Лев и Олень

Солнце палило надо лагерем будто нарочно. За рекой, у септы, хоронили принца Бейлора Таргариена — ветер доносил обрывки псалмов, тягучих и скорбных, а в лагере Ланнистеров сворачивали шатры, грузили телеги и орали друг на друга погонщики. Погода будто насмехалось над смертью наследника. Дженна щурилась, глядя на синеву неба, на котором не было и тучки, и думала о том, как нелепо умирают люди. Вчера — ты принц, который вышел на поле защищать межевого рыцаря, сегодня — поджаренный труп. Она узнала о смерти Бейлора, когда вернулась в замок от шатра, где ухаживала за Тибольтом. Суматоха тогда была страшная — слуги бегали, кто-то плакал, кто-то кричал, что король лишился лучшего сына, кто-то шептался, что это — проклятие Старых богов за кровасмешения и вина его брата… Дженна слушала вполуха. Принц Бейлор показался ей человеком умным и порядочным — насколько можно было судить по одному разговору и его поступку, когда он надел доспехи сына, чтобы стать на сторону чести. Но её больше волновала её собственная жизнь. Таргариенов было много, наплодились белые отпрыски древней Валирии хорошо, о вымирании не шло и речи. А ей предстояло теперь возвращаться домой к матери… Самый солнечный день палил в глаза, и ей приходилось щуриться, вглядываясь в недалеко стоящего отца, что разговаривал с Лионелем у последнего неразобранного шатра. Лорд Дамон опирался на трость, нога всё ещё болела, но он держался молодцом, поджарый, седой, с золотыми львами на камзоле и плаще с лисьим мехом. Лионель стоял напротив, опираясь на костыль, лицо всё ещё в синяках, но он был жив и, кажется, даже весел. Он что-то говорил, и отец кивал, и она видела, как лорд Дамон усмехнулся краем рта, а потом положил руку на плечо Баратеона — и тот даже не поморщился. Дженна стояла в стороне, наблюдая, и чувствовала себя торопливой маленькой, любопытный девочкой, жаждущей узнать, о чем это говорят эти два мужчины. Ещё она думала думала о том, что один из этих мужчин, с разбитым лицом с костылём в руке и упрямый, явно с наигранным «здоровым видом», станет её мужем. Верилось в это с трудом. Леди Ланнистер кусала губу. Позади была карета, из которой то и дело высовывалась чья-то любопытная голова. Там её ждали её компаньонки и леди Тарбек и Фарман. Всем было любопытно, о чем говорит Седой Лев со Смеющимся Вихрем… Наконец отец хлопнул Лионеля по здоровому плечу и зашагал к карете. Лионель двинулся следом — медленно, с костылём, но с таким видом, будто он ему нужен как венец с оленьими рогами, лишь для дополнения его образа. Подойдя, Дамон Ланнистер окинул взглядом карету — приоткрытую дверцу, за которой притихли женщины, — и заговорил негромко, но так, что каждое слово врезалось в утренний воздух: — Значит, так. Вчерашнее ваше представление теперь уже не отыграть назад, да и, признаться, я не жалею, что Эйриону Таргариену указали на его место. При всех указали. Но вы оба понимаете, — он перевёл взгляд с дочери на Лионеля, — что нынче не до смеха. Бейлор Таргариен мёртв, — Он мотнул головой в сторону реки, откуда доносилось пение. — Сторона его племянника проиграла, а этот племянник еще вдобавок унижен твоим отказом. Он смотрел прямиком на Дженну. Та понимающе кивнула. — Поэтому, как я и говорил лорду Баратеону, — он кивнул на рядом стоящего Лионеля, — Свадьбы сейчас не будет. Выждем полгода. Пусть все лорды увидят, что это не пьяная шутка, а честный договор. Хватит нам скандалов, — он тяжело вздохнул продолжив: — В общем… Свадьба — в Штормовом Пределе. С соблюдением всех приличий, какие только есть у странных Семерых. Лионель слушал, склонив голову, и при последних словах усмехнулся одними уголками губ. — Сколько бы золота вы ни привезли в Штормовой Предел, краше его не сделаете, — проговорил он, меланхолично улыбаясь. Дамон глянул на него в упор угрюмым взглядом. — Скажи-ка, Баратеон. На ком женаты твои братья? Лионель дёрнул бровью — той, что над здоровым глазом. — Старший — на дочери лорда Сванна. Младший — на сестре лорда Грандисон. А что? — А то, — Дамон говорил ровно, даже горделиво, — что Сванны и Грандисоны — штормовые дома, вассальные дому Баратеонов. А моя дочь, единственная дочь, дочь Хранителя Запада. У меня она одна. И свадьба будет ей под стать. Ланнистер и Баратеон. Такие свадьбы, считай, королевские и скупиться я не буду. Дженна чуть поджала губы, чтобы не улыбнуться. Сейчас она особенно гордилась своим отцом. Лионель выслушал, кивнул. Помолчал, перехватил костыль поудобнее. — Как скажете, милорд, — сказал он неторопливо. — Главное, не заставляйте лично украшать замок, — пошутил он. Дамон смерил его долгим взглядом. — Ладно. Всё, прощайтесь. Даю вам время, пока я дойду до головы обоза и поговорю с охраной. И без… — он посмотрел на Лионеля, — без глупостей, не забывайте, что вы всего лишь помолвлены на моей дочери, а не женаты. Он развернулся и зашагал прочь, оставля их у кореты наедине. За рекой еще пели септоны. Солнце слепило так, что хоть глаза выкалывай. Вокруг сновали люди Ланнистеров, собирая то, что осталось от алого шатра. Лионель проводил взглядом удаляющуюся спину Седого Льва, потом перевёл его на Дженну. Та стояла, прикусив губы, и смотрела на него в упор. — Небось думает, что ты успеешь передумать за полгода, — задумчиво проговорил он, кивая вслед уходящему Дамону Ланнистеру, пока золотая серьга в его ухе блестела в солнечном свете, и быстро закрыл костылем открытую дверь кареты от лишних ушей, что наверняка вовсю вслушивались в происходящее. Девушка улыбнулась. — Время для отказов прошло, — ответила Дженна, с любопытством рассматривая его. В этом взгляде сквозило что-то ещё — может, удивление, что он вообще стоит. «Упрямый как ишак,» — подумала она. Он повернул голову, посмотрел на неё, чуть покачал головой. — Турниры опьяняют как