Лев и Олень

Утро после ливня выдалось прохладным, серым, но без дождя. Небо над Эшфордом ещё хранило тяжесть вчерашнего ливня — низкие тучи разошлись только к рассвету, и теперь в просветах между ними проглядывали бледные куски голубого неба. Земля напиталась влагой, и даже в замке, за толстыми стенами, чувствовалась сырость. Она просачивалась сквозь камни, оседала на оконных стёклах, делала воздух тяжёлым и зябким. Дженна сидела перед зеркалом, пока служанки возились с её волосами. Платье выбирать не пришлось — на улице было слишком холодно для тонких тканей, и она велела подать самое тёплое: из плотной шерсти, с длинными рукавами, которые грели лучше всякой накидки. Цвета, впрочем, не подходили под столь мрачный день — светло-розовое с жёлтыми вставками, нежное, почти детское, казалось неподходящим для того, чтобы смотреть, как сегодня храбрые рыцари будут почём зря калечить и убивать друг друга. Но менять было поздно. Она смотрела на своё отражение в тусклом металле и думала, что выглядит слишком хорошо. Слишком спокойно. Слишком как леди, у которой всё под контролем. А внутри было совсем не так. Все события последних дней казались ей дурно поставленной театральной постановкой, в которой она вынуждена играть роль, не зная при этом ни слова. Помолвка, о которой она узнала вместе со всеми. Жених, который объявился из темноты мокрый, пьяный и, кажется, сам удивлённый своим поступком. Суд, в котором её брат будет биться за принца, ломающего пальцы девочкам… А она будет вынуждена смотреть на всё это в своём розовом платье, разодетая и припудренная как на праздник. Смотреть на то, как мужчины, которых она знает — и тех, кого не знает, — будут рубить друг друга ради того, чтобы какой-то сереброволосый выродок доказал, что он дракон. Абсурд. Глупый, кровавый, бессмысленный абсурд, в который её поневоле втянули. Она чувствовала себя не участницей, а заложницей — этого турнира, этих дней, и даже этого платья. И от этого безразличия, от этой усталости, которая въелась в кости, хотелось просто закрыть глаза и провалиться обратно в сон, где никого не убивают и никто не объявляет её своей невестой, не спросив, хочет ли она того или нет. В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, на пороге появилась тётушка. Леди Фарман была в тёмно-синем — в цвете дома супруга. И Дженне показалось, что она выглядит слишком радостной для сегодняшнего дня. — Ну, — сказала та, оглядывая племянницу с ног до головы, — хороша. Даже слишком. — Знаю, — ответила Дженна, не поднимая глаз, продолжая рассматривать себя в зеркале. Дженевра Фарман показалась в отражении позади её плеча. — Можете идти, — сказала она служанкам, и те, поклонившись, вышли. Тётушка переложила волосы Дженны за спину, явно любуясь ими, и спросила: — Ты спала? — Упала в небытие, как только меня довели до кровати, — честно призналась Дженна. — Ну конечно, после такого-то, — хмыкнула Дженевра, продолжая перебирать пряди. — Даже не знаю, что народ взбудоражило больше, суд Семерых или помолвка Смеющегося Вихря с дочкой Седого льва, — улыбнулась тётя. Дженна поджала губы. «Ну конечно, об этом будут говорить. Как же всё это стыдно и неправильно. Так никто не просит руки и не сообщает о своих намерениях, как это сделали Лионель и Эйрион. И что теперь о ней будут говорить… Боги милостивые…» — Песню сложат, — сказала тётя, и голос её стал задумчивым. — Какой она выйдет — печальной или весёлой — сегодня решится. Барды любят такие истории: дева между драконом и оленем… суд семерых… славная будет баллада. Дженна дёрнула плечом, и руки тётушки соскочили с неё. — Только деве от этого не легче. Леди Фарман на это хмыкнула. — Ну… он хотя бы красив, — сказала тут тётя. Дженна поморщилась: — Кто? — переспросила она. — Олень, не дракон же… — Дженевра усмехнулась, поправляя ленту в волосах племянницы. — Глаз у меня уже старый, но на красивых мужчин — зоркий. — Он старый, — буркнула Дженна, но уже менее ворчливо, вспоминая его мягкие губы, грудь в шрамах и горячие руки… — Старый? — Тётя усмехнулась, поправляя ленту. — Дженна, дорогая, к тебе сколько лет сватались мальчики, у которых пушок над губой только-только пробился. А тут — сам Смеющийся Вихрь. — Ну и что? — Дженна дёрнула плечом. — Второй сын. Без земель. — Зато с именем, которое знает каждый мальчишка в Вестеросе, — отрезала тётя. — Ты хоть знаешь, сколько мамаш на турниры дочерей раньше возили, чтобы он на них посмотрел? А он, тридцать пять лет бегал от всех этих девок как олень от гончих, и надо же — попался одной высокомерной девчонке, которая нос от него воротит. — Не люблю оленину, — хмыкнула Дженна. — Предпочитаю белые стены и смотровую башню. Тётя в отражении улыбнулась, но глаза остались серьёзными. — О милая, боюсь, эта башня давно в руинах… — обняла её сзади тётя. — Он остался там… в песке и шуме времён… не забытый и не успевший состариться. По мёртвым слагают песни, но от этого они не оживают. — Она говорила убаюкивающе, гладя племянницу по плечу. — Стоит ли проливать слёзы по тому, кто дал тебе лишь обещание и ничего большего? Дженна промолчала. Тётя была права, безусловно, права. Дженна и сама не могла понять, почему она горюет больше — потому, что Уиллас Хайтауэр умер на ристалище, или потому, что её идеальная жизнь, которую она уже так ясно представляла себе, умерла вместе с ним. — А теперь идём, нам пора, — сказала Дженевра, кивая на дверь. Где-то внизу уже слышались голоса, топот, крики — лагерь оживал, готовясь к тому, чего не случалось больше ста пятидесяти лет. Суд Семерых. Они вышли в коридор, сопровождаемые стражниками в красных плащах. Дженна шла, подбирая юбки, чтобы не запутаться в длинных складках, и слушала, как тётя щебечет о чём-то, пытаясь её отвлечь. — Я была в Штормовом Пределе лет семнадцать назад, на турнире, — говорила Дженевра. — Большой замок. Почти как лабиринт, а стены круглые. Но там ветрено. В тонких платьях не походишь. Дженна кивнула, не вслушиваясь. Мысли её были далеко. Она думала о том, что сегодня на песок выйдут семеро против семерых. Что среди них — её брат, который встал на сторону принца, а Лионель — по другую. Они вышли из замка, и Дженна заметила: людей было больше, чем в первые два дня турнира. Гораздо больше. Кто-то тащил с собой скамейки, кто-то просто вставал на цыпочки, вытягивая шею. Даже дети — совсем маленькие, которых матери держали на руках, — смотрели туда, где за палатками виднелось ристалище. — Словно на праздник собрались, — тихо сказала Дженна, оглядывая толпу, через которую они протискивались, — благо стража была тут и там. — На праздник, — ответила тётя. — Только праздник этот кровавый. Дженна смотрела на лица. Интересно, за кого они болеют — за королевского отпрыска или за глупого мальчишку, вступившегося за девчонку? В любом случае, их было в разы больше, чем в первые два дня. — Почему? — спросила она. — Почему люди так любят смотреть, как умирают другие? Тётя не ответила сразу. Только крепче сжала её руку. Они уже почти подошли к полю. — Потому что сами они при этом живы, — сказала она наконец. — Потому что чужая смерть напоминает, что твоя — ещё не сегодня. Дженна подумала о тех, кто сейчас надевал доспехи за оградой, к кому они неумолимо продвигались. О Тибольте, который, наверное, уже не улыбается, потому что понял, во что ввязался. О Лионеле, который, наверное, как раз улыбается, потому что дурак. О принце, который начал всё это. И наконец о межевом рыцаре, который просто защищал девчонку. — А зачем рыцарям в этом участвовать? — негромко спросила Дженна, скорее у себя самой, но тётя ответила. — Мужчинам всегда нужна драка, потому что они так устроены, — сказала она. — Женщинам — нет. Но мужчинам нужна драка, войны и опасность не