Родство с Оверлордом

Чарли сияла. Её глаза искрились почти пугающим энтузиазмом, когда она расставляла разномастные кресла в круг прямо посреди фойе. — Друзья! Сегодня особенный вечер! — провозгласила она, запрыгивая на импровизированную сцену из коробок. — «День Открытых Сердец» — это не просто упражнение. Это мостик, который мы строим друг к другу над пропастью нашего прошлого! Вэгги обреченно вздохнула, потирая переносицу, а Хаск за стойкой бара демонстративно закатил глаза, вливая в себя очередную порцию дешевого пойла. Эвелина устроилась в глубоком бархатном кресле, стараясь держаться в тени. Она чувствовала, как под шелком платья покалывает кожа на лопатках — её крылья нервно подергивались, отзываясь на липкое предчувствие беды, а мысли были затуманены алкоголем. Аластор, прислонившись к стене с неизменным радио-посохом в руках, выглядел подозрительно заинтересованным. Его улыбка была шире обычного, а из невидимых динамиков лился мягкий джаз, который в этот вечер казался Эвелине звуком точащегося ножа. — Первое правило! — Чарли подняла палец вверх. — Мы передаем этот «Плюшевый Скипетр Искренности», и тот, у кого он в руках, делится самым светлым воспоминанием из своей... эм... живой жизни. Когда очередь дошла до Эвелины, скипетр показался ей раскаленным прутом. Она молчала слишком долго. Тишина в зале стала осязаемой, прерываемой лишь легким шипением статического электричества, исходящим от Аластора. — Ну же, дорогуша, — раздался его искаженный радио-фильтром голос. Он подошел ближе, его тени начали медленно расползаться по полу, касаясь носков её туфель. — Неужели в вашем багаже нет ни одной приятной безделушки? Эви вскинула голову. В её глазах вспыхнул опасный огонь, а виски ударил с новой силой. В этот момент ей стало плевать на всё то время, что она пыталась что-то скрыть. Поведение её когда-то любимого брата выбило из нее все силы. — Новый Орлеан... — начала она тихим, надтреснутым голосом. — Я помню воскресенья. Когда жара спадала, и запах гнилой рыбы перебивался ароматом свежего хлеба из пекарни на углу. Помню, как кто-то... кто-то очень близкий приносил мне букетик жасмина, сорванный в богатом квартале. Этот человек говорил, что даже в грязи можно найти красоту, если уметь смотреть. На мгновение радио-помехи Аластора затихли. Совсем. В холле воцарилась мертвая тишина. Радио-демон замер, его зрачки-циферблаты на долю секунды дернулись, словно настраиваясь на давно забытую частоту. Образ маленькой девочки с растрёпанными волосами, сжимающей в руках увядающий жасмин, на мгновение пробился сквозь кровавую пелену его безумия. — Какая... очаровательная сентиментальность, — наконец выдавил он, но его голос на мгновение лишился своего металлического эха. Эвелина быстро передала скипетр озадаченному сэру Пентиусу и почти сбежала к барной стойке. — Ты ходишь по охрененно тонкому льду, птичка, — прошептал Хаск, не глядя на неё, пока протирал стакан. — Ты видела его лицо? Он не просто слушал. Он вынюхивал. Если он поймет, кто ты, он не обнимет тебя, Эви. Он уничтожит тебя за то, что ты заставляешь его чувствовать себя... живым. — Знаю, Хаск, — Эви сжала кулаки так, что когти впились в ладони. — Но видеть, как он корчится от собственных воспоминаний — это единственная плата, которую я могу с него взять за всё, что он сделал. В другом конце зала Аластор снова смеялся, развлекая Чарли какой-то байкой, но его взгляд — холодный и расчётливый — продолжал преследовать Эвелину. Он уже не просто видел в ней загадку. Он начал узнавать мелодию. Шипение статики от посоха Аластора стало почти невыносимым, когда он медленно двинулся к бару. Его походка была непринужденной, но тени на стенах изгибались в неестественных спазмах. Его голос, теперь звучащий как старая, заезженная пластинка. — Какое специфическое место для ностальгии, не находите? Он оперся локтем о стойку рядом с ней, игнорируя свирепый взгляд Хаска. Аластор наклонил голову набок, и его шея хрустнула с сухим звуком. — Знаете, Эвелина, у меня тоже был… кто-то, кто любил жасмин. Маленькая, шумная девчонка, вечно пачкавшая платье в речной тине. Она была единственным существом в том душном городе, ради которого я был готов пачкать руки не только в чернилах. Эви замерла, не донеся стакан до губ. В груди больно кольнуло. Она помнила, как он, тогда еще просто её старший брат, защищал её от мальчишек из доков, как приносил ей тайком сладости, на которые у них никогда не было денег. Он любил её — по-своему, странно, защищая её чистоту в том грязном мире. — И что же с ней стало? — тихо