девиц, так и рыцарей, миледи. Вернувшись в величественные стены родного дома, вы ещё успеете пожалеть о принятом решении… Дженна прищурилась. — Пока мне кажется, что сожалеете вы, а не я. Смеющийся Вихрь хохотнул, покрепче опираясь на свой рогатый костыль. — Признаться, я и вправду не намерен был возвращаться домой женихом, — последнее слово он произнёс с усмешкой. — Но мне уж очень интересно, — он чуть наклонился в её сторону с весёлым азартом в глазах, — что вы прячете за бронёй юбок и подъюбников. — и подмигнул. Дженна скорчила недовольную гримасу, скрестив руки. — Не дуйся! — продолжил Баратеон. — Сегодня такой замечательный день! И турнир был отменный! В пекло, что он не закончился, зато был первый суд Семерых за последние сто пятьдесят лет! Ты не досталась драконьему выблядку и обещана хоть и не первому сыну, но тому, чьи губы тебе нравится целовать, — он опять издевался, и по его лицу было видно, что он ждёт не дождется её ответа. — Вижу, вам никак не даёт покоя эта моя фраза, — продолжая держать на лице гримасу чванливого недовольства, изрекла Ланнистер. — Ну… скажем… это несомненно было одним из самых ярких событий на турнире, — чуть наклонил голову Лионель, не стеснясненный приличаями, рассматривая ее недовольный вид. Дженна сглотнула. — Турниры опьяняют как девиц, так и рыцарей, милорд, — повторила она, передразнив его же слова. — Вернувшись в величественные стены родного дома, вы ещё успеете пожалеть о том, что вступились за меня в тот вечер. За полгода, полагаю, время развеет всю эту пьяную романтику, но помолвленным вы от этого быть не перестанете. Он смотрел на неё с задумчивым видом и доброй улыбкой, здоровой рукой поправил кудри, трепаемые легким ветерком. — Вы явно не были в Штормовом Пределе, миледи. Величественного там мало… — сказал он, чуть улыбнувшись. — И даже если я успею забыть ваш образ, что вряд ли. Вы без сомнения скрасите мою жизнь среди этих толстых мокрых стен! — закончил Лионел, усмехнувшись. — Вы хотите сказать, что я стану вашим развлечением? — Дженна подняла одну бровь. Она смотрела на него и думала о том, как забавны и глупы все эти мужчины… Её брат, пролежавший в грязи всю бойню и отделавшийся вывихнутой лодыжкой и головокружением, сегодня утром предполагал возможность присоединиться к дамам в карете, но после насмешки от братьев Тарбек, все же взгромоздился на своего белого скакуна. А этот идиот перед ней, еще вчера лежащий на охапке сена с дырой в боку, выбитым плечом и россыпью ушибов по всему телу и лицу, с разбитой губой и покалеченным лицом, — стоял перед ней и скалился, всем видом показывая свою бодрость. — Развлечением? — Лионель притворно задумался. В его янтарных глазах заплясали знакомые чертята. — О да, дома часто бывает скучно… В перерывах между охотой и пиром мы точно найдём, чем заняться. Она чуть ткнула его в грудь. — Ау… — он поморщился, но поморщился с улыбкой. — Больно же. — Вот именно из-за таких ваших неблагоразумных выходок, — произнесла она наставительно, — отец и повелел отложить свадьбу. И вообще, почему вы стоите? Не правильнее ли было бы отдыхать? — Будущая леди Баратеон заботится о моём здравии? — Он изогнул бровь так нахально, что у неё внутри всё возапило. — Лишь о том, чтобы вы не скончались до нашей свадьбы. Второй мёртвый жених обречёт меня на прозвище Проклятой Невесты. — О… будьте уверены, миледи, — он подался вперёд, опираясь на костыль, и оказался совсем близко, — я доживу до нашей первой брачной ночи. Глаза его сверкали в утреннем солнце. — Лионель! Щёки её вспыхнули мгновенно. — Что? — он изогнул бровь. — Я просто констатирую факт. — Вы… вы намекаете на неприличное… — Я намекаю на то, что после свадьбы вы станете моей женой. А жёны, как известно, спят с мужьями. — Он ухмыльнулся криво разбитой губой. — Или вы думали, я вас в башне запру и буду приходить только чтобы исполнить священный супружеский долг? Он явно наслаждался её смущением — довольно, с прищуром, наблюдая, как краснеют не только щёки, но и уши, шея, и даже грудь, шумно поднимающаяся в такт ее дыханию. — Во имя Семерых, в дозволенные ночные часы, — продолжил он, меняя голос на гнусавый септонский, — чтобы оставить в вас семя и порадовать матушку новым оленёночком?! Она заморгала, не веря своим ушам. — Я… вы хотя бы приличий ради могли бы… — Нахуй приличия! — перебил он. — Они тесные. И очень уж жмут. — Взгляд его скользнул вниз, к её открытому декольте, и обратно, к лицу. — Словно корсеты. Скрывают всё самое интересное. — Вы невозможны, — выдохнула она, мотая головой. — Это мы уже выяснили. — Он чуть склонил голову. — А вы, Дженна, краснеете так, что я начинаю думать: а что, если сбежать с вами прямо сейчас? Повенчаться в ближайшей септе, под икание пьяного септона? Без корсетов, без приличий, без ожидания… Она фыркнула. «Вот же глупость. Тоже мне — романтика простолюдинов.». Нет уж, если она наконец решилась на брак, то всё будет чин по чину. Как отец говорил — с учетом всех правил, что есть у Семерых, к чему ее всю жизнь готовила мать. Чтобы хотя бы на день поверить, что она выходит за первого сына, а не за второго… — Ага. Да не в жизнь. Он хохотнул — громко, открыто, запрокинув голову, и костыль под ним жалобно скрипнул. — А я и забыл, что беру в жёны львицу из Утёса, — улыбнулся он, отсмеявшись. — Полагаю, наряд уже давно готов? Она прищурилась. — Вы опять смеётесь надо мной. Не отвечать же, что с десяти лет она знала, в каком платье выйдет в септу. — Нет. Просто хочу представить, что именно мне придётся с вас срывать. — Лионель облизнул разбитую губу; он вновь без смущения и без капли благородства осмотрел её — от ключиц до талии, от талии до того места, где под тканью угадывались бёдра. Потом сглотнул, дёрнул кадыком и помотал головой, возвращаясь к её лицу. — Пекло, Дженна… полгода. — Лионель!!! — Что? — он