меньше, чем наша к ним любовь. — Но от этих драк можно умереть. — Да, но и победить тоже. А мужчины любят побеждать. Дженна хмыкнула, вспоминая, как Тибольт ещё недавно краснел от гордости после двух побед на турнире. И который сегодня выйдет на поле, где копья не будут турнирными, а удары — благородными. Где его красивый шлем не защитит от того, кто бьёт по-настоящему. Бьёт, чтобы убить. — Ты боишься за брата или за Баратеона? — предположила тётушка, не дождавшись ответа. Дженна молчала. — Если за Баратеона, то не думаю, что он сегодня умрёт, — сказала Дженевра. — Он слишком хороший воин. — А мой брат? — тут же спросила Дженна. Тётя помолчала, подбирая слова. Они обе знали ответ. Несмотря на то, что внешне он был могуч, высок и широкоплеч, он всё ещё был львёнком, а не грозным львом. — Будем молиться, что в Утёсе Кастерли его хорошо натаскали, — неуверенно произнесла тётя. — Надеюсь, у него хватит ума не геройствовать… В конце концов, он всего лишь мальчишка. — Он — идиот, — вырвалось у Дженны. — Который встал на сторону принца, ломающего пальцы девчонкам. Который… — Который наверняка думал, что поступает правильно, приведя принца вчера в шатёр к сестре, — закончила за неё тётя. Дженна замолчала. Потом медленно кивнула. — Идиот, — повторила она. — Но вступаться за Эйриона… когда я уже отказала тому… — она покачала головой. — Зачем? — Полагаю, ему отказать принцу тоже было нелегко, — заметила тётя, и Дженна посмотрела на неё. — И Тибольту вряд ли пришлось выбирать, когда Эйрион попросил стать одним из семерых. Тем более после того, как ты отказала принцу. Дженна прикусила губу. Она не подумала об этом. Не подумала о том, что её брат, который всегда лез вперёд, не думая, мог просто не иметь права отказаться. Прямо как она вчера… да, но у него, в отличие от неё, не было рогатого заступника, и всем, чем он рисковал, — глупое мальчишеское бахвальство. — Лучше бы пренебрёг гордыней и отказал, — пробормотала она. — Лучше бы мужчины не изобретали мечи, — ответила тётя, и в голосе её прозвучала горечь, которой Дженна раньше не слышала. — Но мир таков, какой он есть. И теперь мы смотрим, как они рубят друг друга ими, и молимся, чтобы те, кого мы любим, остались целы. Они подошли к ристалищу, где уже собирались зрители. Стража лорда Эшфорда пропустила их к трибунам, отгораживая от простого люда. В центре, на песке, ещё никто не стоял, но по краям поля суетились слуги, оруженосцы таскали доспехи, кузнецы в последний раз проверяли мечи. Воздух был сырым, тяжёлым, и в этом утреннем свете поднялся туман. Дженна пригляделась. Справа виднелись рыцари-истцы — их было легко узнать. Все семеро в лучшем снаряжении Семи Королевств. Эйрион в своей чёрной броне с ужасной мордой на забрале — жуткой, почти живой. Рядом с ним Мейкар, его отец, в тяжёлых доспехах с драконом на груди — опытный воин, который знал, как носить броню. Дейрон, в таких же доспехах, но они сидели на нём мешком, и он выглядел так, будто его нарядили насильно — бледный, болезненный, чужой в этой стали. Два королевских гвардейца во всём белом, сир Фоссовей в бронзовой броне с выпуклыми яблоками на нагруднике и её старший брат в золотой броне Ланнистеров. Красота да и только… С другой стороны дела казались плачевнее. Кроме Лионеля в жёлто-серебряной броне и рогатом шлеме, оснащение остальных было не ахти. Сир Хамфри Хардинг — тот самый рыцарь, которому Эйрион сломал ноги на ристалище, — сидел в седле, примотанный верёвками к лошади. Рядом с ним сир Хамфри Бисбери, которого выбили в первой же схватке турнира, и сир Робин Рислинг — ну хоть он был известным воином… А замыкал пятёрку высокий рыцарь, видимо сам Дункан, что и заварил эту кашу. Всего пятеро. Честно ли сражаться впятером против семерых? И какие рыцари добавятся к ответчикам, чтобы уравнять шансы? Да, истцов было семеро, но если не считать Дейрона, что явно был так себе рыцарем, то всё равно оставалось шестеро хороших воинов. А у защитников — только Лионель да Рислинг… — Помнится, ты никогда не была набожна, — сказала тётя, когда они не спеша шли по дорожке к трибунам. — Но думаю, сейчас самое время вспомнить молитвы. Дженна хмыкнула. Усмешка вышла кривой. — Вы думаете, боги нас услышат? — Не знаю. — Тётя покрепче прижала её руку к себе. — Но если не услышат, мы хотя бы могли бы сказать, что пытались. — Я пойду к брату, — всё же решила Дженна. Тётя кивнула и продолжила идти к трибунам. Как только она сошла с дорожки, ведущей к трибунам, Дженна осторожно приподняла юбки, чтобы не запачкать розово-жёлтую ткань, и поморщилась, когда туфельки с неприятным чавканьем увязли в мокрой земле. После вчерашнего ливня поле размокло окончательно: за два дня турнира его и без того вытоптали до грязного месива, а теперь оно стало ещё и вязким, рыхлым, усыпанным лужами. Идти было трудно — особенно в таких аккуратных розовых туфельках, слишком красивых и нежных для этой грязи. Дженна ступала осторожно, почти выверяя каждый шаг, стараясь не потерять равновесие и не испачкать подол. Тибольт, увидев её, насмешливо улыбнулся. — Пришла пожелать удачи? — хмыкнул он, делая вид, что спокоен как скала, хотя за миг до того, как она к нему подошла, ругался на мальчишек-оруженосцев, которые якобы перетянули ремни на наплечниках. — Твоё присутствие здесь — самое глупое, что ты вытворял в жизни, — ответила она вместо приветствия, оглядывая блестящий даже в туманном утре доспех брата. — Боюсь, оно не сравнится с тем, что ты натворила вчера, — парировал Тибольт. — «Натворила вчера»? — передразнила его Дженна. — Это ты привёл в шатёр принца, не я! — Быть женой принца — честь! — Так и выходи за него, — она кивнула на Эйриона, который стоял неподалёку, тоже возясь с бронёй в окружении своих людей. Рядом с ним стоял его отец Мейкар и с кислой миной говорил что-то Дейрону, чьё лицо было зеленоватым и явно не подходящим под его красивую драконью броню. — Боги были жестоки, послав мне такую сестру, — процедил Тибольт. — Если бы я был на месте отца… — Если бы я была на месте отца, — перебила Дженна, — приказала бы тебя выпороть и отправить в Утёс ещё вчера ночью! Суд Семерых… Я никогда не считала тебя умником, брат, но ты переплюнул самого себя. Тибольт поджал губы — точь-в-точь как это делала она сама. — Я буду сражаться за правду. — За правду? — Дженна усмехнулась, покачала головой. — Ты будешь сражаться за мальчишку, который ломает пальцы девчонкам и калечит рыцарей на ристалище. Улыбка сползла с его лица. Он нахмурился. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Не понимаю? — Эйрион — принц. Он, сделав тебе предложение, оказал честь нашему дому. — Честь? — Дженна почувствовала, как голос начинает дрожать. — Честь — это когда он решил спросить меня при всех, догадываясь, что если бы попросил лично — мне бы хватило смелости отказаться? Честь — это когда твой брат приводит в шатёр человека, который тебе противен, и смотрит, как ты пытаешься выкрутиться? — А твой новый жених лучше? — огрызнулся Тибольт. — Второй сын. Пьяница. От Стены до Дорна знают, какая у этого человека репутация, — он шипел. — Который ведь тоже твоего дозволения не спросил! И не делай вид, что ты была обручена до вчерашнего вечера! Я не настолько глуп, чтобы понять, что он придумал это на ходу! Дженна замерла. Слова застряли в горле. Потому что он был прав. Лионель сделал то же самое. И это было… это было… — Он не такой, — выпалила она. — Какой? — Не такой, как он, — она кивнула на Эйриона, который уже приближался к ним. Тибольт перевёл взгляд на принца. Тот смотрел на Дженну без прежнего вожделения — с холодным, почти скучающим превосходством. — Леди Дженна, — сказал он, всё же скользнув взглядом по её декольте. — Вы пришли молить меня пощадить вашего