Хроники Вашингтона (D.C. Chronicles)

      Абрахам шагал по улице Александрии, и каждый его шаг был тяжелее предыдущего. Не от усталости — от той глухой, тягучей тоски, которая наваливалась на него по утрам, когда нечем было занять руки. Шесть недель прошло с мятежа — шесть недель мира, тишины и этой дурацкой весны, которая лезла отовсюду, как сорняк.       Он ненавидел весну.       Нет, не саму весну — а то, что она делала с людьми. Весна заставляла их улыбаться, заставляла верить, что всё будет хорошо. Она заставляла забывать, что мир вокруг всё еще мертв, а они всего лишь горстка живых, забившихся в мышеловку из бетона и стали.       Строители после мятежа присмирели. С ним, правда, вели себя скованно — отводили взгляды, обходили стороной. Абрахам не обижался — он бы тоже не хотел встречаться с мужиком, которого связал, скрутил и сунул в камеру, а потом еще и получил от него за это.       В окрестностях было слишком тихо, даже ходячие последнее время почти не попадались. Абрахам знал: это плохой знак. Когда хищники исчезают, значит, они либо перебили друг друга, либо ушли туда, где добычи больше. И то и другое в их мире означало только одно — где-то собираются враги.       Пока он шел к ратуше, мысли крутились по привычному кругу: тактика, огневые точки, пути отхода. Его солдатский мозг не умел отдыхать — весна, твою мать. — Доброе утро, Абрахам!       Гленн вынырнул из-за угла, сияя, как начищенный пятак. Улыбка до ушей, глаза блестят, в руках какой-то букетик первых весенних цветов — для Мэгги, наверное.       Абрахам посмотрел на него, и внутри закипело мелочное раздражение. На это дурацкое солнце, на цветы, на улыбку, которая не вязалась с миром, где люди гниют заживо. — С чего ты, блядь, решил, что оно доброе, Гленн? — прорычал он.       Улыбка сползла с лица Гленна, как краска с плохо покрашенной стены. Парень попятился, бормоча что-то про собрание, и скрылся за поворотом.       Абрахам пошел дальше. Настроение не улучшилось.       За ближайшим поворотом ему навстречу попался Хит, который обычно ходил с лицом, будто только что прочитал условие неразрешимой задачки. А сегодня парень улыбался широко и радостно, что даже очки сверкали. — Прекрасное утро, Абрахам! — А ты теперь что — ебаный прогноз погоды на радио ведешь, Хит?       Улыбка парня погасла — Хит кашлянул, поправил очки и ускорил шаг, делая вид, что очень спешит по делам.       Абрахам двинулся дальше, и почти самой ратуши его нагнал Дэрил. Они встретились взглядами: Абрахам — угрюмый, как туча; Дэрил — хмурый, как будто всю ночь не спал. Пару секунд они сверлили друг друга глазами, и Абрахам уже открыл рот, чтобы рявкнуть что-то про погоду, но Дэрил опередил: — Погода — дерьмо, согласен?       Абрахам замер — а потом, неожиданно для самого себя, ухмыльнулся: — Что, тоже не выспался?       Дэрил только рукой махнул — мол, не спрашивай; глаза его, впрочем, чуть заметно блеснули.       Абрахам хлопнул его по спине: — Пошли, — сказал он. — Разбудим этих сонь.       Они уже подходили к крыльцу, когда с другого конца улицы раздался крик: — Эй! На помощь!       Николас бежал к ним из последних сил прямо лужам, поднимая тучу брызг. Выдохшийся, красный, с выпученными глазами — он остановился перед ними, хватая ртом воздух. — Юджин… — выдохнул он. — За стеной… экскаватор проверял… а там ходячие… целое стадо… он в кабине закрылся… я сразу назад…       Абрахам почувствовал, как кровь отливает от лица. — Бля, какого хрена? — рявкнул он. — Почему вообще его за стены выпустили? — Он сказал… ты сам разрешил… — ошеломленно ответил Николас.       Дэрил рядом беззлобно выдохнул: — Сука, опять наврал.       Абрахам думал секунды две. Решение в голове возникло само собой — четкое, ясное, единственно возможное. — Врубай сигнал сирены, — скомандовал он Дэрилу. — Полный сбор. Мы идем за ним.       Дэрил уже сорвался с места, через пару секунд исчезнув в дверях ратуши. — Ты тоже с нами, — рыкнул Абрахам Николасу. — Потом отлежишься.       И, не дожидаясь ответа, тяжелой трусцой двинулся к складу. Он знал, что нельзя выдыхаться раньше времени — впереди бег, стрельба и, возможно, смерть. Но ноги сами несли его вперед.       