Родство с Оверлордом

Следующие несколько дней превратились в изнурительную рутину. Отель восстанавливали, но атмосфера была наэлектризована. Эвелина почти не выходила из своей комнаты — каждый раз, когда она приближалась к любому электроприбору, по нему пробегали искры, а из динамиков доносился едва слышный шёпот Вокса. Аластор взял на себя роль «учителя». Он заставлял сестру часами сидеть в полной тишине, окружённой его тенями, и учил её возводить ментальные барьеры. — Представь свою память как архив, — наставлял он, расхаживая по комнате. — Каждая полка — это год. Каждая папка — событие. Ты должна запереть двери. Если Вокс попытается ворваться, он должен найти лишь пустые коридоры. — Это трудно, Ал, — шептала Эвелина, вытирая пот со лба. — Я чувствую его везде. Телевизоры в холле, телефоны постояльцев... Он как паразит. ЭнджелДаст, который обычно старался держаться подальше от магических разборок, однажды заглянул к ней с подносом еды. — Хей, Ведьмочка. Ты выглядишь хуже, чем я после двойной смены у Валентино. Бросай это дело. Пойдем вниз, Ниффти нашла какую-то старую настолку, а Хаск обещал не разбавлять дешёвое пойло. Эвелина слабо улыбнулась. Эти простые моменты повседневности — ворчание Хаска, энтузиазм Чарли, даже безумие Ниффти — были её единственной связью с реальностью. Они были теми самыми «чистыми нитями», за которые она держалась, чтобы не утонуть в цифровом океане Вокса.

***

Вокс не заставил себя ждать. Но на этот раз он не стал атаковать отель. Он начал «вырезать» отель из реальности Ада. В один из вечеров связь в районе отеля Хазбин просто исчезла. Но не только интернет или телевидение — исчезла сама возможность грешников вспоминать что-либо хорошее. Вокс запустил вирус «Забвение». Все, кто находился в радиусе километра от отеля, начали забывать, зачем они сюда пришли, забывать свои цели и даже свои имена. Люди на улицах замирали, превращаясь в пустые оболочки. — Он превращает их в зомби, чтобы обвинить нас! — Вэгги ворвалась в холл, глядя в окно. — Там, на улице, демоны просто стоят и смотрят в пустоту! Эвелина почувствовала, как её барьеры, которые она так старательно строила с Аластором, начали трещать. Это была не прямая атака на неё — это был вакуум. Вокс создавал зону «отсутствия памяти», и Эвелину, как Ведьму Памяти, затягивало в эту пустоту, словно в чёрную дыру. — Он хочет, чтобы я заполнила этот вакуум собой, — поняла она, поднимаясь с кресла. — Если я попытаюсь вернуть им память, я раздам себя по кусочкам и просто исчезну. Аластор подошёл к ней, его лицо исказилось в хищном оскале. Его радиоэфир начал перекрывать мёртвую тишину Вокса. — Значит, мы не будем возвращать им их жалкие воспоминания, Эви. Мы дадим им наши. Он протянул ей руку. — Давай покажем этому телевизионному недоразумению, что такое настоящий «прямой эфир» из Нового Орлеана. Пусть захлебнется в том, что невозможно оцифровать. Эвелина глубоко вздохнула и вложила свою руку в его. На этот раз она не боялась истощения. Она знала: чтобы победить машину, нужно быть чем-то, что невозможно взломать. Нужно быть живой болью и живой любовью. — Включай микрофон, Ал, — прошептала она. — У нас есть слушатели. Аластор сжал её ладонь, и Эвелина почувствовала, как по её венам вместо крови потёк чистый статический разряд. Это было больно, но эта боль была острой и осязаемой — она вытесняла ту пустую, липкую депрессию, которую транслировал Вокс. — Дамы и господа! — Голос Аластора, искажённый радиоэффектом, громом разнёсся над окрестностями отеля, перекрывая мёртвую тишину «Забвения». — Техническая пауза окончена! Настало время для настоящей классики! Эвелина закрыла глаза. Она не стала пытаться вернуть каждому прохожему его мелкие обиды или страхи. Вместо этого она обратилась к тому, что было скрыто в глубине их с Аластором общей души. Она вытащила на свет не кошмары, а самое яркое, что у них было — их подлинный Новый Орлеан. Через антенны отеля, через тени Аластора и через сам воздух Пентаграмм-Сити потекла трансляция, которую Вокс не мог заблокировать. Это не был цифровой сигнал — это была эмпатическая волна. Демоны, стоявшие на улицах с пустыми глазами, вдруг почувствовали... запахи. Густой аромат жасмина, жареных устриц и солёного ветра с Миссисипи. В их ушах зазвучал не скрежет помех, а живой, вибрирующий джаз с Бурбон-стрит. — Что это?.. — прошептал один из грешников, прижимая руку к груди. Он не помнил своего имени, но он вспомнил ощущение тёплого летнего вечера и надежды, которой в Аду никогда не было. Вокс в своей башне закричал от ярости. Его экраны начали покрываться не помехами, а... изображениями старых фотографий в сепии. Золотистый свет Нового Орлеана выжигал его неоновую синеву. — НЕТ! ПЕРЕЗАГРУЗКА! ВЫЖЕЧЬ ИХ! — Вокс бешено бил по консоли, но его магия «Забвения» питалась пустотой, а Эвелина заполнила эту пустоту жизнью. Но внутри отеля ситуация была критической. Эвелина стояла на коленях, её лицо было белым, а из носа тонкой струйкой бежала кровь. Она отдавала всё — каждое воспоминание о вкусе маминого бинье, о звуке шагов отца по скрипучим половицам дома в Нижних доках. Она буквально стирала себя, чтобы перегрузить систему Вокса. — Эви, довольно! — Аластор попытался разорвать контакт, видя, что сестра начинает прозрачнеть, словно призрак. — Еще... секунду... — прохрипела она. — Я должна... дойти до его ядра... В этот момент она почувствовала Вокса. Не его образ, а его суть — испуганного, одержимого контролем человека, который когда-то тоже что-то потерял. И она ударила. Она послала ему не ярость, а воспоминание о том самом моменте, когда он впервые почувствовал себя ничтожеством. В башне «V-V-V» произошёл колоссальный выброс энергии. Главный экран Вокса лопнул, осыпав его осколками. Вся сеть города на мгновение погасла, а затем включилась в обычном режиме. Вирус «Забвения» был уничтожен, перегруженный слишком живыми, слишком человеческими эмоциями. Эвелина рухнула на руки Аластора. Она была без сознания, её дыхание было едва заметным. — Глупая девчонка, — тихо произнёс Аластор, и в его голосе впервые за много лет прозвучала неприкрытая тревога. — Ты отдала им нашу улицу. Он бережно подхватил её и понёс вверх по лестнице. Чарли и Вэгги стояли внизу, глядя на них с благоговейным ужасом. Город на улице начал оживать — демоны приходили в себя, оглядывались, не понимая, откуда в воздухе взялся этот странный, сладковатый запах цветов.