новоиспечённого жениха? Дженна поджала губы. Его самоуверенность была почти смешной, если бы не одно — она знала, на что способна подлость. Уиллас Хайтауэр был лучшим бойцом, который был на турнире в Крейкхолле. Но его убила не сила противника, а простая случайность. Трещина в шлеме, копьё, вошедшее туда, куда не должно было войти. Лионель в честной схватке не оставил бы от Эйриона и мокрого места, но она знала, что даже самый сильный воин может упасть от одного неудачного или подлого удара. А принц уже доказал, что честь его не обременяет. — Я пришла посмотреть, как боги вершат правосудие, — ответила она, успокаивая саму себя. — Или то, что вы называете правосудием. Эйрион усмехнулся. — Если суд состоится, ваш жених, вполне возможно, не доживёт до вечера. А вы, леди Дженна, станете вновь свободны и, полагаю, достанетесь более подходящему вам жениху. Она смотрела на него. На это бледное лицо, на пухлые губы, на водянистые глаза, которые когда-то смотрели на неё с липким вожделением, а теперь — с холодным расчётом. Ей было почти жалко его. — «Если»? — переспросила она. — Вы решили отозвать свои обвинения, мой принц? Эйрион неприятно усмехнулся. — У них не хватает людей, — кивнув на противоположное поле, заметил Тибольт. — Пятеро. А надо семеро. Дженна перевела взгляд туда же. Лионель, Рислинг, Бисбери, Хардинг, примотанный к седлу, и высокий межевой рыцарь. Пятеро. — А что будет, если они не найдут ещё двоих? — спросила она. — В глазах богов и людей правда останется на нашей стороне, — с усмешкой ответил Эйрион. — А мальчишку, поднявшего руку на кровь дракона, казнят. Дженна перевела на него злой взгляд. В его голосе не было сомнения. Для него всё уже было как будто предрешено. И он наслаждался этим. Дженна дёрнулась чуть вперёд, уже готовая наконец сказать всё, что она успела надумать о его персоне, но Тибольт остановил её, придержав рукой в латной перчатке. И как нельзя вовремя в разговор вмешался подошедший к ним Герольд с шлемом брата в руках. — Ярче только лысина лорда Тарбека, — сообщил Герольд, подходя к брату с сестрой и искоса поглядывая на стоящего рядом принца. — Я не вовремя? — Нет, — ответил Тибольт, и голос его прозвучал на удивление ровно. — Ты вовремя. Спасибо за шлем, брат. Пора уже седлать лошадей, — добавил он, поглядывая на сестру. Дженна не слышала их. Она смотрела на Эйриона. Смотрела зло, не таясь. Маска леди, которую она носила все эти дни, треснула. Под ней оказалось не холодное спокойствие, а едкая, злая ярость. Эйрион смотрел на неё с тем же холодным превосходством, что и раньше. Не зная, какая буря на него надвигается. — Если вы думаете, мой принц, — сказала Дженна, и голос её был тихим, почти лилейным, — что сегодня на суде вы или кто-то из ваших людей сможет одолеть лорда Баратеона в честной схватке… Она улыбнулась сквозь злость. Улыбкой воина, который уже победил и готов нанести последний удар. — Я поставлю всё золото Ланнистеров на ваш проигрыш. Эйрион дёрнулся. Краска медленно заливала его бледное лицо — от шеи к щекам, от щёк к вискам. Он стал багровым. — Дженна, — Тибольт шагнул к ней, взял за локоть. — Хватит. Она не смотрела на него. Не отводила взгляда от Эйриона. — Ты слышал, что я сказала, — продолжала она, не обращая на брата внимания. — И ещё, мой принц, даже если… — её голос на миг дрогнул, но она взяла себя в руки. — Даже если лорд Баратеон сегодня падёт, — она смотрела прямо в глаза Эйриону, и в её взгляде не было страха. Не было даже злости. Было только презрение. — Если вы или ваши люди сделаете это, или если он умрёт от чьей-то другой подлой руки — я ни за что не стану вашей женой. Я скорее уйду к молчаливым сёстрам, чем допущу подле себя такого мерзавца. Это было уже перебором. Тишина повисла тяжёлая, вязкая. Дженна чувствовала на себе взгляд Герольда — удивлённый, почти восхищённый. Чувствовала, как Тибольт замер рядом, не зная, что сказать. Но ей было всё равно. Эйрион стоял, не двигаясь. Его лицо из багрового стало пепельно-серым, губы дрожали. Он смотрел на неё, но, кажется, уже не видел. Только позор. Только унижение, которое она оставила ему как пощёчину. При её братьях. Принц хотел, было, что-то ответить, но она не удостоила его этим. Сорвалась с места. Эйрион поджал губы. В его глазах мелькнуло что-то — злость? Удивление? Дженна не стала разбирать. Она развернулась и пошла прочь, чувствуя спиной его взгляд. — Ты что творишь? — донёсся голос Тибольта, догнавшего её через несколько шагов. — Молчи, — ответила она, не оборачиваясь. — Поговорим после. Если выживешь. Она почти бежала, сама не замечая того. Ноги несли её к другой стороне ристалища, туда, где стояли рыцари, у которых не было ни блестящих доспехов, ни славы, ни хотя бы сносного вида. И когда она подошла, увидела, что Лионель уже смотрит на неё. Улыбаясь. — Леди Дженна, — сказал он, когда она подошла. — Пришли повторить то, что сказали вчера в шатре? Пожелать мне смерти? — Я пришла сказать, что разозлила принца, — ответила она. — И он теперь хочет вас убить. Лионель расхохотался. Громко, открыто, запрокинув голову. Рядом с ним молодой оруженосец, очень похожий на него, тоже улыбнулся, но быстро посерьёзнел, заметив лицо Дженны. — Ничего забавнее не слышал за последнее время, — выдохнул Лионель, вытирая слёзы. — Пусть попробует. — Вы могли бы быть серьёзнее, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вас могут убить. — Значит, такова воля богов, — беспечно пожал плечами Лионель. — Вчера я не знал, что буду помолвлен, сегодня, может, умру. Разве не забавно? Она смотрела на него и чувствовала, как внутри всё закипает. Он стоял перед ней в этих своих доспехах, с этой своей улыбкой и говорил о смерти, как о шутке. И она знала: он не шутит. Он действительно так думает. Ему действительно всё равно. — У меня есть просьба, — сказала она наконец, стараясь, чтобы голос был ровным. — О, — он приподнял бровь. — Снова просьба? Сколько там за вами долгов, миледи? Она сжала губы. Терпи. Возможно, он и до полудня не протянет. — Сбейте моего брата, — сказала она. — Где-то я это уже слышал, — хохотнул Лионель. — Я не хочу, чтобы он во всём этом участвовал, чтобы он кого-то убивал или сам умирал. Вы можете как-то сбить его, чтобы он пролежал весь бой без сознания? Лионель снова улыбнулся. — То есть за меня вы так не печётесь? Мне можно умирать? — подначивал он. — Хотя если вспоминать ваши вчерашние слова… — Я вообще не хочу, чтобы кто-то умирал, — выдохнула она. — Даже он. Даже вы. Даже… — она поджала губы в раздражении. — Даже принц. Никто. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Улыбка всё ещё была на его лице, но выражение стало серьёзнее. — Хорошо, — сказал он. — Я сделаю это. Встану против вашего братца в первой схватке. Сбивать шлемы я умею, в нокаут выбивать тоже. Но платить будете тем же, что и в прошлый раз. Она сразу вспомнила. Поцелуй. Губы. Жар. Отвернулась, чтобы он не видел её лица. — Если переживёте этот день, я и так стану вашей, — поморщилась Дженна, рассматривая высокого рыцаря, стоявшего поодаль от Лионеля и говорившего с юным лысым оруженосцем, который оказался принцем. — О… тогда мне надо дожить ещё и до свадьбы, а я тороплив. Так что по рукам — ваши губы на обморок брата? Она ещё миг смотрела на него, потом утвердительно кивнула и развернулась. Тут же услышала за спиной, как он усмехнулся. Она сделала шаг, чтобы уйти, и вдруг почувствовала, что не может. С силой прикусила внутреннюю сторону губы и, вытащив из рукава платок, развернулась обратно. Лионель уже не спеша шёл к подводимому коню. Она, морщась, приподняла юбки и ускорила шаг, догнала его. Он удивлённо обернулся на её шаги. Она молча, не обращая внимания на его вопросительное лицо, просунула платок с вышитым золотым львом под его кирасу, под самое горло. Так делали леди в песнях для славных рыцарей — на удачу, чтобы боги уберегли смельчаков. А видят Семеро, она и вправду не хотела его смерти, хоть та и освободила бы её от помолвки. — Что это? — спросил он с интересом, наблюдая за её руками. — Молчите, — приказала она, ожидая издёвки. — Постарайтесь… — она подняла на него взгляд. — …не умереть. Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Чувствовала, как он смотрит ей вслед. Знала, что он улыбается. Так делают леди. И в конце концов он — её названный жених. На трибуне её уже ждали. — Всё в порядке? — спросила тётя. — Нет, — ответила Дженна, садясь рядом. — Но, кажется, я сделала всё, что смогла. Она посмотрела на поле. Рыцари выстраивались. На стороне Эйриона было семеро, на стороне Дункана — пятеро. И Лионель прямо сейчас, видимо, посвящал в рыцари ещё одного парнишку. Значит, шестеро. Она редко молилась, но сейчас губы бормотали молитву Матери, чтобы та пощадила своих сыновей… и молитву Неведомому, чтобы не забирал ничью душу. С поля тянуло сыростью и железом. Туман стлался по земле белыми змейками, и в этом сером мареве люди казались тенями. Дженна смотрела, как рыцари выстраиваются в линию, и считала. На стороне межевого рыцаря было всё ещё всего шестеро. Она чувствовала, как её руки нервно мнут ткань юбки. Им нужен ещё один. Без седьмого суда не будет… а мальчика казнят. И вдруг она подумала, что смерть одного межевого рыцаря, возможно, лучше, чем множество смертей. Да, он вступился за правильное дело… но стоит ли оно того, чтобы столько сыновей сегодня сложили ради этого свои головы? Дженна продолжала смотреть. Теперь межевой рыцарь медленно ехал вдоль трибун. Его голос был глухим, но не робок, он обращался к рыцарям, лордам, сидящим на возвышении. К её отцу. К Тарбекам, к Рислингам, Тиреллам, Хайтауэрам к тем, кто ещё вчера тихо осуждал поступок принца. А теперь безропотно сидел на трибунах, не отвечая на зов настоящего рыцаря. Неужели никто не встанет? Никто не вставал. Лорды отводили глаза. Кто-то смотрел в сторону, кто-то рассматривал свои руки, кто-то делал вид, что не слышит. Дженна смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то липкое, горькое. Не может же быть так, что все сказки и песни врут, и, когда дело доходит до настоящей чести, её ни у кого и нет? — Трусы, — сказала она. — Все они трусы. — Тише, — тётя сжала её руку. Неужели страх перед королевской династией настолько силён, что не позволяет рыцарям вступиться за правое дело? Да что вообще могут сделать Таргариены тому, кто вступится за межевого рыцаря? Лионель же вступился… Межевой рыцарь всё ещё ехал вдоль трибун. Его голос стал громче, она услышала обрывки: «…рыцарь должен защищать невинных…», «…научил меня быть рыцарем…», «…мне нужен ещё один…» И потом — крик, который разнёсся над полем, заставляя всех вздрогнуть: — НЕУЖЕЛИ СРЕДИ ВАС НЕТ НИ ОДНОГО ИСТИННОГО РЫЦАРЯ? Этот возглас пробрал её до мурашек. Тишина. Дженна смотрела на лордов, на рыцарей — никто не шевелился. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Смотри, — тётя снова сжала её руку. Она посмотрела. Из тумана выехал всадник. Чёрный конь, чёрные доспехи, на щите — красный дракон. Сердце пропустило удар. Она вспомнила эти доспехи, а голос брата, который сидел с отцом позади неё, подтвердил её догадки: — Принц Валарр… — пробормотал Герольд, трибуна загудела. Но всадник поднял забрало, и все увидели лицо. Совсем другое. Принц Бейлор. Кто-то рядом ахнул. Кто-то вскрикнул. Дженна смотрела, как принц подъезжает к межевому рыцарю, как они обмениваются словами, как он разворачивает коня и занимает место среди защитников. Седьмой. Теперь их семеро. Дженна смотрела на принца Бейлора. На его спокойное лицо, на доспехи сына, которые он надел, чтобы защитить простого рыцаря. «Из него выйдет хороший король,» — подумала она. Дженна не знала, откуда взялись эти слова. Но они были правдой. Септон воззвал к молитвам, и послышался звук трубы. Рыцари разъехались по концам, копья опустились. Дженна замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она видела Лионеля — он поправил забрало, что-то сказал соседу и засмеялся. Засмеялся перед боем, где его могли убить. Какая же глупость… — Боги, — прошептала она, и сама не знала, кому молится. Старым? Новым? Богу красных жрецов? «Боги, пожалуйста…» — успела подумать она. Кони сорвались с места. Грохот копыт, звон стали, треск ломающихся копий. Всё смешалось. Она видела, как летят люди, как падают лошади, как кто-то в белом плаще валится на землю, а кто-то в золотых доспехах ещё держится. Тибольт. Он остался в седле. Она видела, как Лионель развернул коня после первой схватки. Копьё его разлетелось в щепки, но он удержался в седле. Его противник — её брат — тоже удержался и уже принимал копьё от оруженосцев, готовясь к следующей схватке с Баратеоном. Тибольт поправил шлем, пригнулся к луке седла. Лионель напротив — спокойный, тяжёлый, жёлто-серебряный олень на фоне серого утра. Кони вновь сорвались с места. Дженна затаила дыхание. Она слышала, как стучат копыта, как лязгает сталь, как кто-то рядом с ней выдохнул — и в тот же миг раздался треск. Копьё Лионеля ударило точно в центр щита Тибольта. Её брат качнулся, попытался удержаться, но копьё Баратеона было длиннее турнирного, тяжелее, и оно не сломалось — оно пронзило защиту, сбило его с седла. Тибольт, от такого сильного удара тут же отлетел на пару метров и рухнул на спину в грязь. — Нет! — вырвалось у кого-то позади. Отец. Она услышала, как скрипнула скамья под его весом, как он поднялся, но не обернулась. Смотрела на золотые доспехи, распластанные в грязи. Тибольт не двигался. Никто не мог подойти к нему — поле гудело, кони скакали, сталь звенела, и в этой круговерти её брат лежал неподвижно, и она не знала, жив ли он или нет. Отец что-то крикнул — она не разобрала слов. Кто-то отвечал ему, успокаивал. Дженна не слушала. Она смотрела туда, где золотые доспехи блестели в грязи, и молилась. Не богам, в которых теперь, глядя на все это месиво, не была уверена, а просто — тихо, отчаянно, про себя. Пожалуйста. Пусть будет жив. Пусть только будет жив. Лионель уже уезжал, даже не оглянувшись на поверженного. Его ждали другие. Дженна смотрела, как он врубается в гущу, как меч его ходит тяжело, но верно, как он уворачивается от удара, бьёт в ответ. Он был силён. Очень. Тётя была права. И сейчас он, видимо, веселился — он наконец получил то, что ждал от турнира. Вокруг него кипела сталь. Кто-то в белом плаще летел на землю, кто-то в чёрной броне с драконом на груди отступал под натиском. Дженна видела, как принц Бейлор — спокойный, почти невозмутимый — сдерживал сразу двоих королевских гвардейцев, не давая им прорваться к межевому рыцарю. Видела, как кто-то уже лежит в крови на песке и не шевелится… А потом она увидела Дункана. Межевой рыцарь лежал на земле, и кто-то нависал над ним. Эйрион. Она узнала его по чёрной броне, по ужасной морде на шлеме. Он стоял над Дунканом, и в руке у него был моргенштерн — боевой цеп с острыми шипами. Она видела, как он взметнулся вверх. Как Дунк вовремя откатился. Удар пришёлся в землю, выбив фонтан грязи. Эйрион замахнулся снова, но Дунк вдруг рванулся вперёд, схватил принца за ноги, повалил. Они покатились по грязи, и Дженна видела, как межевой рыцарь бьёт Эйриона щитом — раз, другой, третий, пока тот не перестал сопротивляться. Поодаль кричал Мейкар, и два воина сдерживали его, не давая пробиться к сыну. По доспехам она узнала в них Лионеля и принца Бейлора. Принц Мейкар отчаянно колотил то одного, то другого булавой. На шлеме Лионеля уже не хватало рога. — Скажи ему! — голос межевого рыцаря прозвучал над полем, хриплый, но