Сирена взвыла ровно через минуту. Три коротких гудка — ходячие, всем боеспособным вооружиться, гражданским оставаться дома.       Из домов выскакивали люди. Аарон на бегу накидывал куртку, пытаясь попасть в рукава. Тобин вылетел с недоеденным кексом в зубах, дожевывая на ходу. Розита, похоже, примчалась прямо с урока — босиком, в строгой блузке и юбке, туфли на каблуках болтались в руках. Увидев Абрахама, она только вздохнула: — Что теперь? — Юджин! — рявкнул Абрахам. — Ну конечно, — буркнула Розита, по дороге сменяв туфли на огромные резиновые сапоги, которые кто-то оставил у крылечка. — Кто бы сомневался.       Мишонн настигла его у дверей склада — лицо ее было напряжено, взгляд зол. — Черт, зря я катану дома повесила! — Придется ей еще повисеть, возвращаться некогда, — бросил Абрахам.       Оливия уже открыла дверь оружейной. Она встала в стороне от прохода, прижимая к груди связку ключей, и смотрела на Абрахама с таким выражением, будто он собирался спасать мир, а не одного придурка в экскаваторе.       Внутри уже было тесно — Гленн и Хит вооружались, торопливо распихивая по карманам разгрузочных жилетов дополнительные магазины. Подтягивались строители — хмурые, сосредоточенные, без вчерашней обиды — и разбирали по рукам винтовки, проверяя прицелы. Кэрол, в домашней кофте и джинсах, щелкнула застежкой тактического пояса и теперь аккуратно укладывала патроны в подсумок. Рядом с ней Мишонн с досадой оглядывала стеллажи, остановив свой выбор на модифицированной штурмовой винтовке М-16 с массивным штык-ножом.       Наконец влетели Рик и Дэрил. — Юджин в беде за стеной, на стройплощадке, — коротко бросил им Абрахам. — Надо вытащить его. Патронов не жалеть.       Люди вокруг хватали винтовки и автоматы, проверяли затворы. Взгляд Абрахама упал на ранцевый миниган, прислоненный к стене. Шестиствольный, тяжелый, прожорливый — и такой красивый, что дух захватывало.       «А почему бы и нет?» — подумал Абрахам и потянулся к нему. Зря, что ли, он его вместе с Юджином всю зиму настраивал под себя?

***

      Через три минуты они все были у ворот — двадцать человек, от бывших строителей и автомехаников до ветеранов дороги. Войско разномастное и неслаженное, но полное энтузиазма и желания заявить о себе.       Ворота с грохотом отъехали в сторону. По толстому настилу команда перебежала через ров — ту самую ловушку, которую выкопали экскаватором прошлой осенью. Между рвом и стенами тянулись ряды колючей проволоки на кольях и «рогатках» — месяц работы строителей, искупление за мятеж. — Стой! — скомандовал Рик. — Занять позицию! Выбьем мертвецов здесь, чтобы не попасть в окружение.       Дэрил сделал пару выстрелов в воздух — звук разнесся по пустым улицам, дополнительно привлекая внимание мертвецов, что уже откликнулись на рев сирены. — Строители — в центр! — голос Абрахама прозвучал жестко, по-военному. — Две шеренги! Первая — огонь с колена! Вторая — стоя! Стрелять одиночными, бить в голову!       Отряд сбился плотнее. Место было выбрано идеально — прямая, не слишком широкая улица с тротуарами, узкие переулки между домами, никаких неожиданностей с флангов. Абрахам выступил на шаг вперед в центре построения, широко расставил ноги и чуть выгнул назад спину, чтобы устроять от чудовищной отдачи минигана в руках.       Гул нарастал, как волна прибоя — и вот из переулков выплыли первые ходячие. — Ждать! — крикнул Рик.       Их становилось все больше: десятки, сотни недремлющих ублюдков. Серые лица, гнилая плоть, помутневшие белки глаз. В лицо дунул ветерок, и в нос ударила такая вонь, что у Абрахама засвербило внутри. — ОГОНЬ!       Он нажал на гашетку, и мир взорвался треском. Миниган выплюнул град пуль, и отдача едва не сбила его с ног. Первые ряды мертвецов просто исчезли — разорванные, размолотые в кровавую кашу. Винтовки и автоматы за его спиной били одиночными, и волна ходячих не просто остановилась — она покатилась назад, потому что люди истребляли их быстрее, чем они успевали выходить из переулков. — Фланг! — крикнул Рик, заметив угрозу.       Кэрол, Розита и Мэгги на левой стороне укладывали десяток мертвецов, выбравшихся между домами слишком близко к построению. — Держать линию! — подбадривал Рик.       