спросила она, глядя в отражение своих глаз в зеркале за баром. Радио-помехи на мгновение превратились в высокую, пронзительную ноту. — О, она исчезла в тумане разочарований, — улыбка Аластора стала шире, обнажая жёлтые зубы. — Но её запах… Он преследует меня здесь, в этом отеле. Смешно, правда? Духи, которые пахнут мёртвым жасмином и речной водой. Он протянул руку, словно хотел коснуться её волос, но замер в паре сантиметров. Его когти дрогнули. В этот момент в его глазах-циферблатах промелькнуло нечто, чего Эвелина не видела десятилетиями — проблеск той самой человеческой привязанности, которая когда-то была его единственным якорем. — Вы очень на неё похожи, — прошептал он, и в этом шёпоте не было радио-эффекта. — Такая же упрямая. Такая же… обречённая. Эви резко повернулась к нему, её крылья непроизвольно раскрылись, обдав его холодным воздухом. — Я не она, Аластор. Та девочка умерла в Новом Орлеане. Вместе с твоей душой. Аластор рассмеялся, и этот смех заполнил всё пространство, заставляя бокалы на полках вибрировать. — Справедливо! Справедливо! Смерть — отличный повод для смены декораций! Он резко выпрямился, и его маска безупречного ведущего снова вернулась на место. — Но помните, дорогуша: в Аду семейные узы — это самые крепкие цепи. И иногда они затягиваются на шее в самый неподходящий момент. Он исчез в облаке чёрных теней, оставив после себя лишь слабый, едва уловимый аромат. Хаск тяжело выдохнул и поставил перед Эви новую порцию. — Он знает, — угрюмо констатировал кот. — И поверь мне, когда Радио-демон окончательно осознает, что его «маленькая Эви» здесь, он либо сделает этот отель твоим раем, либо превратит его в твой персональный ад. И зная его… Я бы ставил на второе. Эвелина чувствовала, как под кожей пульсирует паника. Слова о «воскресеньях в доках» и «близком человеке» вылетели прежде, чем она успела выставить ментальные щиты. Она видела, как в глазах Аластора на долю секунды промелькнуло то, что она похоронила семьдесят лет назад, — искренность. И это напугало её больше, чем любая угроза истребления. Она стояла у барной стойки, сжимая стойку так сильно, что когти оставили глубокие борозды на дереве. — Ты сделала это, — негромко произнёс Хаск, вытирая невидимое пятно. — Ты кинула кусок мяса в клетку со зверем. Теперь он не успокоится, пока не учует, откуда пахнет кровью. — Мне нужно уйти, Хаск, — выдохнула Эви, резко оборачиваясь к выходу. — Хотя бы на несколько дней. Я... Я заигралась. Я бешусь от того, что он смотрит на меня как на забавную игрушку, не узнавая, но если он произнесет моё имя... если он вспомнит всё «по-настоящему»... Она замолчала, глядя на свои дрожащие руки. — Тогда тот Аластор, которого я храню в памяти, окончательно станет призраком, — закончила она. — Я не готова увидеть, как он препарирует наши детские воспоминания своим радио-голосом. Эвелина нашла Чарли в библиотеке, где принцесса с энтузиазмом вычёркивала пункты из списка «Успешного Дня Открытых Сердец». — Чарли, мне нужно отлучиться, — прямо сказала Эви. — Дела в «Гнилой Заводи». Банды снова лезут на мою территорию, мне нужно показать им, чьи это владения. Чарли обеспокоенно вскинула брови: — О, Эви! Ты уверена? Мы ведь только начали делать успехи в «Круге Искренности»! Ты так чудесно рассказала о Новом Орлеане... — Именно поэтому мне и нужно уйти, — отрезала Эвелина чуть резче, чем хотела. — Мне нужно... проветрить крылья. Я вернусь, когда пыль уляжется. Она не стала прощаться с остальными. Эви покинула отель через чёрный ход, раскрыв свои иссиня-чёрные крылья и взмыв в багровое небо Ада. Ветер бил в лицо, вымывая из головы навязчивый джаз Аластора. Её путь лежал в самый мрачный угол «Гнилой Заводи» — в её собственный бар «Вороний Крик». Это место было её крепостью, её личным склепом. Семьдесят лет она прятала здесь свои эмоции за маской. Здесь, среди запаха виски, старого табака и магии воспоминаний, она чувствовала себя в безопасности. Войдя внутрь, Эви заперла дверь на тяжёлый засов и прислонилась к ней спиной. В баре было тихо и темно. Она подошла к сейфу за стойкой и достала ту самую жестяную коробку, которую отбила у «Стальных клыков». Достав пожелтевшую фотографию, Эви прошептала в пустоту: — Ты любил меня, Ал. Ты действительно меня любил. Но я не знаю, осталось ли в этом монстре с микрофоном хоть что-то от того брата, который приносил мне жасмин. Она решила остаться здесь, в тишине своих невысказанных слов, пока её собственный «радио-эфир» не успокоится. Она надеялась, что за эти несколько дней Аластор переключится