даже не моргнул. — Я уже ваш жених. Она вновь толкнула его в грудь. Не сильно, скорее по-детски, ладонями в синюю, расшитую узорами рубаху, в тугие бинты под ней. Отчего он заулыбался ещё шире, глядя ей в глаза с такой дурацкой, почти нежной улыбкой, что у неё внутри что-то пискнуло. Какой же он… оленёнок? Нет. Оленёнок — это про молодых, про нежных. А он — старый, битый, с сединой в чёрных кудрях и с этой наглой физиономией. Но улыбка… улыбка у него была как у мальчишки, который только что стянул пирожок с кухни. Она моргнула, а он, воспользовавшись передышкой в разговоре, уже наклонился и быстро, коротко, чмокнул её в губы и тут же отстранился, довольно скалясь. — Прекратите! — прошипела она, округлив глаза и озираясь по сторонам. Вокруг сновали люди отца — грузчики, стражники, конюхи. Кто-то уже косился в их сторону с ухмылками. — Почему? — он притворно нахмурился. — Мы уже помолвлены. И вы, помнится, по уши должны мне ваши губы за спасение брата. Опять он про это… — Я помню про свои долги! — шикнула она. — Но не здесь и не так! — добавила девушка, глядя, как мимо проходит оруженосец лорда Фармана, с любопытством глядя на них. Вокруг и вправду было не так уж и много людей… все в основном были спереди, там, куда ушел ее отец, но все же кто-то то и дело проходил мимо их кареты, поглядывая на дочь их лорда и прославленного рыцаря. — А как? И где? Следующего раза не представится с полгода… — он склонил голову, разглядывая её с новым интересом, сережка в ухе подрагивала. — «Не так», — повторил он её слова, улыбнувшись. — Может так? Она задохнулась от возмущения. И не успела возразить, как он вновь прильнул к её губам — но уже не чмокнул, а поцеловал по-настоящему, отчего она пошатнулась от неожиданности, уперевшись спиной в карету. И низ живота снова отозвался странным тягостным ощущением — будто там, в самой глубине, натянулась тугая пружина. Он целовал её недолго — может, пару ударов сердца, — но за эти мгновения она успела забыть, как дышать. Его губы — тёплые, шершавые, с привкусом крови — двигались по её губам нагло, уверенно, будто это был их сотый поцелуй, а не второй… И когда он отстранился, она стояла, вцепившись в его рубаху, и не могла разжать пальцы. Да, целоваться он и впрямь умел. — Вот так, — выдохнул он ей в лицо. Хрипло, тяжело, но явно довольно. — Леди Фарман… и леди Тарбек… — у нее перехватило дыхание. — Они в карете, они всё слышат… — В пекло леди. — Компаньонки тоже… — В пекло компаньонок. — Отцовские люди… — не договорила она, повернув голову в бок, оглядываясь по сторонам. — В пекло и их, — прошипел он, повернув её отвернувшееся личико обратно к себе. Дженна машинально прикусила губу, глядя, с какой новой жадностью в янтарных глазах он на нее смотрит. — Семеро, перестань их кусать! Она замерла, не понимая, хлопая ресницами. — Что? — Губы… — выдохнул он почти зло. — Они мне ещё пригодятся. Для поцелуев. Для… — Он замолчал, сглотнул, и взгляд его стал совсем тёмным. — Для другого. Ты даже не знаешь, для чего ещё могут пригодиться губы, — он даже чуть поморщился. Она моргнула и впрямь не понимая, но от его тона по спине пробежали мурашки. Он поднял руку с её подбородка к губам и большим пальцем провёл по её нижней губе, задумчиво глядя на неё. Больше не похожий на оленёнка. — Не смей их кусать, — выдохнул он, сглотнул и сухо поцеловал её в щёку. Она зажмурилась… он был слишком близко. И она не могла вымолвить ни слова. Лионель уткнулся носом ей в плечо, и от его веса ей совсем пришлось облокотиться на резную стенку кареты. Дженна чуть улыбнулась. Взрослый рыцарь, чуть ли не в два раза старше её самой, уткнулся ей в плечо словно ребёнок в мамину юбку. — Полгода… — промычал он угрюмо и протяжно в плечо, щекоча её своей бородой. Её улыбка стала шире. Он не видел её лица, и ей не приходилось скрывать милую улыбку. — Я же говорила, что вам стоит поучиться терпению, — она чуть похлопала его по плечу, благо то, что было ближе к ней, было здоровым. С её плеча донеслось нечленораздельное мычание. Дженна даже тихонько хихикнула. Его торопливость и вольное поведение — неподобающее, глупое, но явно искреннее — смешили её. Свободной от костыля рукой он дотронулся до её талии и, меняя положение головы, притянул к себе, обнимая. Она невольно, поначалу держала руки чуть сверху, но, оглядевшись и не заметив слишком уж лишних близстоящих глаз, тоже обняла его. И тут же почувствовала. Он прижимал её к себе вплотную — он выше, она ниже, его голова уткнулась в её плечо… Но что это? Она знала, что у мужчин есть… но никогда не думала об «этом» и о том, что «это» может упираться в её живот, чуть выше пояса, даже сквозь бриджи, даже средь бела дня, даже у кареты, в которой сидят и всё подслушивают компаньонки и леди. Улыбка, вызванная его глупостью, тут же сошла на нет. Она замерла. Это… это было оно? То, о чём шушукались глупые девицы? То, что она представляла себе смутно, как что-то далёкое и неважное? Гораздо менее важное, чем поцелуи и ласки… это было здесь. Сейчас. Вжималось в неё через слои ткани. Поцелуи, ласки, его рука на её талии — всё это была нежная сказка, от которой кружилась голова. А это… это была реальность. Грубая, телесная, пугающая. Она моргнула, хотела высвободиться из его объятий, но поняла, что прижата спиной к карете. Когда она убрала ручки с его спины, мелькнула паническая мысль. — «И что теперь делать?». — Лионель, — выдохнула она. — М? — промычал он ей в плечо, не поднимая головы. Его дыхание щекотало шею, и от этого мурашки бежали по спине, но она не могла думать о мурашках. Она толкнула его. Слабо, неуверенно. — Пусти. Он поднял голову. Посмотрел на неё. В его глазах ещё стояла теплота, дурацкая нежность, даже побитым он выглядел милым, но сейчас это уже не волновало ее. Дженну