Родство с Оверлордом

Эвелина открыла глаза. Не было ни боли, ни мгновения темноты — только резкий переход от пустоты к реальности. Она стояла на краю каменистого плато, окружённого долинами, где реки лавы текли между чёрными скалами. В воздухе висел запах серы и жжёного сахара, а вдалеке раздавался гул тысяч голосов. Она опустила взгляд на своё тело — и вздрогнула. Кожа покрылась тонкими чёрными линиями, напоминающими трещины. Самая большая из них шла по шее — неровный шрам, повторяющий след от пояса халата. От этой трещины линии расходились по плечам, рукам, груди, словно тёмные вены, светящиеся красным в такт её сердцебиению. Волосы, когда‑то каштановые, стали пепельно‑серыми, с редкими алыми прядями, будто отблески далёкого пламени. Глаза — красные, как раскалённые угли, отражали багровое небо над головой. На ней было чёрное платье с высоким воротником и кружевными манжетами — строгий викторианский траурный наряд, будто сотканный из самой тьмы. В руках она держала старинный веер с серебряными узорами, такой, как был у знатных дам, приходящих когда-то в театр, где она работала. Где‑то вдалеке, усиленный динамиками, зазвучал знакомый голос: — Добрый вечер, дорогие грешники! На часах полночь по адскому времени, а это значит — пора для моей любимой передачи: «Ночные кошмары с Радио‑Демоном»! Эвелина вздрогнула всем телом. Это был голос Аластора — тот же тембр, та же игривая интонация, но теперь в нём звучала сила, которую она не чувствовала при жизни. — Нет, — прошептала она, прижимая руки к шее, к самой большой трещине. — Я не могу… не сейчас. Постепенно Эвелина начала замечать в себе всё новые изменения — не только трещины на коже и пепельные волосы. Её сущность словно пробуждала в ней черты, так похожие на ворону — птицу, веками символизировавшую тайну, память и связь между мирами. Глаза стали ещё ярче: зрачки иногда вытягивались вертикально, позволяя видеть в кромешной темноте. В моменты сильных эмоций красные радужки вспыхивали, будто внутри них тлели раскалённые угольки. На затылке, почти незаметные под пепельными волосами, проросли несколько жёстких чёрных перьев. Они едва уловимо шевелились, когда она чувствовала опасность или присутствие брата поблизости. Пальцы слегка удлинились, ногти стали крепче и острее, напоминая когти. При желании она могла ими легко царапать камень или рвать ткань. Голос иногда приобретал хрипловатые нотки, похожие на карканье, а в моменты сильного стресса она ловила себя на том, что издаёт короткие, резкие звуки, не в силах их сдержать. Интуиция обострилась до предела — она ощущала энергетические потоки Ада, как ворона чувствует направление ветра: могла предугадать, откуда придёт опасность или где лучше укрыться. Эти изменения пугали её. Она не хотела быть похожей на демона, не желала принимать эту новую природу. Но они уже стали частью её — как трещины на коже, как красный свет в глазах, как шёпот тысячи голосов, звучащий где‑то на грани слуха. Первые дни в Аду Эвелина провела в постоянном страхе и смятении. Она пряталась в отдалённых районах — среди заброшенных кварталов, где дома стояли покосившимися скелетами, а улицы заросли колючими лозами. Здесь почти не было демонов, только редкие тени, скользящие по стенам. Каждый раз, когда голос брата раздавался из радиоприёмников, установленных на столбах, она замирала. Он шутил, смеялся, рассказывал жуткие истории — и его смех эхом разносился по всему Аду. Эвелина сжимала веер, заставляя себя не идти на звук, не искать его. — Он должен развиваться без меня, — шептала она себе. — Если он увидит меня такой… что, если он поймёт, что я тоже потеряна? Однажды она наткнулась на торговца — мелкого духа с жёлтыми глазами и скрюченными пальцами. Он разложил на земле свои товары: треснувшие зеркала, ржавые ключи, склянки с дымящейся жидкостью. Одно из зеркал мерцало особенно ярко — в нём проступали силуэты разных уголков Ада. — О, глянь‑ка, красотка, — прошипел торговец, заметив её взгляд. — Зеркало правды! Покажет