на другую «загадку» и она снова сможет стать для него просто «дерзкой грешницей». Но где-то в глубине души она знала: Радио-демон не бросает след, если он уже почувствовал запах дома. Исчезновение Эвелины из отеля не осталось незамеченным. Чарли полдня грустно вздыхала, переставляя плакаты, а Вэгги подозрительно косилась на пустующее кресло в столовой. Но самым пугающим было поведение Аластора. Радио-демон не бегал по стенам и не выражал явного беспокойства. Напротив, он стал пугающе тихим. Он стоял у окна в холле, вертя в пальцах свой микрофон, и из динамиков вместо привычного бодрого джаза доносилось лишь тихое, заунывное шипение старых радиопомех, сквозь которые изредка прорывались звуки пароходных гудков и плеск воды. — О, принцесса, — его голос заставил Чарли вздрогнуть, когда он появился за её спиной. — Наша очаровательная птица упорхнула, не дождавшись десерта. Неужели мой рассказ о Новом Орлеане показался ей... слишком скучным? — Она сказала, что у неё дела в «Гнилой Заводи», Ал, — кротко ответила Чарли. — Ты же знаешь, она защищает свой бар. Аластор сузил глаза. Его тени на полу на мгновение приняли форму огромных оленьих рогов, а затем рассыпались. — В «Гнилой Заводи», значит... Какое совпадение. Мне как раз нужно было проверить одну частоту в том районе. Тем временем в баре «Вороний Крик» Эвелина пыталась утопить свои мысли в работе. Она с остервенением протирала полки, расставляла бутылки и выгоняла мелких бесов, пытавшихся прошмыгнуть внутрь. Но тишина, которую она так искала, не приносила покоя. Каждый скрип половицы напоминал ей шаги брата. Она подошла к зеркалу за барной стойкой. Из темноты на неё смотрела женщина с иссиня-черными крыльями. — Семьдесят лет, — прошептала она своему отражению. — Семьдесят лет я притворялась, что у меня нет прошлого. А он пришел и разрушил всё за месяц своим дурацким смехом. Внезапно воздух в баре стал тяжелым и холодным. Лампочки над стойкой замигали, а затем разом лопнули. Эви мгновенно выхватила свой серебряный веер, лезвия которого со звоном раскрылись. — Я же сказала, что «Вороний Крик» закрыт на переучет! — крикнула она в темноту. Вместо ответа из угла донесся звук настраиваемого радиоприемника. Хр-р-р... пш-ш-ш... И вдруг — чистая, кристальная мелодия колыбельной, которую их мать пела им в Нижних доках, когда на улице бушевала гроза. Аластор медленно вышел из тени. Он не улыбался. Его лицо было застывшей маской, а в руке он сжимал не посох, а маленькую, высохшую веточку жасмина, которую он, очевидно, нашел в вещах Эви во время её отсутствия. — Ты всегда была плохой лгуньей, Эвелина, — произнес он. Его голос не был искажен помехами. Это был голос живого человека, молодого мужчины из Нового Орлеана. — Ты прятала запах реки, ты прятала крылья, ты даже прятала свой страх. Но ты не смогла спрятать то, как у тебя дрожит нижняя губа, когда я упоминаю дом. Эви почувствовала, как её ноги подкашиваются. Она оперлась о стойку, тяжело дыша. — Уходи, Аластор. Пожалуйста. — «Пожалуйста»? — он сделал шаг вперед, и его глаза вспыхнули алым. — Ты предлагаешь мне уйти теперь, когда я нашел единственную вещь в этом проклятом месте, которая не является фальшивкой? Скажи это, Эви. Скажи моё имя так, как ты говорила его тогда, когда я обещал тебе, что мы выберемся из доков. Он стоял так близко, что она чувствовала запах озона. В этот момент Радио-демон исчез — перед ней был её старший брат, монстр, которого она любила больше жизни, и которого она ненавидела за то, кем он стал. — Скажи это, Эви... — повторил он, и его рука медленно приблизилась к ее щеке. Она не могла дышать. Имя «Аластор», застрявшее в горле, жгло её изнутри. Если она произнесет его сейчас, в этом заброшенном баре, в этом проклятом Аду — всё будет кончено. Последняя нить, связывающая её с той маленькой девочкой из доков, оборвется. — Никогда, — выдохнула она, глядя ему прямо в зрачки-циферблаты. В ту же секунду она сделала то, на что решалась лишь в моменты смертельной опасности. Эвелина не просто раскрыла крылья — она позволила своей тени поглотить себя. Это была магия того же рода, что и у брата, древняя и темная, но для неё она была непосильной ношей. Она чувствовала, как её суть распадается на тысячи черных перьев, как реальность бара ускользает, сменяясь ледяным вакуумом. Аластор схватил пустоту. Его пальцы сомкнулись там, где мгновение назад была её шея. Его улыбка на секунду дрогнула, сменяясь гримасой искреннего изумления. — Оу... какая прыть, — прошептал он в пустом зале, глядя на кружащиеся в воздухе черные ворсинки.