скорее больше тревожило то, чем он упирался ей в живот, и что он явно не замечает этого. — Что? — он улыбался — довольно, расслабленно и потянулся было опять к ее губам, но она отвернула голову в бок и вместо губ ему досталась щека. Он усмехнулся и чмокнул ее, колясь усами. — От тебя чудесно пахнет, тебе говорили? — добавил он, по доброму улыбаясь и несводя с нее глаз. — Отойди…— тихо сказала она, не в состоянии ни на чем сконцентрировать внимания, кроме того, что давило ей в живот. Лионель чуть прищурился, явно не понимая. — Ты боишься меня или, что нас увидят? — спросил он, щурясь. Дженна повернула к нему голову. Его большой нос почти касался ее лица. Он был слишком близко. Слишком… — Я… — выдохнула она, не зная как сказать. Леди не говорят такие слова… — Да что опять не так? Она опять не ответила. И тут её взгляд сам, без её воли скользнул вниз. Между ними. Туда, где его тело прижималось к её телу. Туда, где она всё ещё чувствовала его давление. Она тут же посмотрела обратно ему в лицо. Но было поздно. Он проследил за её взглядом. Замер. Его глаза расширились. И она увидела, как до него дошло. — О, — сказал он. — Блядь. Он отодвинулся. Резко, она тут же выдохнула. Костыль под ним качнулся, и он чуть не потерял равновесие — схватился за край кареты, удержался. Она хлопала ресницами, ощущая себя наиглупейшей из девиц, что вдруг поняла, что кроме красивого платья, пышного пира и поцелуев, наступает первая ночь… Она, разумеется, знала, что к чему. Леди-мать позаботилась об этом, но когда его мужское естество упиралось в её живот… это было страшно и волнительно. Секунду они смотрели друг на друга. Он побитый, но улыбающийся с глазами, в которых плескалось что-то среднее между наглостью и смехом. Она, всё ещё прижатая к карете, с горящими щеками и припухшими от его поцелуев губами, с постоянно шумно поднимающейся и опускающейся грудью. — Прости, — сказал он, качнув курчавой головой. — Я правда не… Честное слово, — добавил он, улыбнувшись. Дженне показалось, что он сдерживается, чтобы не рассмеяться. — От твоего запаха мой приятель решил лично поздороваться! — добавил Лионель, и Дженне было уж точно стало понятно — да, он сейчас разорозиться смехом, пока она сгорает от стыда. — Приятель?! — переспросила она. Голос её прозвучал выше, чем обычно, и она чувствовала, что снова начинает злиться. Баратеон не ответил. Он смотрел на неё, и его единственный здоровый глаз сиял таким довольным, наглым блеском, что ей захотелось снова его ударить. — Ну, — сказал он наконец, — не переживай так. Через полгода я вас официально познакомлю. Дженна еще миг поджимала губы, с яростью глядя на этого невоспитанного болвана, и миг она повернулась, потянувшись к ручке кареты. — Эй! — весело тут же изрек из себя Лионель, уперев о дверь свой костыль и не давая ей открыть ее. — Ладно, ладно перегнул, — чуть рассмеялся он. Дженна недовольно возорилась на него. Он вздохнул, провёл рукой по лицу, задел ссадину на скуле и поморщился. — Ладно. Давай так. Я извиняюсь за то, что ты это заметила. За то, что тебе неловко. И за то, что переборщил… Но не за то, что это случилось. По рукам? Она повела головой, не соглашаясь и не отрицая. Дженна молчала. Смотрела на него, гордо приподняв голову, всё ещё красная, всё ещё злая. Но все же умиленная его взбалмашным видом, и что он вообще стоит на ногах и даже способен ее так целовать… — Молчание — знак согласия? — Спросил Лионель, и, не дожидаясь ответа, убрал костыль от дверцы. — В Штормовом Пределе совсем не учат манерам? — вопросом на вопрос ответила Дженна. — Отчего же учат, — усмехнулся он, поправляя костыль. — Только не все им следуют. Особенно, когда рядом столь очаровательная особа… — он вновь облапал ее взглядом. — Особенно, когда у этой особы столь мягкие губы, что хочется их поцеловать снова. И снова. — Только посмей! — пригрозила Дженна, на миг подумав, что он вновь полезет к ней с поцелуями. — Не посмею, — он поднял здоровую руку в примирительном жесте. — Приберегу силы для нашей первой ночи, — он опять оскалился в ухмылочке. — А то я, между прочим, раненый. Дженна, не выдержав, фыркнула, и его улыбочка стала шире. Где-то впереди рявкнул голос — приказал всем взбираться на повозки и седлать лошадей. Лагерь Ланнистеров исчез. Шатры лежали свёрнутыми на телегах, костры залиты, и только чёрные круги на земле да примятая трава напоминали о том, что здесь ещё утром кипела жизнь. Телеги выстроились в длинную вереницу, лошади перебирали ногами, стражники уже сидели в сёдлах, слуги замерли на своих местах. Всё было готово. Оставалось только ждать команды. К карете, у которой стояла Дженна, подошёл кучер — краснолицый, в алой с золотом ливрее Ланнистеров — и, усмехнувшись, забрался на козлы. Поправил шапку, дёрнул вожжи для порядка, крякнул. — Миледи, — сказал он, весело улыбаясь и поглядывая то на Лионеля, то на свою госпожу, — пора. Сейчас тронемся. Поспешите. Они оба повернули головы на его голос. — Он прав, — сказал Лионель, вновь посмотрев на Дженну. Девушка мигом взглянула на него и вдруг — сама не понимая зачем — поймала себя на мысли, что прощаться ей не хочется. Она бы с удовольствием ещё позлилась на него и поспорила, но только не прощаться. Он тем временем, не теряя драгоценного времени, снова шагнул к ней, нашёл её руку и, глядя исключительно в её глаза, поднёс к своим губам, оставив поцелуй на тыльной стороне. — Как настоящий рыцарь, — чуть приподняла уголки губ Дженна, наблюдая, как он выпрямляется на костыле, но всё ещё не отпускает её руку. — Даже не стали облизывать мои пальцы. Что это с вами? — не могла всё-таки удержаться девушка. Он весело усмехнулся, не сводя с неё взгляда. — Хватит дразниться, котёнок, — сказал он. — А то схвачу тебя и унесу в ближайшую септу, сделав тебя женой сегодня же. — Мой