твёрдый. Дженна перевела взгляд. Дункан держал Эйриона словно щенка перед трибуной лорда Эшфорда. Принц был черен от грязи, его белые волосы свисали мокрыми сосульками, и он больше не казался драконом. Он был просто мальчишкой, которого повалили в грязь и избили до полусмерти. Эйрион выплюнул кровь. Его лицо было розовым от ударов и кровоточащих ссадин, губы дрожали. — Я отказываюсь от своего обвинения, — произнёс он. Лорд Эшфорд приказал возвестить об окончании суда Семерых в рог. После тяжёлого звука рога толпа взорвалась. Простые люди лезли на ограду, махали, кричали, лорды перешёптывались, и кто-то уже сорвался с мест, спеша к полю. Дженна смотрела на поле, где среди грязи и крови стоял на коленях принц, а над ним возвышался межевой рыцарь — грязный, раненый, но живой. Перевела взгляд на брата. Он, слава богам, встал, но пошатнувшись, снова упал. — Жив, — прошептала она. — Семеро, он жив. Оруженосцы и пара мейстеров сразу поспешили на поле вместе со свитами каждого из участников бойни. Дженна сорвалась с места раньше, чем успела подумать. Краем глаза она видела, как леди Тарбек вскочила, как что-то кричала ей вслед, но слова тонули в гуле, что стоял в ушах. Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о комья грязи, не замечая, как тяжёлые юбки намокают и облепляют ноги. Вода хлюпала под ногами, брызги летели во все стороны, но ей было не до этого. Она подбежала к нему, когда её кузены — маленькие Фарманы, братья Тарбеки уже стаскивали с него доспехи, проверяя, цел ли, а люди отца уже окружили его, помогая кто как мог. Он был невредим, оглушён от падения, немного сбивчив в словах, видимо, подвернул ногу, но был невредим. Подоспевшие вслед за ней тётка и леди Тарбек с мужьями и лордом Дамоном, тот час стали кудахтать над побеждённым, пока Дженна оглянулась, ища взглядом второго бойца. Того, кто не упал в беспамятстве от второго удара. Того, кто сражался не с одним, а с двумя сразу. Кто принимал на себя удары, от которых любой другой давно бы рухнул, и лез туда, где мог бы дать союзнику нанести удар. Кто в последние минуты, когда Мейкар прошёлся по нему буловой, едва устоял на ногах. Она видела, как он покачнулся, как накренился вбок, как шаг его стал неровным, хромающим. Видела, как он отбивался от белогвардейца, от Мейкара, от ещё кого-то, кто наседал на него, — и всё равно держался. А когда прозвучал рог, когда Эйрион наконец сдался, Лионель не упал. Он просто сел. Прямо в грязь, прямо на это изрытое копытами поле, тяжело, грузно, как подрубленное дерево. И сидел так, сгорбившись, опираясь на меч. Она бежала к нему через поле, когда его люди уже подхватили его. В голове билась одна мысль, даже скорее воспоминание: как почти год назад Уиллас Хайтауэр лежал на турнирном поле с обрубком копья в шлеме и не шевелился. Лионель стоял, опираясь на двоих своих людей, и вид у него был такой, что у Дженны подкосились ноги. Шлем с оленьими рогами валялся рядом в грязи, и один из рогов был сломан — болтался на кожаном ремне, словно перебитое крыло. Сам Лионель был весь в грязи, в крови — своей или чужой, невозможно было понять. Левая рука висела плетью, неестественно вывернутая в плече. Под правым глазом наливался огромный синяк, заплывающий так, что глаз почти не открывался. На щеке — глубокая ссадина, из которой сочилась кровь, смешиваясь с грязью и потом. И он хромал — опирался на своих людей, но левая нога почти не держала его. Он заметил её и попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, жалкой, почти детской в своей беспомощности. — Леди Дженна… — прохрипел он. Голос сел, сорванный то ли криком, то ли болью. — Пришли отдавать свой долг? Приодеться, подождать… Ай! Ральф, сука! — он выгнулся, когда молодой оруженосец приподнял его за левое плечо. — Я могу чем-то помочь? — не удостаивая его ответом, спросила Дженна у крупного седовласого мужчины в форме Баратеонов, который уже отдавал приказы — привести какого-то Меррика. Тот оглянулся на её голос. В глазах его была усталость и тревога. — Воды бы горячей, миледи. И кипящего вина. И мейстера, но до него сейчас не достучаться. Там королевские особы поважнее нас полумёртвые валяются, — он кивнул куда-то в сторону, где вокруг Мейкара и Эйриона уже суетились люди. — Где его положите? — выдохнула Дженна. — Да вон хоть в ту палатку, — кивнул другой в сторону ближайшего шатра, серого, неприметного, явно не предназначенного для таких целей. — Не до церемоний сейчас. Они потащили Лионеля, и Дженна пошла следом, чувствуя, как грязь чавкает под ногами. Она оглянулась на поле, где Тибольт уже стоял на ногах, опираясь на Герольда, и вокруг суетились их люди. Дурак. Она покачала головой и пошла дальше. В шатре было темно и пахло сыростью — здесь, видимо, хранили какое-то снаряжение. Кто-то из людей Лионеля пинком отшвырнул ящики и хлам, кто-то принёс охапку соломы, бросил прямо на землю. На эту солому они и уложили Лионеля, осторожно, стараясь не задеть раненую руку. Руки его людей уже рвали с него доспехи. Кираса полетела в сторону, кольчугу стаскивали вдвоём, и каждый раз, когда они задевали левое плечо, Лионель шипел сквозь зубы, но не кричал. Окровавленную рубаху разрезали ножом — стаскивать через голову было невозможно. Дженна смотрела и не могла отвернуться. Под рубахой открылось тело — всё в синяках, ссадинах, кровоподтёках. Грудь и плечи покрывала багровая сетка — следы ударов, от которых защитила, но не спасла сталь. Левое предплечье было распухшим и неестественно выгнутым, кто-то из людей уже щупал его, прикидывая, сломано или выбито. На боку темнела глубокая рана, из которой сочилась кровь — чёрная, вязкая… как кровь на песке из головы Уилласа Хайтауэра. Дженна вздрогнула. — Руку выбили, — сказал тот, что постарше. — Надо вправлять. Где чертов Меррик… — И нога, — добавил другой, показывая на левое бедро, где уже расплывался огромный синяк. — Видели, как ступал? Там либо ушиб, либо трещина… Лионель скривился, но нашёл в себе силы ухмыльнуться. — Да жить буду, не каркайте. — Он перевёл взгляд на Дженну. — Славная драка… Разбитые губы тронула улыбка, но Дженна не заметила её — она смотрела на чёрную густую кровь, сочащуюся из бока Баратеона. Он часто дышал, и рана раскрывалась во всей красе. Она заморгала и, не в силах больше смотреть, выбежала из палатки. Тут же столкнулась нос к носу с толстым мужиком в грязной септонской рясе — от него разило прокисшим элем. Он не заметил её, ринулся в палатку вместе с каким-то человеком, который, видимо, и привёл его. — О Матерь… Я тут, Лионель! — послышалось из палатки. — Меррик, как нельзя вовремя, — пробасил другой голос. Дженна моргнула. И что ей делать? Её просили принести вина и воды… Она стала оглядываться. Понятия не имела, где взять эти вещи. Её охраны не было, компаньонок и слуг тоже. Тут она заметила единственное знакомое лицо — к палатке спешила девица с чёрными длинными распущенными волосами, а за ней молодой парнишка в форме с оленем Баратеонов на груди и с бочонком на спине. В девице Дженна узнала ту самую барышню, с которой развлекался Герольд в их первый день. Как там её звали… Девица, завидев леди Ланнистер, мельком улыбнулась. — Я полагаю, без кипящего вина не обойтись, — произнесла она и кивнула на парня, который поставил на траву увесистый бочонок. Дженна в растерянности заморгала. Леди не полагается говорить со шлюхами… Но стон из палатки привели её в чувства: — Держите его, — скомандовал уже знакомый бас. — Дайте ему в рот что-нибудь… чтоб зубки не сломал… Терпение, Лионель… И следом — приглушённый стон. Явно принадлежащий Лионелю. — Да, нужна вода и кипящее вино, — сказала она девице. — Сейчас устроим, — улыбнулась та и вместе с мальчишкой начала разводить огонь на чёрном