любого, кого пожелаешь. Вижу, тебя кто‑то интересует… Эвелина невольно посмотрела в сторону, откуда доносился голос Аластора. Торговец хихикнул: — Ага, того самого, Радио‑Демона? За небольшую плату покажу, что он делает сейчас. Она коснулась кармана — пусто. Денег не было. — У меня нет… — начала она. — Ну‑у‑у, — протянул торговец, — а это что у тебя на поясе? Часики? Симпатичные. Эвелина опустила взгляд и впервые заметила серебряные часы, прикреплённые тонкой цепочкой к её поясу. Она осторожно сняла их, повертела в руках. Корпус был слегка потёрт, на крышке — гравировка: «Первый год. С благодарностью за преданность». Воспоминания нахлынули волной: Тот день, когда ей сообщили о смерти брата. Часы стали для неё последней ниточкой к нему — вещественным доказательством, что он когда‑то был настоящим, живым человеком. «Он так гордился этой работой», — думала она тогда. — «Так хотел добиться успеха…» — Нет, — она инстинктивно прижала часы к груди. — Они не продаются. Это всё, что у меня осталось от него. — Да ладно тебе, — торговец прищурился. — Что тебе эти железки? А зеркало покажет всё, что захочешь. Каждую минуту, каждый шаг. Разве не этого ты хочешь? — Это память, — твёрдо ответила Эвелина. — И я не стану её продавать. Торговец скривился и отвернулся, потеряв к ней интерес. Эвелина отступила, прижимая часы к сердцу. Вдалеке показалась фигура. Аластор шёл уверенной походкой по главной улице города, держа в руке трость с микрофоном. Демоны вокруг инстинктивно шарахались в стороны, уступая ему дорогу. Он не летал — он шёл, словно хозяин этих мест, и даже воздух вокруг него дрожал от скрытой силы. Его улыбка была лучезарной, но в ней читалась угроза, от которой у обитателей Ада по спине бежали мурашки. Эвелина спряталась за углом, но интерес взял над ней верх — она чуть‑чуть выглянула, чтобы увидеть его. В этот момент перья на её затылке едва заметно шевельнулись, предупреждая об опасности. Она почувствовала, как когти на пальцах слегка выдвинулись, а глаза на мгновение сузились, как у хищной птицы. — Почему? — прошептала она. — Почему ты не мог просто быть хорошим? Она не могла определиться, чего она боится больше. Что он посмотрит на неё отстранённым взглядом и отвергнет, как что‑то испорченное, что‑то, что может помешать ему достичь успехов в новой жизни. Или того, что он примет её такой, какая она есть, — с пепельными волосами, красными глазами, трещинами на коже и вороньими чертами — и скажет: «Наконец‑то ты здесь, сестрёнка. Теперь мы вместе». И это докажет, что они оба безвозвратно потеряны, что она такой же монстр, как и он. Трещины на шее и руках запульсировали, предвещая вспышку магии. Эвелина сжала веер. Она всё ещё боялась своей силы — боялась, что случайно уничтожит что‑то или кого‑то, боялась, что магия сделает её похожей на брата. — Я не хочу этого, — прошептала она. — Не хочу быть такой. Но я должна научиться. Должна понять, кто я теперь. Она последний раз посмотрела на Аластора — он остановился, чтобы перекинуться парой слов с рогатым демоном, и рассмеялся своим звонким, пугающим смехом. Эвелина отвернулась и пошла вглубь заброшенного квартала, подальше от света, шума и воспоминаний. — Я буду наблюдать, — сказала она тихо. — Но никогда не подойду. Так будет лучше. Для нас обоих. Он сможет достичь всего того, от чего она его сдерживала, сможет быть собой. Собой? Она до сих пор не могла понять, какой он в душе. Какая из его жизней была правдивой, та, в которой они вместе завтракали дождливыми днями, или он был настоящим там, в глуши леса, вдали от глаз. Подняв веер, она впервые попыталась сосредоточиться на его энергии. Линии на коже замерцали в такт, а веер отозвался тихим гулом. Перья на затылке слегка дрогнули, помогая ей уловить потоки магии. — Шаг за шагом, — прошептала Эвелина. — Я научусь жить здесь. Без него. Своей жизнью. Разум наконец-таки прояснился, голоса пропали вместе с частью эмоций и привязанностей, едкий запах серы вернул ее к жизни, хотя, возможно, и слишком поздно.