отец четвертует вас за это, — ответила она, но в голосе не было злости. Он опять усмехнулся, чуть сильнее сжал её руку, отпустил и поправил кудрявые буйные волосы. — Ладно… хватит царапаться, — сказал он. — Чем скорее попрощаемся, тем быстрее встретимся вновь. До встречи, миледи, — он чуть наклонился, насколько позволял ему костыль. — До встречи, сир, — кивнула ему Дженна, открыла дверцу кареты и шагнула внутрь. Дверца захлопнулась. Внутри уже пахло густым запахом духов, но ей не было так противно от этого. Леди Фарман, сидящая напротив, смотрела на неё, едва сдерживая улыбку; леди Тарбек — с некоторым недовольством; вдова уже храпела в углу кареты; а Лури с любопытством и робостью посматривала на неё. Дженна села на своё место, поправила юбки, и карета тронулась. Её должен был бы одолевать стыд за всё, что произошло, но почему-то его не было. Она подняла голову, встретившись взглядом с леди Фарман и леди Тарбек. — Вам есть что сказать? — чуть приподняла брови девушка. — Леди не следует… — начала было недовольная леди Тарбек, но Дженна перебила её на полуслове. — Леди не следует подглядывать и подслушивать, особенно в таком возрасте, как вашем. — Леди Тарбек тут же поджала губы. А леди Фарман наконец улыбнулась. — Вы будете чудной парой! — произнесла тётушка. Губы Дженны чуть дрогнули, но она не улыбнулась. — Милая Гретта, — она положила руку на руки леди Тарбек и посмотрела на неё. — Ты явно забыла, как быть молодой. Леди Тарбек хотела что-то возразить, но только неодобрительно фыркнула и отвернулась к окну. Стук колёс заполнил тишину. Дженна откинулась на подушки, чувствуя, как вместе с толчками уходит напряжение. Леди Фарман не отставала, подалась вперёд, понизив голос, чтобы не разбудить вдову: — Костыль не упал? — заговорщиски весело спросила она. — Не упал, — улыбнулась Дженна.

***

Лагерь Баратеонов стоял на краю поля, последний из всех. Остальные давно свернули шатры и укатили, а здесь ещё копошились люди — двое грузили ящики в телегу, третий возился с упряжью, кто-то тушил костёр. Жёлтые знамёна с чёрным коронованым оленем уже сняли с шестов и свернули, но ветер всё ещё трепал края, свисавшие с телеги. Лионель ковылял к своим, опираясь на костыль, и каждый шаг отдавался тупой болью в левом боку. Меррик заштопал его наспех, но рана ныла, плечо выло, а нога подкашивалась после каждого пятого шага. Перед золотой девочкой и ее папашей он еще притворялся, что в здравии, но тут можно было и попроклинать Семерых почем зря. Он чертыхнулся, перехватил костыль поудобнее и заковылял дальше, чувствуя взгляды тех, кто уже ждал его. — О, вот и Флориан! — улыбнулся красавец Сид Сванн, едва Лионель приблизился ближе. — Как ваша Джонквиль, — губы его расползлись в красивой улыбке под завитыми чёрными усами. Он был уже верхом на своей гнедой кобыле и выглядел отменно в черно-белом камзоле, с ухмылкой глядя на Лионеля. — Заткнись, Сванн, — буркнул Баратеон, подзывая оруженосца, что уже вел в его сторону его коня. — Скажи лучше… — он огляделся. Ища взглядом межевого рыцаря. — Коротышка рыцарь не приходил? Ещё перед визитом к Ланнистерам он навестил Дункана, предложив тому место в Штормовом Пределе — щедрое предложение, особенно для недоученного межевого рыцаря. — Нет, а должен был? — спросил кузен Родж, тоже уже сидевший на лошадке подле Сванна. — Да… — задумчиво глядя, как седлают неподалёку своих коней Том Баклер и оба Хасти, а поварёнок Дерак укладывает в телегу провиант, ответил Лионель. «Неужели мальчишка променял его щедрое предложение на жизнь межевого рыцаря?» — подумал Смеющийся Вихрь, одновременно злясь и восхищаясь решением сира Дункана. Да… предстоящие полгода дома и вправду будут скучными. — Ладно, проехали, — мотнул головой Баратеон, не без помощи оруженосца забираясь на лошадь, кряхтя и морщась от боли из-за бедра и дырки в боку. Дорога до дома обещала быть «приятной». Он устроился в седле, поправил перевязанную руку, перехватил поводья и оглядел свой лагерь. Телеги стояли нагруженные, люди сидели по местам, костры дымили потухающе. Всё было готово. — Всё собрали? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Мой шлем не забыли как в прошлый раз? — Вроде все, — ответил Том Баклер, уже успевший подъехать к приятелям. — А ты уверен? — спросил Сид Сванн, подкручивая ус. — Может, мы забыли что-то? Платок там, ленту, фонарь со львами… все забрали? — Он с веселой ухмылкой посмотрел на Лионеля. — Заткнись, Сванн, — буркнул Баратеон, но в голосе не было злости. — Поехали уже. Лорд Морриген хохотнул: — Не смущайте нашего женишка! Это его первая помолвка! — Если я хожу с костылем, это не значит, что я не способен надрать тебе зад, Родж! — отрезал Лионель, поправляя поводья. — Стесняешься своей помолвки словно девица! — смеясь, заметил один из Хасти. Лионель поморщился, пересаживаясь в седле. Он прекрасно понимал, что на их месте издевался бы над собой точно так же. Всю свою холостяцкую жизнь он только и делал, что кичился, что никогда не будет окольцован, как старший брат, и не женится по глупости, как младший. А что теперь? В желании спасти девицу от дракона, подписался на утрату собственной свободы. Так что насмешки приятелей — это ещё цветочки. Вот младшего брата он пока не встретил. Тот точно не отстанет от него с издевательствами до самой свадьбы. Гоуэну было за что мстить: Лионель подкалывал его всю жизнь за ранний брак, за пятерых детей, сводящих того с ума… за первое утро после брачной ночи… помнится, он пришёл к ним в спальню, разбудил его и начал смеяться. Да, его младший брат не отвянет от него до самой свадьбы… а может и дальше… — Кстати ты должен мне пятьдесят золотых, — вспомнил Родж, улыбаясь. Когда кони двинулись с места вместе с тележками каретами и повозками. — С чего это? — поморщился Лионель, воззрившись