверенно вставил Герольд. — Андальская хрень. Где дерутся семь на семь, чтобы боги рассудили, кто прав. В последний раз его проводили лет сто пятьдесят назад… — объяснил Лионель. — Сам сегодня узнал. Я умирать не собираюсь, но пропустить такое… нет! Мальчишку стоит побить, а то он и так дел наделал, — добавил он, переведя взгляд на Дженну. — Семь на семь… — хмурился, вспоминая, Дамон. — Кажется, что-то припоминаю… Мейгор Жестокий… там же все погибли, — он посмотрел на Лионеля. — Только безумец пойдёт на такое. Лионель пожал плечами, улыбаясь. — Турнир был скучным, я надеялся на веселье на ристалище. Суд Семерых, кажется, будет забавным. Тем более, кроме Эйриона будет биться и королевская гвардия! Нечасто выпадает возможность испачкать их белые плащи! — Вы безумец… — медленно покачал головой Дамон. В голосе его слышалось что-то странное — смесь уважения и неверия. — Не больше, чем ваш сын, — хмыкнул Лионель. — Что? — не понял Дамон. — Он будет сражаться на стороне Таргариенов, — просто сообщил Баратеон лорду Ланнистеру. — Нет… — тихо, почти угрожающе произнёс Дамон. — Так говорят, — пожал плечами Лионель. — Ебаный болван! — рявкнул Дамон, забывая о больной ноге, и помчался прочь из собственного шатра, не обращая внимание на ливень. Дженна всё это время сидела молча, наблюдая за сценой. Чувствовала, как голова идёт кругом. Локти упирались в стол, а руки закрывали лицо. — Эй, тебе стоит пойти за отцом, — хлопнул по спине Герольда, что продолжал держать Дженну за плечи. Тот мельком взглянул на сестру, потом обратно на Лионеля. В глазах его читалась тревога — за неё, за отца, за весь этот безумный вечер. — Ничего я с ней не сделаю, — подмигнул ему Лионель. — Иди, — буркнула Дженна. Почувствовала, как Герольд отпускает её плечи и спешит вслед за отцом. Топот его сапог быстро затих в отдалении. Лионель уселся по правую руку от неё. Скрипнула скамья, и от этого звука Дженна вздрогнула всем телом. — Ты злишься? — предположил он, чуть наклоняясь к ней, и поправил выбившийся золотой локон ей за ухо. — А ты нет? — глухо отозвалась Дженна. Сопротивляться сил не было. Голос прозвучал так, будто принадлежал не ей, а какой-то другой женщине — усталой, разбитой, равнодушной. — Мне это кажется забавным, — признался он. — К тому же… я ещё не был женат. Дженна покосилась на него недобрым взглядом, не отрываясь от рук. — Дженна, вы рождены, чтобы быть чьей-то женой. Так почему бы не моей? — добавил он, и губы под бородой превратились в улыбку. Её всё нарастающая злость, кажется, смешила его. Дженна убрала руки от лица. Посмотрела на него в упор. В голове всё ещё гудело, мысли путались, но одна пробивалась отчётливо: этот человек только что разрушил её жизнь. Или спас. Она не могла решить. Знала только, что его весёлое лицо сейчас злило её. — Ты спятил, — сказала она. Не спросила. Просто сказала. Он кивнул. — Возможно, — легко согласился Лионель. — Но выбор был невелик. Либо я, либо он. А отдать вас, леди Дженна, этому гадёнышу… — он улыбаясь помотал головой. Дженна смотрела на него и не понимала, что чувствовать. Злость? Благодарность? Ужас? Всё вместе мешалось в голове в какой-то клубок, который невозможно было распутать. — Но ты всё ещё второй сын, — сказала она то, о чём думала. — Ага, — качнул головой Баратеон, но без обиды. И улыбнулся шире, заметив, что её укол в его сторону не сработал, от чего она в раздражении поджала губки. — А мне нужен был первый. — Назвали бы Крейкхолла, — пожал плечами Лионель. Дженна сглотнула, вспоминая эту мысль. — Ваш отец без сомнений подыграл бы вам, — добавил он. Она отвернулась от него. Смотреть на его ухмыляющуюся рожу было невыносимо. И ответить ей было нечего. — Я полагал, что достоин хотя бы благодарности. Вот теперь в его голосе что-то изменилось. Едва заметно. Но изменилось. Дженна зажмурилась. Корсет впивался в рёбра, не давая вдохнуть полной грудью. В его голосе не слышались прежние издевательские весёлые нотки. Но он всё ещё злил её. — Благодарности… — её голос наконец дрогнул. — Благодарности! — уже твёрже повторила она, повернув к нему голову. Он выглядел уже более серьёзным, чем до этого, и явно о чём-то размышлял, глядя на неё. В свете факелов тени на его лице легли иначе, сделав его старше, более уставшим. А чертята обычно, плясавшие в его темных глазах, куда-то исчезли… — Полагаю, вы мните себя героем, — пытаясь не повышать голос и сдерживать собственные порывы, произнесла она. — Но вы ничем не лучше дракона, от которого, вы