от угля ближайшем погасшем костре, сказав Дженне искать котелок среди выкинутых из палатки вещей. Руки Дженны дрожали. Она скрючилась пополам и без возражения делала то, что приказала ей девица. Никогда в жизни она не брала котелок в руки, но это не шло в сравнение с тем, что сейчас она выполняла приказы шлюхи. — Да вот же он, — подойдя к Дженне, указала на котелок девица. Дженна опять растерялась. Заметив это, девица та тут же сказала: — Я помогу, всё хорошо, миледи. Поднимайтесь. Не стоит портить столь славное платье… Дженна кивнула и выпрямилась. Будет она ещё показывать слабость перед такой, как эта… Но тут же почувствовала свою ненадобность, глядя, как девушка ловко устанавливает котёл над разведённым огнём, а парень наливает в него вино из бочонка. Растерянность длилась недолго — из палатки снова донёсся стон, и Дженна вздрогнула всем телом. Девица тоже услышала. Сначала она вручила Дженне деревянную ложку, приказав помешивать вино, а сама заглянула в шатёр. Дженна неумело начала выполнять поручение, чувствуя, как кружится голова, и что скоро мейстер понадобится уже ей самой. — Грег, принеси перевязок, Меррик как всегда забыл их, — приказала девица, возвращаясь. Мальчишка кивнул и убежал сквозь толпу в сторону шатра Баратеонов. Девица повернулась к Дженне. — Впервые видите ранение? — спросила она, глядя на неё. — Нет. Мой жених погиб год назад от неудачного удара на турнире, — произнесла Дженна, помешивая вино. Девица чуть наклонила голову. — Этот не умрёт, — усмехнулась она. — Не пройдёт и месяца, как он на новый турнир сорвётся. Дженна мельком посмотрела на неё. Говорить с ней было неловко. — Вы же леди Ланнистер? — спросила девица. Дженна кивнула, глядя, как наконец вино начинает булькать. — Я Лэйра Шторм, — представилась та. Штормами называют бастардов в Штормовых землях. Дженне тут же вспомнилось предположение брата на счёт этой девицы. Шлюха, да ещё и бастардка. Какое славное и благородное сочетание… — Мы уже виделись, в ночь перед турниром, — добавила Лэйра, не дождавшись от Дженны и слова. — Помню, — отстранённо произнесла Дженна, старательно, как только могла, помешивая вино в котле. — Вы, кажется, лишили невинности моего брата. — Люблю это дело, — пошутила девушка, но заметив, что Дженна не улыбнулась, прибавила: — Та лохматая седая гора, что притащил милорда в палатку — мой отец Родж Морриген, кузен Лионеля. Я не шлюха, если вы подумали об этом. Дженна подняла на неё глаза. Не время и не место было говорить об этом, но девушке почему-то было важно сказать именно сейчас. Дженна недвусмысленно осмотрела её достаточно откровенный и вызывающий наряд. — Мне выпала честь быть Штормом, — на её взгляд ответила Лэйра, улыбаясь. — Я вольна делать, что пожелаю. И спать с кем пожелаю. Брак мне не грозит, и обязательства тоже. — Вам позавидует любая леди, — спокойно ответила Дженна. — Ну что, вино достаточно нагрелось? — кивнула она на котелок. Девица перевела взгляд. — Пожалуй, да, — кивнула она. — Сидите здесь, боюсь, вы лишитесь чувств, увидев, что сейчас будут делать с вашим суженым, — наигранно-благородно произнесла Лэйра и, взяв первый попавшийся кусок какой-то тряпицы, подняла котелок и, виляя бёдрами, направилась в палатку. Дженна осталась одна. Костер у её ног догорал, угли шипели, и в воздухе стоял кисловатый, пьяный запах, смешанный с гарью. Где-то рядом кричали, кто-то звал мейстера, кто-то плакал — женский голос, надрывный, чужой. На поле кто-то умер, но она не знала кто. И сил выяснять не осталось. Дженна стояла, вцепившись пальцами в собственные плечи, и чувствовала, как дрожь поднимается от ног к груди, к горлу. Она смотрела на полог палатки, за которым сейчас что-то делали с Лионелем, и не могла заставить себя ни войти, ни уйти. В голове мелькали обрывки воспоминаний. Уиллас. Его светлые волосы, прилипшие к вискам, когда они снимали шлем. Его лицо — нет, не лицо, то, что осталось от лица. Кровь на песке. Её крик, которого никто не услышал в общем гвалте. А потом — тишина. Долгая, тягучая, как эта. Она тогда не пошла к нему. Не пошла, потому что не могла. Стояла на трибуне, вцепившись в поручень, и смотрела, как слуги уносят его с поля. Она встряхнула головой. Теперь она стояла здесь, и ноги не слушались. Войти? Она не умела перевязывать раны, не знала, как вправляют выбитые плечи. Зачем она здесь? Что она может сделать? Она бесполезна… Из палатки донёсся звук — глухой, мокрый, словно что-то тяжёлое упало на солому. И сразу голос Меррика, ругающийся сквозь зубы, и чей-то бас, приказывающий: «Держите крепче, ради Семерых!» А потом — крик. Негромкий, сорванный. Дженна зажмурилась пуще прежнего, потом резко открыла глаза, сделала шаг к палатке. Остановилась. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ещё шаг. Пологи колыхнулись, и из них вышла Лэйра — быстрая, сосредоточенная, с окровавленными руками. Увидела Дженну, замерла. — Только не падайте в обморок, этого нам ещё не хватало, — сказала она, чуть усмехаясь. — Лучше идите к своим, — добавила она, обходя её и глядя, как к ним возвращается мальчик с повязками. Дженна покачала головой. Она не могла объяснить, почему не уходит. Она и сама не знала. — Я останусь, — негромко произнесла Дженна. Девица перевела на неё любопытный взгляд. Посмотрела долго, потом усмехнулась — явно не ожидала от неё подобного. — Ну, оставайтесь, — сказала она, взяв повязки у мальчишки. — Только не мешайте. — Надо подогреть ещё воды, — донёсся из палатки голос Меррика. — Вот и займитесь этим, — подмигнула Лэйра Дженне и мальчишке, возвращаясь в палатку с повязками. Грег пристроил новый котелок над огнём, ловко подложил ещё хвороста, и вода вскоре закипела. Она стояла рядом, не зная, чем себя занять, и чувствовала себя чужой, ненужной. Мальчишка управлялся с огнём уверенно, деловито, и у него получалось лучше, чем у неё. — Готово, миледи, — сказал он, снимая котелок с огня. — Понесёте? Или помочь? — Я сама, — ответила Дженна. Ей хотелось сделать хоть что-то. Хоть что-то, чтобы не стоять здесь, как бесполезная кукла. Парень обмотал котелок тканью, чтобы Дженна не обожглась и подал ей. Она взяла котелок за ручки, чувствуя, как нагретый металл жжёт даже через ткань. Сделала шаг и тут же поскользнулась. Подошва туфельки скользнула по мокрой траве, и она едва удержала равновесие, не расплескав воду. Грег подхватил её под локоть. — Осторожно, миледи. Здесь скользко. Дженна кивнула, перевела дух и тут только заметила, что в туфельках хлюпает грязь. Она чувствовала, как холод поднимается от ступней, как сырость пробирается под юбки, липнет к ногам. Ещё утром она переживала, что платье слишком нежное для такого дня. Теперь оно было тяжёлым, мокрым, испачканным грязью и, наверное, кровью — чьей-то кровью. Она посмотрела на полог палатки. Оттуда снова донёсся голос Меррика, ругань, чей-то бас, и, сглотнув, вошла. Дженна подошла ближе, неся горячую воду. Лионель лежал почти голый, только в тонких бриджах, и раны его были видны во всей красе. На левом предплечье, там, где вправили сустав, уже начинала распухать новая гематома. Глубокая рана на боку всё ещё сочилась кровью, но была грубо зашита. Под глазом наливался такой фингал, что второй глаз казался почти детским и беззащитным на его фоне. Её присутствия в палатке почти не заметили. Толстый в рясе мял какие-то травы в ступке, седой великан распоряжался, чтобы перенести кузена в шатёр Баратеонов, а Лионель, часто дыша, лежал, закрыв глаза. Дженна опустилась рядом с ним на колени, прямо на сырую солому, не заботясь о платье. Везде под ногами были разбросаны пропитанные кровью повязки и тряпицы. — Я могу чем-то помочь? — негромко спросила у сидящего ближе всех к Лионелю толстяка. — А? — он отвлёкся от