на него. — На свадьбе брата ты поклялся, что никогда не женишься, так что ты проспорил, кузен! — хохотнул своим басом Родж. Лионель поморщился, вспоминая и отворачиваясь от лорда Морригена. — Да помню… было такое, — недовольно признал он. Его младший брат женился тогда на девице из дома Грандисонов, которую их матушка подобрала для Лионеля. Но они не поладили почти сразу и не ладили до сих пор. А вот младшему брату девица пришлась по душе, и хоть он был моложе, брак состоялся. — Думается мне, наш лорд отдаст все свои долги, — сказал Сванн. — Седой Лев, полагаю, не будет скупится на приданое для своей единственной дочери. — Я беру её в жёны не из-за золота Ланнистеров, — поморщился Лионель. Он ни разу не думал об этом. — А из-за чего тогда? — басом спросил кузен, косясь на него. Приятели улыбались, но в их взглядах было любопытство. Им и вправду было интересно: почему их прославленный лорд, старый холостяк, вдруг решился на брак? А он и сам не знал, что им ответить. Правда? Правда была в том, что в тот миг, когда он понял, что натворил Эйрион в шатре Ланнистеров, он сразу сообразил — это он виноват. Он же сам ляпнул принцу, что наедине она откажет. Вот выблядок и воспользовался. Явился к её отцу, при всех и сделал предложение, от которого она не могла отказаться. А Лионелю оставалось только назвать своё имя. Потому что, выходит, это он своим длинным языком подставил её под этот удар. — Только не говори, что из-за славных титичек и милой мордашки! — фыркнул Том Баклер. Лионель посмотрел на него тяжелым взглядом, перевел его на остальных — все ждали. Ухмылялись, конечно, но ждали, что он скажет. — Нет, думаю не из-за этого, — произнес наконец Родж, качнув головой и привлекая этим внимание компании. — Ланнистерша и впрямь хорошенькая, но красивых девиц вокруг него всегда было пруд пруди… — Ты намекаешь, что наш лорд влюбился? — присвистнул Сванн, и приятели рассмеялись, пока Лионель недовольно смотрел, то на одного, то на другого. — Заткнитесь, — отмахнулся он, еще немного поспорил с ними, пока они медленно и верно покидали опустевший лагерь, который еще вчера бурлил жизнью и шумом. Его отряд тянулся по разбитой дороге. Телеги скрипели, кто-то впереди горланил песню, кажется это был Меррик, лежащий в телеге с сеном для лошадей, но Лионель не слушал. Он ехал чуть в стороне и смотрел на Эшфорд, с каждым мигом отдаляющийся от них все дальше и дальше. Он до сих пор не до конца верил, что это случилось. Ещё пару дней назад он был свободным человеком, скажи ему тогда, что девчонка Седого Льва, зашедшая в его шатер «официально поприветствовать его от дома Ланнистеров», будет через пару дней считаться его нареченной, он расхотался бы, глядя этому человеку в глаза. Дженна. Он повторил её имя про себя, и где-то в груди шевельнулось что-то — не то тепло, не то зуд. Леди Дженна Ланнистер из Утёса Кастерли, дочь Дамона Ланнистера, Хранителя Запада. Чванливая, гордая, местами невыносимая, холодная, как ланнистерское золото, девчонка. Таких он всегда терпеть не мог. Они смотрели на него сверху вниз, цедили слова сквозь зубы и думали, что они лучше него, потому что следуют глупым правилам и этикету. Но она хотела быть такой. И у неё иногда это получалось — особенно когда она поджимала губы и смотрела на него как на нашкодившего пса. Только вот он уже видел её настоящую. Видел, как она тряслась над ним в палатке. Видел, как её руки дрожали, когда она вытирала кровь. Видел, как она фыркнула и не сдержала улыбку. Настоящий львенок под маской леди. Кажется, он ещё повеселится. Сдирая с неё не только юбки, но и эту дурацкую маску ледяной леди, за которой она всё время прячется. Да… Это доставит ему не меньшее удовольствие, чем срывание юбок. А может, и больше. Потому что под маской — живая, вспыльчивая, смешная и плавящаяся от его губ девчонка. К тридцати пяти годам, он бы не смог назвать сколько у него было женщин. Он бы не смог сказать сколько у него было турниров, что там женщин… всю свою жизнь он только и делал, что веселился, побеждал, пил, играл, трахал. Ни скованные обязательствами и чувством долга. Дорнийки учили его, что страсть не терпит спешки. Морские жёны с Пайка — что грубость иногда бывает слаще любых ласк. Девицы из Пентоса, Мира и Тироша — что золото раздвигает любые ноги, стоит только пожелать. Его хотели, его обожали, он был Смеющимся Вихрем, и ему ничего не стоило получить любую женщину. А теперь… В нём поселился червячок сожаления. Он появился ещё в той палатке, когда он только ляпнул, что они помолвлены. Да уж… Но мысль, что кто-то другой мог бы обладать этими губами, трогать её волосы, прижимать к себе — не на шутку злила его. «Влюблён», — так пошутил Сванн. Лионель знал, что такое влюблённость. Это было просто и быстро. В кухарку, в жену управляющего, в сестру Рубалона, в миловидную веснушчатую шлюшку из Вороньего Гнезда. Ему мало кто отказывал, и это было приятно — первые пару месяцев. Простолюдинки не кичились своей невинностью как леди, а он всегда был с ними добр. Насколько вообще может быть добр человек, который привык брать, а не просить. Влюблён ли он в неё? Нет. Она смешила его, эта её живая натура, что пряталась под юбками чванливости и наигранной холодности. Но она ему нравилась. Да, отрицать это было глупо. И члену его тоже нравилась. Она была мягкой, чистой, невинной и при этом злющей, как вредная кошечка. И она сама в него не влюблена, он хорошо запомнил, как она кольнула его тогда, в шатре, своим честным «я вас не люблю». Что ж, он в неё тоже не влюблён. Зато им обоим нравится целоваться. «Значит, и остальное понравится», — усмехнулся Лионель. В конце концов, для брака этого не так уж и мало. Ветер шевелил его кудрявые волосы, серьга в ухе подрагивала в такт шагу его коня, а голова уже ныла от мыслей.

