Родство с Оверлордом

Похороны Аластора прошли тихо — без пышных речей и толп поклонников. Эвелина настояла на том, чтобы его похоронили рядом с матерью, под старым дубом на городском кладбище. Она стояла у могилы в чёрном платье, с вуалью, скрывающей лицо, и смотрела, как сырая земля засыпает гроб. В руках она сжимала серебряный хронометр — всё, что осталось от брата. Город гудел. После обнаружения тела начали прочёсывать лес за старой мельницей — и там, в глубине чащи, нашли заброшенный домик, о котором никто не знал. Хижина стояла в стороне от троп, почти незаметная среди деревьев. Когда полиция вскрыла дверь, внутри нашли следы жутких деяний: несколько свежих трупов, кости и черепа прошлых жертв, аккуратно сложенные в углу, инвентарь для ритуалов вуду — свечи, перья, странные символы на стенах, засушенные травы и корни. Слухи расползлись мгновенно. Люди шептались, что Аластор не просто убивал — он проводил какие‑то обряды. Что пропажи горожан были не случайны, а часть какого‑то тёмного замысла. Газеты пестрели заголовками: «Радио-демон: колдун в эфире», «Убийства в лесу: что скрывал кумир Нового Орлеана». Эвелина не могла в это поверить. Её брат… был монстром? Она отказывалась принимать это. Но факты были перед глазами — фотографии с места преступления, свидетельства охотников, слухи о том, что в последние годы в лесу пропадали люди. И всё это идеально совпадало с его задержками на работе. Однажды утром она проснулась от звука пианино. Лёгкие, почти невесомые шаги на лестнице — не тяжёлые, как у отца в те страшные дни, а знакомые, осторожные, как у Аластора, когда он не хотел её разбудить. Эвелина вскочила с постели и бросилась в гостиную. Инструмент стоял неподвижно. Клавиши не дрожали. В комнате никого не было. — Аластор? — прошептала она. Тишина. В тот же день она поймала себя на том, что накрывает на стол на троих. Ставит чашку для брата, раскладывает приборы. И только когда Томас осторожно коснулся её плеча, она осознала, что делает. — Эви, — мягко сказал он. — Ты опять? Она оцепенела, глядя на чашку. Руки задрожали. — Я… я не знаю, как это вышло. Томас отвёл взгляд. Он был добрым, искренним, но сейчас в его глазах читался страх. — Может, тебе стоит… отдохнуть? Побыть одной какое‑то время? — Ты хочешь уйти? — она почувствовала, как внутри всё сжимается. — Нет, нет, — он поспешно взял её за руку. — Просто… всё это слишком. Я не могу… Он не закончил фразу, но Эвелина поняла. Голоса стали появляться чаще. По ночам она слышала его шаги — лёгкие, почти танцующие, как будто он шёл по коридору, напевая одну из своих радиомелодий. Видела тень в дверном проёме — не угрожающую, а знакомую, почти ласковую. Однажды, глядя в зеркало, она увидела за своим плечом его отражение — брат стоял позади, улыбался той самой улыбкой, которая теперь пугала ее до дрожи. Эвелина начала разговаривать сама с собой. Сначала тихо, потом всё громче: — Ты не мог, Аластор. Ты любил меня. Ты защищал меня. Это ошибка, да? Ты сейчас выйдешь из‑за угла и скажешь, что это шутка. Глупая, жестокая шутка… но шутка же? Она ходила по дому, трогая его вещи. Пальто на вешалке всё ещё хранило запах его одеколона — цитрус и ваниль, как в детстве. Галстуки в шкафу были аккуратно сложены, как он любил. На столе лежал блокнот с набросками передач — ничего подозрительного, никаких записей о жертвах. Но это лишь усиливало ужас: значит, он был достаточно осторожен, чтобы скрывать правду даже от себя самого. Однажды Томас пришёл к ней с решительным видом. — Эви, я… я не могу так, — сказал он, избегая её взгляда. — Всё это слишком. Город говорит о тебе как о сестре убийцы. Меня уже спрашивают, как я могу быть с тобой. Я не хочу, чтобы это повлияло на мою карьеру, на наше будущее… — Ты бросаешь меня? — её голос дрогнул. — Не бросаю. Просто… нам нужно время. Раздельное время. Он ушёл, оставив её одну. Эвелина закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Слёзы катились по щекам, но она не замечала их. В голове звучали слова