ступки и посмотрел на неё, только теперь замечая. — Да, миледи… — он рассеянно заморгал, глядя на Лионеля. — Вот… я готовлю мазь для перевязок, она остановит кровь и ослабит боль… но надо убрать всю кровь… — он кивнул на стоящую рядом миску с губкой и розовой от крови водой. Дженна кивнула. Что ты тут делаешь…?! — шепнул внутренний голос, но руки сами потянулись к губке, промачивая её водой. — Лучше добавьте ещё это, — толстяк достал из-за пазухи бутылочку и подал ей. Она кивнула и вылила содержимое в миску, тотчас морщась от ударившего в нос неприятного запаха. В бутылочке явно было спиртное. Смочив в получившейся жидкости губку, она дрожащей рукой приблизилась к груди Лионеля. Там были мелкие, неглубокие порезы — не в пример кровоточащему боку и разбитой губе, — но он всё равно поморщился от её прикосновения, пробурчав: — Да оставь меня в покое, Меррик блять… — он приоткрыл здоровый глаз и тут же заметил испуганную Дженну. Она смотрела на него, готовая вот-вот расплакаться. Какая глупость — все эти турниры, мечи, копья, булавы, луки, щиты и кольчуги. Ну зачем в этом участвовать? Зачем? — Надо, мой друг, надо… — ответил за Дженну Меррик, закончив с мазью и начиная распределять её по перевязочной ткани. — Это… просто ужасно, — только и смогла выдавить Дженна. Лионель продолжал смотреть на неё с долей удивления и замешательства — оттого, что она всё ещё была здесь. — Лучше иди к брату… — наконец вымолвил он, но она перебила его, вновь смачивая губку: — Он и без меня справится. Не думаю, что у него даже царапина есть, — сказала она, на этот раз касаясь глубокой, саднящей, но уже зашитой раны на боку. Лионель вздрогнул, морщась, но не отводил взгляда, наблюдая за её движениями. — А я, значит, нет? — он, видимо, хотел изобразить самодовольство, но получилось жалко. Дженна не удостоила его ответом. У неё его и не было. — Как же я покину моего наречённого? — наконец, смывая последнюю кровь, произнесла она, чуть улыбнувшись, и перевела взгляд на его лицо. Его губы тут же сами дрогнули в улыбке. Меррик уже возился с мазью, накладывая её на свежие повязки, и бормотал себе под нос что-то про целебные травы и пьяниц, которые лезут под моргенштерны. — О, — выдохнул он. — Значит, у помолвки есть свои… преимущества. — Преимущества? — Она не удержалась, усмехнулась. И, обмакнув губку, потянулась на сей раз к разбитой скуле, вытирая с его лица грязь и кровь. — Молчал бы лучше… — сказала она. — С такими темпами ты и до свадьбы не доживёшь, — добавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в конце фраза всё равно вышла сдавленной. Она коснулась его закрытого левого глаза, утирая кровь и там. — Ну, — он помолчал, видимо, собираясь с силами, — тогда, может, отдашь свой долг сейчас? Она замерла. Губка застыла, и она чуть прищурилась. — Какой долг? Она совсем забыла. — Поцелуй, — сказал он, и разбитые губы тронула кривая, но знакомая усмешка. — За Тибольта. Помнишь? Мы договаривались. Дженна вздохнула, качая головой. До чего он… дурак, вот и всё. — Ты едва в сознании находишься и просишь поцелуя? — не скрывая улыбки, спросила она. — В сознании, — твёрдо сказал он. — В полном. Просто отдыхаю, — не без лишнего бахвальства добавил он. — Отдыхаешь, — повторила она, смачивая губку и возвращаясь к его лицу. — Ну, хорошо. Она провела влажной губкой по его губам, разбитым, запёкшимся, стирая кровь. Он не шипел, не дёргался. Только смотрел на неё, и когда её палец коснулся уголка губ, он вдруг лизнул его. — Эй! — она отдёрнула руку и другой чуть шлёпнула его по раненой груди. Он поморщился. «Вот же негодяй… даже полумёртвый пытается меня задеть,» - думала она, с прищуром глядя на Лионеля, который явно веселился от собственной выходки. На его разбитом лице, не смотря на боль и усталость, сияла такая самодовольная ухмылка, что ей захотелось снова шлёпнуть его по груди. Он лежал перед ней, весь в синяках, с выбитым плечом, зашитым боком и кровью, засохшей на виске, и при этом умудрялся смотреть на неё так, будто и не был ранен. И, что самое ужасное, она чувствовала, как уголки губ предательски ползут вверх, сдавая её с потрохами. И тут ей пришла идея. — Поцелуй, — напомнил ей Баратеон. Она вновь улыбнулась и, чуть помедлив, наклонилась к его лицу. Он тут же облизнул губы, приподнялся на здоровом локте, явно ожидая, что сейчас получит своё, — и в его единственном глазу уже плясали черти. Она же, выдержав паузу, скользнула губами по его лбу, оставив короткий, сухой, совершенно целомудренный поцелуй. Как мать целует больных детей. Как септа целует умирающих стариков. — Не считается, — выдохнул он, оседая обратно на соломе и недовольно глядя на неё. — Ты настоящий идиот, если решил, что я поцелую тебя в грязной палатке, в кругу твоих людей, — словно объясняя ребёнку прописные истины, промурлыкала Дженна. И, усмехнувшись, добавила: — Доживи до завтра — тогда и посмотрим. Она уже хотела отстраниться, но он перехватил её руку здоровой ладонью. — А завтра ты скажешь — до свадьбы, — прохрипел он, и в его единственном глазу мелькнуло что-то похожее на обиду. — Сказала же — доживи, — ответила она, не вырывая руки. — А там посмотрим. Может, и до свадьбы. Если опять что-нибудь не вытворишь. — Ланнистеры платят свои долги, — наклонил голову Лионель. — Забыла девиз своего дома? — «Услышь мой рев» — наш девиз, — парировала Дженна. — И ты услышишь мой, если не угомонишься. Перевязки готовы? — повернулась она к Меррику. Тот кивнул, и через мгновение к ним подошли пара человек из свиты Лионеля, помогая своему недовольному лорду, не получившему своего, сесть на соломе, чтобы перевязать его раны. — Учитесь терпению, — сказала Дженна, уже встав и наблюдая, как перевязывают его раны, а он недовольно морщится и смотрит на неё уцелевшим глазом. — Терпение — не моя сильная сторона, — пробурчал он, морщась от повязок. — Значит, вам есть чему поучиться, — она выпрямилась, чувствуя, как ноги затекли от долгого сидения. Вокруг были его люди. И он, кажется, совсем не собирался их стесняться. — Вы так отнекиваетесь от моих губ, будто они вам не нравятся, — сказал он, и здоровый детина, тот, что помогал перевязывать, переглянулся с оруженосцем, пряча ухмылку. Дженна поджала губы и уже открыла рот, чтобы ответить, но он продолжил, сделав задумчивое лицо — насколько позволяли ему синяки и ссадины: — Вы, кажется, их хвалили, миледи. И… как же там… вы говорили, что одного желания целоваться недостаточно, чтобы выйти замуж, так? От возмущения и стыда Дженна почувствовала, что краснеет. Она стояла посреди палатки, под взглядами его людей — этих здоровенных парней в помятой одежде, которые уже не скрывали улыбок, смеясь вместе со своим лордом. Молодой оруженосец Лионеля таращился на неё во все глаза, пока Лэйра не ткнула его локтем. Седой великан, поддерживающий Баратеона, усмехнулся в усы. Даже Меррик, толстый и явно пьяный, улыбался, заканчивая перевязывать своего господина. Лионель смотрел на неё. Единственный глаз его блестел, и она видела, как ему нравится то, что он видит. Её смущение, её злость, то, как она пытается взять себя в руки и не может. — Я… — начала она. — Что? — он приподнял бровь, и от этого жеста, такого привычного, но сейчас такого наглого на разбитом лице, она почувствовала, как в груди закипает злость. — Что вы хотели сказать, миледи? Он ждал. Его люди ждали. Вся палатка ждала, что она скажет. Дженна сжала губы. Она промолчала. Только смотрела на него — на этого раненого, полуслепого, перевязанного идиота, который сидел кое как на соломе и умудрялся её переигрывать. — Нечего сказать? — он улыбнулся, и улыбка вышла кривой, но такой довольной, что ей захотелось снова шлёпнуть его по груди. Вместо этого она развернулась и вышла из палатки, чувствуя, как его взгляд жжёт спину. — Миледи! — крикнул он ей вслед. — Вы так и не ответили! Она не обернулась. Только откинула полог и вышла, слыша, как за спиной взрывается смех — его, хриплый, срывающийся на кашель, и голоса его людей, которые уже не скрывали веселья. Дженна шла через лагерь, не разбирая дороги, чувствуя, как грязь чавкает под ногами, как тяжелые юбки облепляют ноги, как холодный ветер сушит щёки, всё ещё горящие от стыда и злости. И улыбалась. Несмотря на всё, она улыбалась. Потому что этот дурак с разбитым лицом, который только что при всех напомнил ей о её же словах, снова её переиграл. И ей, кажется, это начинало нравиться.