***

Дорога от Эшфорда до Утёса заняла больше двух недель. Сначала ехали быстро — отец торопился, хотя его нога всё ещё давала о себе знать, а Тибольт не упускал ни дня, чтобы пожаловаться на слабость, хотя Дженна — и все остальные — видели, что с ним всё в порядке. Потом, когда стало ясно, что ворон с новостями давно уже сидит на насесте в Утёсе, торопиться расхотелось. Лошадей больше не гнали, на ночёвки останавливались пораньше, а по утрам выезжали попозже. Как будто можно было отсрочить неизбежное. Каждый боялся того, что ждало их дома. Или — кого. Чем ближе подъезжали к Утёсу, тем тише становилось в их караване. Шутки смолкли. Лорд Дамон, который всю дорогу пытался шутить среди своих приятелей, замолчал первым. Тибольт теперь плелся где-то в середине отряда, пряча лицо под капюшоном, и совсем не спешил домой. Даже Герольд, болтливый с кузенами Фарманами, притих и только вздыхал, глядя на проплывающие мимо холмы. Ворон летит быстрее лошади. Дженна помнила это. Мать знала всё ещё до того, как они выехали из земель лорда Эшфорда. Знала про помолвку, про суд, про то, как Тибольт встал на сторону принца, про то, как Герольд впервые напился и лишился невинности, про то, как отец вывихнул ногу, потому что напился и упал. Знала всё. Леди Тарбек уж точно позаботилась сообщить все своей госпоже. И наверняка уже решила, кому что скажет и кому какое наказание приготовит. — Мать убьёт нас, — сказал Герольд, когда они остановились на последнем привале. Вдали, если присмотреться, уже виднелись башни Утёса. Солнце садилось, и золотые львы на шпилях горели в его лучах, отливая позолотой. — Не убьёт, — ответил Тибольт, не поворачивая головы. — Она заставит нас страдать. Это хуже, — он пригубил вина из своей фляги и сплюнул сквозь зубы. — Хватит, — сказал отец, подходя к детям, которые стояли втроём у края лагеря и задумчиво смотрели на родной дом. — Вы её кровь. Что бы она ни сказала — вы её дети! — А ты её муж, — напомнил Герольд. Отец промолчал. Вместо ответа выхватил у старшего сына флягу и отхлебнул из неё. Поморщился, вытер губы рукавом. — Вино дрянь, — сказал он. — Наше кончилось, — ответил Тибольт. — Может, её как-нибудь задобрить? — спросил тут Герольд. — Это как? — в один голос спросили Дженна и Тибольт. — Боюсь, никакие самоцветы не переменят её гнев на милость, — хмыкнул Дамон Ланнистер, вновь пригубив вино, хоть оно и было дрянным. — Боюсь, отец прав, — хмуро сказала Дженна, слишком хорошо зная собственную мать. — Первая пойдёшь ты, — сказал тут Тибольт, косясь на сестру. — С чего бы?! — тут же взорвалась Дженна. — Он прав, — вторил брату Герольд. Дженна посмотрела и на него — они почти никогда не соглашались друг с другом! — Она тебя больше любит! — тут же объяснил Тибольт. Дженна фыркнула. — Ты и вправду идиот, Тибольт. Женщина никого не любит больше, чем своего первенца, так что давай, я отдаю эту честь тебе, — скрестив руки на груди, произнесла девушка. — Ну спасибо! — хмыкнул он, качая головой. — Она права, — кивнул Хранитель Запада, протягивая бренное вино и глядя на стены своего замка. — Если уж на то пошло, то это вам, отец, стоит идти первым, вы как никак ее муж, — заметил Тибольт. Дамон Ланнистер тут же заморгал. Дженна, Герольд и Тибольт переглянулись, как в детстве, такой расклад событий подходил всем троим. — Так! — нарочито грозно произнёс Седой Лев, вручив фляжку старшему сыну. — Не учите меня, что делать! Я Хранитель Запада и сам решу, когда поговорить со своей женой! — Ты боишься маму не меньше нас, — пожал плечами Герольд. Все трое заулыбались, их отец насупился еще больше. — Ладно! Дай мне хотя бы до ворот доехать. А там… там будь, что будет, — продолжая изображение серьезного вида, отошел от них Дамон. — Да смилуются над нами боги, — произнёс, глядя ему в след, Герольд. Львята Седого Льва рассмеялись. На следующий день, проезжая по городу и въезжая в замок, было уже не так смешно. Возвращающегося с турнира хозяина встречал весь замок. Они въехали во внутренний двор. Слуги суетились, таскали вещи, кто-то помогал отцу спускаться с лошади. Среди встречающих, Дженна, вышедше из кареты, мать не заметила. — Дела плохи, — спешался вместе с Герольдом Тибольт, тоже ища в встречающих их лицах материнское. Дженна сглотнула. Это значило только одно, их леди мать в ярости. «Вот и хорошо…» подумала Дженна, «…пусть отец идёт и ему прощение, а после того, матушка не будет зла нас.» — Леди Серисса… — начал было отец, подходя к управляющему делами замка старичку. — Леди Хранительница ждёт вас в её покоях, — вместо управляющего ответила служанка матери. Дженна опять сглотнула. — Всех. По отдельности, — глядя то на Дамона, то на его детей, произнесла Мариэлла. Она была практически тенью матери. И Дженна не помнила жизни без неё. — Ясно… — лорд Дамон облизнул губы, косясь на мейстара Дикана. — Нам с сыновьями стоит показаться мейстеру… мы были ранены на турнире. Проводите леди Дженну к Леди Сериссе. «Предатели», тут же подумала Дженна, с яростью посмотрев на отца и услышав довольное хныканье со стороны рядом стоявшей леди Тарбек. Отец кивнул и, театрально опираясь на Тибольта, направился к крылу мейстера. На полпути он остановился, обернулся. За две недели ноги обоих уже были в полном порядке, Герольд вовсе был здоровее некуда. Но все трое сейчас театрально изображали тяжелые болезни. Дженна поджала губы, глядя на Мариэллу. Последняя чуть приподняла бровь. Мол: «вперед». Дженна, обречённо вдохнув и подобрав юбки, пошла за ней в сторону покоев матери. Коридоры как всегда шумели — в честь их возвращения должен был состояться пир, как для вернувшихся, так и для простолюдинов, так что шума в замке было достаточно. То и дело попадали знакомые лица, все с робкой улыбкой поглядывали на Дженну, точно она и забыла, она же теперь невеста… после стольких её отказов им теперь любопытно, как все произошло и