брата, что почему-то так сильно впечатались в память: «Без улыбки ты как будто голый». Но улыбаться не получалось. В очередную ночь она не смогла уснуть. Сидела у окна, смотрела на бледный диск в небе и вдруг отчётливо услышала голос: — Улыбайся чаще, сестрёнка. Эвелина резко обернулась. В кресле у камина сидел Аластор. Не призрак, не тень — живой, как прежде. В том самом пальто, с улыбкой, которая теперь казалась не тёплой, а холодной. — Ты не настоящий, — прошептала она. — Тебя нет. — А разве это важно? — он наклонился вперёд. — Я всегда буду рядом. В твоих воспоминаниях. В каждом звуке. В темноте за углом. — Уходи. — Или ты наконец признаешь правду? Я был монстром. Но ты всё равно меня любила. И будешь любить. Она закрыла уши руками. — Нет! — Да. Потому что я часть твоей жизни. Он исчез так же внезапно, как появился. Эвелина осталась одна, дрожащая, в слезах. Но в голове что-то щёлкнуло. На следующее утро она встала, приняла ванну, оделась. Собрала вещи Аластора в коробки. Всё, что могло иметь значение — его записи, письма, даже старые билеты в театр. Отнесла их в полицию. Следователь, пожилой мужчина с усталыми глазами, внимательно выслушал её, записал каждое слово. — Вы поступаете правильно, мисс Рэйн, — сказал он, когда она закончила. — Это поможет другим семьям найти ответы. — Но не мне, — тихо ответила она. — Мне уже никто не поможет. — Вы не виноваты в том, что сделал ваш брат. Вы — жертва не меньше тех, чьи имена мы нашли в лесу. Эвелина кивнула, но внутри всё кричало: «Виновата! Виновата, потому что любила его, потому что не видела правды, потому что улыбалась его улыбке, не замечая тени за ней». Она вернулась домой. Тишина давила на уши. Её взгляд упал на пианино, молчаливое и чужое. Эвелина подошла к нему, провела пальцами по лакированной поверхности. Вспомнила, как брат играл для неё, как учил нажимать на клавиши, как смеялся, когда она ошибалась. Эвелина села за инструмент. Руки дрожали, но она начала играть. Не его мелодии — свою. Медленную, грустную, полную боли и утраты. Но в последних аккордах, неожиданно для себя, она добавила что-то новое. Год прошёл в тумане безумия. Эвелина жила будто во сне — дни сливались в один бесконечный цикл: она бродила по дому, трогала вещи Аластора, разговаривала с его тенью, накрывала на стол на двоих, а потом сидела в тишине, уставившись в одну точку. Пианино стало её единственным собеседником. Она играла часами — то его мелодии, то бессвязные импровизации, то просто била по клавишам, пока пальцы не начинали болеть. Город давно забыл о ней. Театр уволил её за прогулы. Соседи перешёптывались за спиной, крестили лоб при виде её бледного лица в окне. Томас несколько раз пытался прийти, но она не открывала дверь. — Уйди, — шептала она, прижавшись к двери изнутри. — Я не та, кого ты любил. Я — сестра убийцы. Она перестала есть, почти не спала. Зеркало отражало незнакомку с запавшими глазами и спутанными волосами. Но иногда, в отблеске стекла, она видела его — Аластора, стоящего позади. Он улыбался. — Ты же знаешь, что это единственный выход, — шептал он. — Ты не сможешь жить с этим. Ты не сможешь забыть. — Замолчи, — отвечала она, но голос дрожал. — Я пытаюсь. — Нет. Ты просто ждёшь. Ждёшь, пока я подскажу тебе, что делать. В тот день всё было как обычно. Эвелина проснулась от головной боли, выпила стакан тёплой воды, подошла в гостиную. Пальцы сами нашли клавиши — она заиграла их детскую песню, самую первую, что она выучила. Мелодия звучала фальшиво, прерывалась, но она продолжала, всё быстрее и быстрее, пока не остановилась, задыхаясь. Взгляд упал на люстру — тяжёлую, старинную, с хрустальными подвесками, что висела в центре комнаты. Без лишних мыслей, будто во сне, она пододвинула пианино ближе к центру комнаты, встала на клавиши — дерево скрипнуло под весом тела. До люстры оставалось совсем немного. Она сняла пояс от халата, перекинула через крюк люстры… Секунду она стояла, балансируя. — Зато теперь я буду свободна, — прошептала она и шагнула вниз.