***

Она вышивала. За все эти безумные дни она и забыла, как любила это дело. А оно её успокаивало. Перебирать стежки, вышивать узоры, фигуры, линии, животных, цветы… Она могла вышить всё на свете. Даже рубаха в которой лежал около нее Тибольт — это была ее работа. Воротник рубахи брата был расшит львами, обвитыми плющом, а ветви плюща шли ниже, к плечам. Сейчас она вышивала для себя. Уже около полугода возилась с одной работой, которая никак не выходила. Вернее, была трудной. Лёгкая полупрозрачная сорочка — ткань привезли из-за Узкого моря, такая нежная, что работа была ювелирной и очень медленной. Она вышивала по низу маленьких львят, играющих между собой. Красивая работа. Сорочка получится идеальной… Тибольт, ворочаясь, наконец заметил её присутствие. С того момента, как его окружили на ристалище и отнесли в шатёр Ланнистеров, раздели и осмотрели, напоили маковым молоком, он периодически просыпался и вновь засыпал, пока его караулили тётя, леди Тарбек, а теперь и сама Дженна. По сравнению с Лионелем, подвернутая нога, кружащаяся голова и синяк от падения — казались мелочью. Но всё же он был её старшим братом — глупым, бестолковым, но любимым. Он пробормотал что-то невнятное, глядя на неё, и приподнялся на локтях, рассеянно оглядываясь. — Уже утро? — глухо произнёс Тибольт. Кроме факела, установленного позади Дженны, и пары зажжённых свечей, в палатке брата было темно. — Горят свечи, горит факел — нет, дорогой брат, сейчас ночь, — аккуратно откладывая нежную ткань, ответила Дженна и потянулась к настойке, которую следовало дать Тибольту, раз он проснулся. — Я не хочу, — поморщился брат, когда она поднесла к его губам лекарство. — Это не маковое молоко, успокойся, — настаивала Дженна. Он недоверчиво смотрел на неё. — Мейстер из Эшфорда настаивал, чтобы ты пил это, когда просыпаешься. Ты уже достаточно выпил макового молока, а это лишь восстановит твои мысли. Ты и так умом не блещешь, надо ли нам, чтобы ты стал ещё тупее? — она вновь поднесла склянку к его губам. Он поморщился, но выпил. Она села обратно в резное кресло. — Это кровь? — спросил Тибольт после недолгого молчания, и Дженна проследила за его взглядом, посмотрела на собственную юбку. Нежно-розовая ткань была испачкана грязью и кровью. Сегодня она не раз, не два бегала по полю — то к Лионелю, то к брату, а так же сидела на коленях подле Смеющегося Вихря. Конечно, юбки испачканы. — Да… лорду Баратеону досталось хуже, чем тебе, — кивнула она. — Ты была у него? — он чуть недовольно прищурился. — Он выжил? — Разумеется, выжил, — будто глупому ребёнку, объяснила Дженна. Тибольт упал обратно на подушки и уставился в потолок. Дженна взяла в руки вышивку, но не делала ни стежка. Смотрела на брата — на его бледное лицо, на синяк, расползшийся по скуле, на то, как он морщился, когда ворочался. Она хотела сказать ему что-то злое, напомнить, что он сам выбрал эту сторону, что Эйрион — мерзавец, что он мог бы лежать сейчас не с ушибом, а с пробитой головой. Но не сказала. Только поправила одеяло, сползшее с его плеча. Он ничего не сказал. Закрыл глаза, и она подумала, что он снова уснул. Но через минуту он все же заговорил: — А этот… Он… он, что тебе правда нравится? Дженна замерла. Хотела бы она и сама знать ответ на этот вопрос. — Он в каком то смысле спас меня, — сказала она. — Когда я не могла сама себя спасти. — Это не ответ. — Это мой ответ, — она подняла на него глаза. Он еще миг смотрел на нее недовольным взглядом. — Я хотел как лучше, — честно произнес он. Губы Дженны тронула легкая улыбка. — Я знаю, — не громко сказала она. Тибольт смотрел на неё долго, тяжело. В полумраке его лицо казалось старше, чем было, и она вдруг заметила, как он похож на отца. Он совсем взрослый… и когда они только успели повзрослеть… — Он тебя достоин? — спросил он. Дженна не знала, что ответить. Вспомнила, как Лионель лежал на соломе, весь в крови и грязи, и улыбался разбитыми губами. Как он назвал её своей невестой перед всем лагерем, даже не спросив. Как смотрел на неё в шатре и проявил благородство, даже не прикоснувшись к ней… — Не знаю, — честно ответила она. — Но он… он лучше Эйриона. — Лучше Эйриона, — повторил он. — Ну, это не великая похвала. — А мне казалось, он тебе нравится? Тибольт хмыкнул. Он не умел признавать поражения, так же, как и она. — Ладно. Всё уже решено, сбежавшую кобылу в стойло не вернёшь, лучше спи, — сказала она наконец. — Я выспался, — поморщился Тибольт, но, встретившись с суровым взглядом сестры, лишь кивнул, как мальчишка. — Хорошо, будь по-твоему. Голова всё ещё кругом… Он закрыл глаза, но она видела — не спит. Слишком тяжело дышал, слишком часто менял позу, пытаясь устроиться поудобнее. Дженна не торопила. Сидела в резном кресле, сжимая в руках вышивку, и смотрела, как лицо брата постепенно разглаживается, как уходит напряжение из плеч. Только когда дыхание его стало ровным и глубоким, она позволила себе выдохнуть. Тибольт спал. Она поправила одеяло, погладила по золотой макушке… Чтобы он не натворил — он ее брат. Хоть и глупейший из Ланнистеров. Она вновь взяла вышивку, зевнув. Скоро должна подойти тётя — сменить её на посту. «Права слова… с ним так возятся», — подумала Дженна, глядя на свою работу. Львята уже почти закончились — оставалось добавить несколько стежков, чтобы их шёрстка заиграла на свету. Она вышивала медленно, почти машинально, и мысли её текли так же неторопливо, без спешки. Дженна думала о том, как быстро переменилась её жизнь за эти несколько дней. Отец прав — матушка удивится, когда узнает все новости, особенно ту, что касается её и Баратеона. Она усмехнулась. Стоило благородной леди Сериссе Бракс впервые остаться дома, как Дженна помолвлена со вторым сыном, Тибольт участвовал в суде Семерых, Герольд лишился невинности, а их отец вывихнул ногу. Забавно… Она живо представила недовольное лицо матушки… Свеча оплывала, и Дженна поднесла её поближе, чтобы разглядеть последние стежки. Жёлтый, дрожащий свет ложился на тонкую ткань, и львята на ней почти оживали — казалось, ещё мгновение, и они заиграют, потянутся друг к другу, закружатся в вечной игре. Дженна смотрела на них и думала о том, что когда-нибудь, может быть, наденет эту сорочку для него. В Штормовом Пределе. В их спальне. И тогда он, наверное, снова скажет какую-нибудь глупость, и она снова покраснеет, и, может быть, наконец-то поцелует его. По-настоящему. Но эти мысли казались далёкими и туманными, как утренний туман над ристалищем. Она всё ещё не до конца верила, что уже помолвлена. Слишком быстро, слишком странно, слишком… неправильно. Так никто не просит руки, так никто не объявляет о помолвке. И всё же это случилось. И теперь, сидя в шатре брата, с иглой в руках, она чувствовала, как что-то внутри потихоньку успокаивается, укладывается, находит своё место. Может это и к лучшему? Она не знала. За стеной шатра послышались шаги, чей-то негромкий разговор. Дженна отложила вышивку, потянулась, разминая затекшую спину. Скоро придёт тётя — и она сможет наконец уснуть. Настоящим сном, без тревоги и ожидания.