Миниган вычистил почти всю улицу, когда патроны кончились — с сухим треском двигатель стал работать вхолостую. — Сука, ну ты и жрешь патроны! — выругался Абрахам, бросая горячий ствол на асфальт — запасных лент он не захватил, и без того ноша была тяжеленной.       Рик перекинул ему М-16, что притащил с собой. — Зачистить ублюдков! — скомандовал Абрахам, прижимая к плечу знакомый по ощущениям приклад.       Одиночными выстрелами наиболее меткие стрелки добили уцелевших мертвяков — и на улицу опустилась тяжелая, звенящая тишина. — Ну и насрали… — выдохнул Дэрил.       Тобин перезаряжал карабин, недовольно качая головой: — Спасибо, блин. Теперь дня три будем трупаков закапывать. — Спецгруппа — за мной! — приказал Рик. — Остальным оставаться на месте! Тобин — ты за старшего!       Они двинулись в обход заваленной трупами улицы по задворкам, мимо покосившихся заборов. Ходячие попадались еще кое-где, но поодиночке — их снимали на ходу.       Наконец показалась стройплощадка. Экскаватор стоял, как памятник ушедшей эпохе, окруженный десятком мертвецов. Они бились в кабину, тянули руки к стеклу. — Штыки к бою! — Абрахам примкнул к автомату широкое лезвие ножа.       Дэрил перекинул автомат за спину, взялся за привычный ему арбалет. Кэрол, Мишонн, Гленн — все пошли вперед, выставив перед собой смертоносные штыки. Розита с Риком остались, чтобы прикрывать тыл. — Юджин! — крикнул Рик. — Ты живой?       Из кабины не отвечали. Только ходячие стали понемногу разворачиваться к ним, пытаясь добраться хоть до кого-то из живых.       Абрахам первым вонзил штык в череп ближайшего мертвеца. Дэрил обеспечивал прикрытие, проредив подходящих мертвецов точными стрелами, а остальные дружно кололи тварей штыками.       Когда последний ходячий рухнул, дверь кабины открылась, и наружу вылез Юджин — спокойный и невозмутимый, даже немного недовольный. — Я был в полной безопасности, — сказал он, оглядывая заваленную трупами площадку. — На девяносто восемь процентов. Расход такого количества боеприпасов считаю непозволительной роскошью, хоть патронов у нас и большой запас. — Тебя укусили? — выдохнула Мишонн, для очистки совести еще разок пырнув штыком тварь под ногами. — Нет, абсолютно исключено.       Абрахам почувствовал, как внутри закипает — гнев, который он сдерживал весь день, рванулся наружу. — Ты совсем головой поехал, придурок? — рявкнул он, сжимая кулаки. — Позволю себе заметить, — Юджин поднял палец, — мой IQ близок к ста пятидесяти. Так что я не придурок. — Нет, Юджин, — вмешался Рик, и в голосе его слышалась добродушная усмешка. — Ты не придурок. Но твоя храбрость граничит с безумием. — Главное, что все целы, — подала голос Кэрол, пытаясь всех примирить.       Розита шагнула к Абрахаму, толкнула локтем в бок. — Не дуйся, большой парень. Ты хотя бы миниган наконец опробовал в деле.       Абрахам хмыкнул, посмотрел на Юджина, который все еще стоял с обиженным видом — и вдруг понял, что злиться больше не на что. — В следующий раз, — сказал он, протягивая руку, — возьми кого-то понадежнее Николаса. Ладно?       Юджин пожал его ладонь. — Вас понял. Постараюсь выполнить данное положение. — Блин, ребята… Как в старые-добрые времена, помните? — заметил Гленн, оглядывая стройплощадку, заваленную мертвецами, а потом своих усталых напарников.       Кто-то усмехнулся, кто-то покачал головой. Рик подмигнул Абрахаму. — Ладно, народ, — сказал он. — Возвращаемся! У нас собрание с концертом запланированы после обеда. Не хотелось бы пропускать.       Они двинулись к воротам. Гленн рассказывал какую-то забавную историю Розите, и та рассмеялась от души. Рик с Мишонн, переглянувшись, отбили пять друг другу — Рик подставил металлическую ладонь, и хлопок вышел комичным. Кэрол закинула руку на плечо Дэрилу, и он, чуть смутившись, приобнял ее за талию. Юджин пыхтел сзади — Абрахам велел ему тащить свой миниган в наказание.       «Победа», — подумал Абрахам, возвращаясь к воротам Александрии в хвосте отряда.       А ведь верно: пять минут на уничтожение стада, которое еще полгода назад заставило бы их дрожать за стенами. Они научились, они стали сильнее — и это можно было считать успехом.