думаете, вы меня спасли, — понизила голос Ланнистер. Он молчал, просто смотрел на неё. — Эйрион, зайдя в шатёр, уже мнил себя победителем, сказав при всех, что хочет меня в жёны. Он знал, что наедине я бы ему отказала, и решил за меня. Также и вы, «спасая» меня, решили за меня мою же судьбу, не спросив, хочу ли я этого или нет. Он молчал, и она хотела опять отвернуться, но он наконец прервал паузу: — Но я вам нравлюсь. Дженна устало выдохнула. — Семеро, Лионель, одного желания целовать вас мало, чтобы желать выйти за вас, — устало парировала девушка. — Иначе каждая вторая леди выходила бы замуж за красивого стражника или благородного межевого рыцаря, укравших у них первый поцелуй… Не дождавшись от него ответа, она вновь уткнула лицо в собственные ладони. — Вот оно что, — через какое-то время произнёс Лионель. Голос его звучал странно — будто он только что понял что-то важное. Что-то, что до этого ускользало от него. Дженна не видела его лица, но чувствовала, как изменилось напряжение в воздухе между ними. «Он, наверное, надеялся, что я буду рада. Конечно, позлюсь, но буду рада,» - думала Дженна. И тут, сквозь усталость и злость, пробилось что-то другое. Странное, тёплое чувство, которому не было места в этом разговоре. Ей стало немножко жалко его. — Вы мне нравитесь, — сказала она. — Спасибо за крошки с вашего стола, леди Ланнистер, — ответил Лионель, пригубив вино из оставленного кем-то кубка. — Но я вас не люблю, — произнесла она, всё ещё не открывая глаз и чувствуя руками тяжесть собственной головы. Лионель фыркнул. Дженна в ответ приоткрыла один глаз, глядя на него. Он уже не смотрел на неё, рассматривая кубок в своих руках. Свет играл на позолоте, отбрасывая блики на его лицо. — Вы считаете, я влюблён в вас? — Он уже не выглядел серьёзно, вновь улыбаясь. Но улыбка вышла какой-то другой. Дженна не отвечала. В голове гудело, перед глазами всё плыло, а он сидел и улыбался. Вечно улыбается. Даже сейчас, когда мир вокруг рушился, когда завтра он мог умереть, когда она только что сказала ему, что не любит его. — Я не спорю, что вы красивы, — добавил он, повернувшись к ней, рассматривая её. Взгляд его скользнул по лицу, по волосам, задержался на глазах. — С вашими золотыми волосами и глазами словно у хищного зверя… — он моргнул. — Но правда куда более проста и заурядна: вас нужно было спасать, а я не придумал ничего более умного, чем назвать своё имя. Она вновь закрыла глаза. Думать было больно. Корсет душил, голова раскалывалась, и каждая секунда этого разговора выматывала сильнее, чем весь проклятый день. — Пусть хранят Семеро того, кто действительно полюбит вас, — сказал он вдруг тихо. Она замерла. — Вы разобьёте ему сердце, моя милая, жестокая дикая кошечка, которая до того беззаботна и так уверена в себе, что даже не пытается убрать коготки. Она не видела его лица, а слова разбирала с трудом. Ей хотелось упасть на стол и тут же забыться сном. — В любом случае вам, может, и не придётся быть леди Баратеон, — добавил он, хмыкнув. — Суд Семерых — дело опасное, хоть и весёлое. Дженна поморщилась, не отрывая лица от собственных рук. Её мутило, и к ней вновь возвращалась злость. Какие же идиоты эти мужчины, что окружают её. Суд Семерых… О Матерь, будто бы их мир настолько безопасен, что они придумали ещё и суд Семерых. Будто мало им турниров, войн, обычных глупых смертей… — Ступайте прочь, — сначала тихо, но ядовито отозвалась она. Слова резали горло. — Прочь от меня! Уходите, слышите? Я не желаю вас больше видеть. Никогда. — Повысила голос девушка. Она чувствовала, что выжимает из себя последние слова, перед тем, как или упасть в обморок, или заснуть прямо на этом столе. — Я буду счастлива, если вас пронзит копьё! Или воткнётся меч! Я… — Не утруждайте себя подробностями, — перебил он, поднимаясь с места. — Основная мысль ваша мне ясна. Лионель усмехнулся и направился к выходу. У самого полога остановился, но не обернулся. Помедлил мгновение, словно хотел что-то добавить, но передумал. Толкнул тяжёлую ткань и шагнул наружу, в ливень. Полог за ним упал, отрезая свет факелов. Дженна осталась одна. В шатре стало тихо — только потрескивали фитили да где-то вдалеке всё ещё гудел лагерь, пересказывая из уст в уста события этой ночи. Она сидела не двигаясь. Думать было больно и сложно. С его уходом сил не осталось совсем. Ни на злость, ни на слёзы, ни на то, чтобы позвать его обратно. Дженна уронила голову на сложенные руки и провалилась в тяжёлое, беспокойное забытьё.