что вообще происходило на турнире. Как только они подошли к дверям матери, знакомые стражники отворили перед ней дверь. — Всё настолько плохо? — Успела спросить Дженна, косясь на служанку матери. Мариэлла хмыкнула, пожав плечами: — Лучше вам поговорить наедине, — сказала она. — ваша леди-мать уже все знает, миледи. — Я знаю, что всё знает, — Дженна вздохнула. — Ладно. Спасибо. Она зашла в материнские покои, и двери за ее спиной закрылись. Покои леди Сериссы Бракс, Хранительницы Запада, были такими, как всегда. Красный бархат, золотая вышивка, тяжёлые гобелены на стенах с драгоценными камнями и золотыми нитями. Пол устилали толстые ковры, в которых утопали ноги. Воздух был густой пряный и приятный — никаких духов, ничего лишнего, что-то осеннее и медовое. Мать сидела в резном кресле с высокой спинкой. Нога за ногу, руки отстукивают ритм на подлокотниках кресла. Бронзовые волосы гладко зачёсаны назад и убраны в тяжёлый узел на затылке — ни одной выбившейся пряди. Платье тёмно-красное, с высоким воротом, закрывающим шею до подбородка. Лицо — острое, скуластое, с тонкими губами и глазами, которые смотрели так, будто видели насквозь. Ястреб. Настоящий ястреб, который зачем-то поселился в львином логове. — Матушка, — сказала Дженна, склонившись в реверансе. Леди Серисса подняла руку. Дженна замолчала. Мать встала. Медленно, плавно, ни одного лишнего движения. Подошла к дочери. Остановилась в двух шагах. Посмотрела на неё долгим взглядом — сверху вниз, хотя они были одного роста. Потом взяла Дженну за подбородок. Пальцы были холодными, сухими, с силой сжали, приподнимая лицо, но Дженна продолжала смотреть вниз. — Я дала тебе всё, — сказала леди Серисса. Голос её был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая сила, что Дженна невольно сглотнула. — Всю любовь, на которую была способна. Всю заботу. Всё воспитание. Я учила тебя говорить, держать спину, улыбаться, флиртовать, думать. Я одевала тебя в лучшие ткани, потакала твоему отцу, который решил дать тебе выбор, делала все, чтобы ты не вышла замуж как твоя тётка. Она сделала паузу. — А ты… ты опозорила меня. Ты опозорила наш дом. Ты будешь женой пьяного развратника, который тискал девок от Стены до Дорна. Женой второго сына без земель. Поздравляю, Дженна. Она отпустила её лицо, отвернулась и отошла к окну. Дженна стояла, чувствуя, как горят щёки. Она хотела сказать что-то, но не могла. Слова застряли в горле, как рыбная кость. Мать смотрела на Закатное море — серое, тяжёлое, под стать её настроению. — Я… я знаю, — заикаясь, начала Дженна. — И в полной мере осознаю, что он не лучшая партия для меня. Что я виновата. Что я подвела тебя. Но, — она облизала пересохшие от волнения губы, глядя в спину матери, — в выборе между ним и принцем — лучше он. Надолго повисла тишина. Леди Серисса продолжала рассматривать пейзаж за окном, пока Дженна молча склонила голову и закрыла глаза, ожидая своей участи. — Я читала в письмах, что он натворил… — наконец сказала леди Серисса, не оборачиваясь. — Неужели он настолько плох? Дженна сглотнула, раздумывая, рассказывать или нет. И решила, что расскажет. — Он изнасиловал Лури. Мать тут же обернулась. — Я застала их, когда возвращалась в свои покои. Не знаю, по своей воле она сделала это или против… — она не договорила, потому что мать уже была рядом, взяла её руки в свои и смотрела на неё взыскательным взглядом. — Ты точно не ошиблась? Дженна покачала головой, опустив взгляд на ковёр. — Боги милостивые… — проговорила леди Серисса. Отпустив руки дочери, она подошла к двери и стукнула в неё. Стражники тут же открыли. Она подозвала Мариэллу, прошептала ей что-то на ухо, вновь позволила закрыть дверь и снова осталась с дочерью наедине. Задумчиво повернула голову в сторону Дженны, которая продолжала стоять на месте, не смея ступить ни вправо, ни влево. Подошла к ней, снова взяла её руки в свои. — Ты правильно сделала, что сказала, — Дженна тут же подняла голову, наконец встретившись взглядом с материнским. — Я приказала Мариэлле приготовить для Лури лунный чай. Дженна знала, что это. — Дженна… — голос леди Сериссы стал тише, и она чуть сжала руки дочери. — Скажи… может, тебе тоже стоит приготовить этот чай? Щёки Дженны мигом вспыхнули, и опять опустила глаза в пол. Мать поняла всё без слов — и тут же притянула её к себе, обнимая. Леди Серисса не славилась нежностью. Поэтому объятия были достаточно скованными и неловкими; она легко похлопывала дочь по спине. — Я должна была спросить… до вашей помолвки ещё полгода… а леди Тарбек в письмах намекала на недозволительное поведение твоего жениха, — продолжала она уже спокойнее. — Я не… — Дженна робела и продолжала краснеть, пока мать поглаживала её по спине. — Он только целовал. Я знаю, что это тоже лишнее… но он… я… — Тш-ш-ш, — остановила её мать. — Я поняла. Смеющийся Шторм — он и есть Смеющийся Шторм. Каждое его слово — что-то недозволенное. Дженна кивнула. Мать прервала объятия, но продолжила смотреть на неё. — Штормовой Предел — не худшее место, — сказала леди Серисса. — Но лучше бы ты вышла замуж за наследника, а не за второго сына. — Я знаю, — кивнула Дженна. Леди Серисса отошла, села в кресло, жестом указала Дженне на стул напротив. — Помолвку не отменить. Только если он не доживет до нее, говорят в Королевской Гавани какая-то новая болезнь… но да пусть с ней. Боги сами решат как надо. Садись, — она тяжело вздохнула. — с тобой всё ясно, теперь расскажи о братьях и отце. И без утайки. Дженна села на стул, расправила юбки и вдруг почувствовала, как с плеч свалилась гора. Самое худшее она уже сказала. Самое страшное мать уже услышала. Остальное — братья, отец, их трусливые выходки и мелкие грехи — это уже не так страшно и унизительно. Это почти смешно. Она посмотрела на мать, на её ястребиное лицо, и позволила себе лёгкую, почти неуловимую улыбку. Ябедничать она любила.