***

      Зал ратуши был полон. Не так, как в тот страшный день, когда судили Рона, — тогда здесь веяло страхом и злобой. Сегодня пахло весной: свежие цветы в жестяных банках на подоконниках, распахнутые окна, сквозь которые тянуло теплом и сырой землей. Люди сидели ближе друг к другу, чем обычно — плечо к плечу, колено к колену, будто пытались согреться после долгой зимы.       Кэрол была в первом ряду. Рядом Дэрил — напряженный, как струна, но его ладонь спокойно и уверенно лежала на ее руке. Она чувствовала шершавую кожу, въевшуюся грязь под ногтями, ту силу, которая всегда была рядом, даже когда не нужна.       Утром он ворчал, что у него времени нет на концерты, что дел за стеной предостаточно, что все эти сборы — пустая трата времени. Кэрол слушала, укладывала ему в рюкзак сменную пару теплых носков, которые она заштопала на выходных, и улыбалась. Потому что знала: он всё равно придет. Не ради музыки, не ради собрания — ради неё и Синтии.       Под жилетку Дэрил сегодня надел чистую рубашку в клетку, которую она погладила утром, пока он умывался. Пригладил непослушные волосы, хотя они все равно торчали в разные стороны, и даже, кажется, прошелся бритвой по колючей щетине на шее. Кэрол не сказала ни слова, только смотрела на него — и он, поймав ее взгляд, отвел глаза, делая вид, что не понимает, о чем она.       Она любила его. Не за слова — он редко говорил то, что чувствовал. За это упрямство. За то, что надевал чистую рубашку ради девочки, которая называла его «Дэрил», когда никто не слышал. За ладонь, которая лежала на ее руке сейчас — уверенно, но не сильно, будто боялся сломать. — Ты в порядке? — спросил он тихо, заметив, что она задумалась.       Кэрол мягко улыбнулась. — Всё прекрасно, Дэрил.       Он посмотрел на нее, и в глазах его мелькнуло то, что она научилась читать за время, проведенное рядом. Он чувствовал что-то. Не тревогу — так, легкое беспокойство, ту неуловимую вибрацию, которая возникала перед тем, как мир снова перевернется. Но спорить не стал, только чуть сжал ее пальцы.       На сцену поднялась Диана. В длинной юбке, с волосами, собранными в строгий пучок, она выглядела так, будто время повернулось вспять и она снова стояла на трибуне Конгресса. Но глаза выдавали ее — усталые, мудрые, видевшие слишком много, чтобы верить в легкие обещания. — Друзья, — начала она, и её мягкий, но властный голос разнесся по залу. — Сегодня я хочу поздравить вас с началом настоящей весны.       Она обвела взглядом слушателей. — Снег сошел, земля оттаяла. И у нас есть то, о чем мы не смели мечтать полгода назад, — будущее.       В зале зашептались — кто-то кивал, кто-то улыбался. — В ближайшее время нам предстоит много работы, — продолжала Диана. — На свободных участках мы начнем сельскохозяйственные работы. Земля здесь плодородная, воды хватает, но у нас мало людей с опытом фермерства.       Она сделала паузу. — Если кто-то из вас когда-нибудь держал в руках тяпку, а не только автомат, — прошу ко мне после собрания. Мы будем учиться, все вместе.       Кэрол заметила, как Рик, стоявший у сцены, чуть улыбнулся. Руки его были скрещены на груди, взгляд скользил по залу — привычное дело, всегда начеку. Но сегодня он выглядел почти расслабленным. Почти. — И еще, — голос Дианы стал мягче. — Скоро Пасха.       Зал оживился — люди переглядывались, улыбались. — Отец Габриэль проведет службу в церкви Святого Михаила в воскресенье. Приглашаются все желающие.       