Родство с Оверлордом

Аластор привык контролировать всё: частоты, сделки, даже тени в углах комнат. Но то, что начало происходить в отеле, не поддавалось его логике. Он видел, как Эвелина, всё ещё бледная и отстранённая, медленно бродит по коридорам, касаясь кончиками пальцев старых обоев. — Ты выглядишь так, будто ищешь здесь привидений, Эви, — заметил он, материализовавшись у неё за спиной. — Но в этом здании только одно настоящее привидение — и оно сейчас пьёт дешёвый виски в баре. Эвелина не вздрогнула. Она остановилась у двери в старую библиотеку, которую Чарли безуспешно пыталась привести в порядок. — Послушай, Ал, — прошептала она. Аластор прислушался. Его радиопомехи затихли. Сначала он не слышал ничего, кроме привычного ворчания Хаска снизу. Но затем... из-за закрытой дубовой двери донёсся едва уловимый звук. Это не было речью или музыкой. Это был скрип. Ритмичный, уютный скрип старого кресла-качалки, в котором их мама сидела по вечерам, читая газету при свете керосиновой лампы. — Это невозможно, — улыбка Аластора стала застывшей маской. — Этот звук остался в пепле. Эвелина толкнула дверь. Библиотека была пуста, пыль танцевала в лучах адского света, пробивающегося сквозь окна. Но стоило ей войти в центр комнаты, как воздух вокруг неё потеплел. — Отель не просто впитал мои силы, — сказала она, оборачиваясь к брату. — Он стал резонатором. Когда я отдала всё, чтобы сжечь сеть Вокса, мои воспоминания не исчезли. Они стали частью фундамента. Чарли строит это место на любви и надежде, Ал. А моя память... Она ищет такие места. Она подошла к одной из полок и сняла старую, потрёпанную книгу без названия. Как только её пальцы коснулись обложки, по комнате пронёсся запах — резкий, свежий запах мокрого асфальта после тропической грозы. Глаза Эвелины на мгновение вспыхнули золотом. — Я вспомнила... — выдохнула она. — Тот день, когда мы вдвоём прятались под навесом у лавки мясника, чтобы не промокнуть. У тебя тогда была дырявая туфля, и ты ужасно злился, что мама это заметит. Аластор замер. Его монокль едва не выпал. Он помнил этот день. Но он никогда не рассказывал об этом Эвелине здесь, в Аду. — Эви, это... — он запнулся, и его микрофон издал короткий свистящий звук помех. — Это опасно. Если здание хранит твоё прошлое, значит, ты привязана к нему сильнее, чем любым контрактом. Но Эвелина уже не слушала. Она почувствовала, как к ней возвращается не только картинка, но и чувство. Та детская уверенность, что, пока брат рядом, никакая гроза не страшна. Её «пустота» начала заполняться тёплым светом. В этот момент в библиотеку заглянул Энджел Даст. — Хей, вы чего тут застряли? Чарли там затеяла какой-то «вечер откровений» и... — он принюхался. — Ого. Пахнет как... как будто кто-то только что вымыл пол с каким-то цветочным мылом. Приятно. Энджел прошел мимо Эвелины и внезапно замер, потирая плечо. — Ой! — он рассмеялся, хотя в глазах промелькнуло удивление. — Мне только что показалось, что кто-то погладил меня по голове. Как... ну, как будто я снова мелкий и не натворил ещё всей этой фигни. Странное дерьмо, а? Эвелина посмотрела на Аластора. Она поняла: отель возвращал ей память не просто так. Он использовал её светлые моменты, чтобы лечить других постояльцев. Её личная история становилась лекарством для этого места. Аластор подошел к окну, скрывая своё замешательство за привычной позой. Он видел, как Эвелина меняется. Она больше не была «пустым сосудом» или «хищницей крови». Она становилась чем-то, чего Ад ещё не видел — живым источником чистой памяти в мире, который привык только забывать и разрушать. — Ты удивлена, сестренка? — спросил он, не оборачиваясь, но его голос был непривычно тихим. — Я — да. Кажется, этот отель — куда более сильное оружие, чем я предполагал. Но будь осторожна. Чем больше ты вспоминаешь, тем больше ты становишься уязвимой для того, что Вокс называл «правдой». Эвелина прижала книгу к груди. — Пусть пробует, Ал. Теперь я не одна храню свою правду. Её хранят эти стены. Она вышла из библиотеки, оставив Аластора одного в комнате, которая всё ещё пахла дождём из 1920-х годов. Радиодемон медленно протянул руку и коснулся книжной полки. На секунду его пальцы ощутили тепло солнечного света на старом дереве. — Невероятно... — прошептал он, и его вечная улыбка впервые за долгое время стала искренней. Аластор всегда говорил об их матери с той редкой долей теплоты, которую он вообще мог себе позволить. Она была той силой, что удерживала их на плаву в гнилых Доках, женщиной, чей голос мог заглушить крики чаек и шум барж. И именно этот «осколок» стал самым болезненным и прекрасным испытанием для Эвелины.