Кровь от крови. Меч и дракон. На троне двое.

Чем старше они становились, тем отчетливее понимали: их главный враг — не Рейнира, не Деймон, не «черные». Их главный враг — тот, кто сидит на троне по праву рождения, не сделав для этого ровным счетом ничего. Эйгон был олицетворением всего, что они презирали. Он пил, пока они тренировались. Он развлекался со шлюхами, пока они учили историю и тактику. Он спал до полудня, пока они на рассвете выходили во двор с мечами. И при этом он был наследником. Эймонд ненавидел его с той особенной, ледяной ненавистью, которая не требует слов. Эйрион — с горячей, клокочущей, готовой выплеснуться в любой момент. Однажды вечером они сидели в библиотеке, куда Эйгон никогда не заходил. Эймонд водил пальцем по карте Вестероса, оставляя следы на пыльном пергаменте. Эйрион чистил меч — ритуал, который успокаивал его лучше любых слов. — Трон займет он, — Эйрион провел тряпкой по лезвию, проверяя остроту. — Если Рейнира не сядет первой. — Он ничтожество. — ответил Эймонд, не поднимая головы. — Он пропьет королевство за месяц. — А если не он, то она. Рейнира. Свора бастардов и ее дядя-муж. — Мне все равно, кто из них сядет. — Эймонд поднял голову. В его единственном глазу горел холодный огонь. — Нам ничего не достанется. Ни тому, ни другому. Эйрион отложил меч. Медленно, очень медленно, как делал всегда, когда принимал важное решение. — А если сядем мы? Эймонд замер. Его палец остановился на карте как раз над Королевской Гаванью. — Мы не можем сесть оба. — Почему? Вопрос повис в воздухе. Они смотрели друг на друга, и в комнате стало так тихо, что было слышно, как потрескивает свеча. — Трон один, — сказал Эймонд. — Трон один. — Эйрион кивнул. — Но править можем мы. — Как это? — Ты — сила. — Эйрион встал и подошел к карте, встал рядом с братом. — Воздух. Дракон. Я — воля. Сталь. Меч. Мы будем править вместе. — А кто будет сидеть на троне? — Эйгон. — Эйрион произнес это имя как ругательство. — Он будет марионеткой. Будет делать то, что мы скажем. А если не захочет... — То мы его уберем, — закончил Эймонд. — Только после Рейниры. — Только после. Они стояли плечом к плечу, глядя на карту. На ней были обозначены все Семь Королевств — огромные, богатые, ждущие своего истинного правителя. — Знаешь, что самое смешное? — вдруг сказал Эймонд. — Что? — Мы могли бы ненавидеть друг друга. Мы — близнецы, у нас один дракон на двоих, одна судьба. Мы могли бы перегрызть друг другу глотки в борьбе за внимание отца, за право быть первым. — Но не перегрызли. — Нет. — Эймонд повернулся к брату. — Потому что я смотрю на тебя и вижу себя. Свои мысли, свои желания, свои страхи. Ты — это я, только с двумя глазами и мечом в руках. — А ты — это я, только с одним глазом и крыльями за спиной. — Мы безумцы, — усмехнулся Эймонд. — Мы Таргариены, — поправил Эйрион. — Это одно и то же. Они рассмеялись. Редкий звук для этих стен — смех двух принцев, которые редко смеялись по-настоящему. — Знаешь, что я понял? — сказал Эйрион, когда смех стих. — Что? — Зависть к Эйгону — она объединяет нас сильнее, чем любовь к матери или верность отцу. Мы хотим того, что у него есть. И мы хотим этого вместе. — Потому что поодиночке мы не справимся, — кивнул Эймонд. — Я могу сжечь полкоролевства, но не могу удержать его. Ты можешь завоевать мир, но не можешь на нем летать. — Идеальный союз. — Идеальный. Они пожали друг другу руки. Как равные. Как партнеры. Как братья, которые наконец поняли: их сила — не в том, чтобы быть первыми поодиночке. Их сила — в том, чтобы быть вместе.