Она помолчала, и на губах ее появилась легкая, почти виноватая улыбка. — Пасхальных кроликов у нас, к сожалению, нет. Если, конечно, наш лучший охотник, — она кивнула в сторону Дэрила, — не поймает кого-нибудь в ближайшие дни.       Дэрил, поймав взгляды, только фыркнул и уставился в пол. — А пасхальных яиц тоже нет, — вздохнув, продолжала Диана. — Куриц мы пока не завели. Но, может быть, к следующему году… Кто знает?       В зале рассмеялись. Кэрол тоже улыбнулась, глядя на Диану, которая умела говорить о будущем так, будто оно действительно наступит.       Она перевела взгляд на Мишонн. Подруга сидела одна — Андреа осталась дома, срок уже большой, каждый выход на люди давался с трудом. Мишонн была спокойна, почти неподвижна, но Кэрол видела, как ее пальцы бессознательно сцепились в замок, выдывая внутренню борьбу.       Чуть поодаль расположились Абрахам, Юджин и Розита — к ним сегодня присоединилась Мэгги. Гленн был за сценой, настраивал гитару, и она сидела с прямой спиной, глядя на окружающих с той особой гордостью, которая бывает у женщин, чьи мужья делают что-то красивое. Абрахам рядом с ней выглядел уставшим, но довольным. Юджин что-то шептал Розите, и та, кажется, не слушала — или делала вид.       Кэрол нашла взглядом Джесси — та сидела в третьем ряду, рядом с Сэмом. Пита, конечно же, в зале не было. За шесть недель Джесси похудела, лицо вытянулось, глаза потускнели — она держалась с трудом. Сэм прижимался к ней, и она обнимала его, и в этом жесте было столько боли и любви, что Кэрол на секунду отвела глаза — не из жалости, из уважения.       Диана подняла руку, призывая к тишине. — А теперь, — сказала она, и в голосе ее появились новые, почти торжественные нотки, — по случаю приближающейся Пасхи музыкальная группа «Восставшие стрижи» подготовила для нас небольшую программу.       Зал взорвался аплодисментами: кто-то свистнул, кто-то закричал «Браво!». Воспоминания о Дне Благодарения были еще свежи, и ребята успели полюбиться.       Рик подошел к сцене, протянул руку Диане, помогая спуститься — она приняла помощь с достоинством королевы, которая временно оставляет трон, но знает, что вернется.       Кэрол смотрела на сцену, и сердце ее билось быстрее. Занавес еще не открыли, но она уже знала, что увидит: Гленн с акустической гитарой, Хит — на бас-гитаре, Майки за барабанами. И ее девочка, ее Синтия — за клавишными, с сосредоточенным лицом и длинными пальцами, которые летали над черно-белыми клавишами, как птицы.       Занавес поплыл в стороны. Свет прожекторов ударил в глаза, и на секунду Кэрол ничего не видела. А потом показались они. Четверка на сцене, в лучах света — такие молодые, такие живые, такие настоящие.       Синтия сидела за клавишной установкой, и свет падал на ее волосы, делая их золотыми. Она не смотрела в зал — разминала пальцы рук, проверяла, всё ли готово, и лицо ее было серьезным, почти суровым.       Кэрол громко зааплодировала, не стесняясь — как когда-то в молодости, в другой жизни, хлопала на концертах, где никто не знал, что такое смерть и страх. Рядом захлопал Дэрил — неуклюже, ладонью о ладонь, сбиваясь с ритма. Она чуть повернула голову, и он, поймав ее взгляд, замер, а потом отвел глаза и засопел.       «Люблю тебя», — подумала Кэрол. Потому что эти слова, сказанные вслух, пугали его. Потому что Дэрил знал, что такое терять — они оба знали.       Она снова посмотрела на сцену. Синтия подняла голову, и их взгляды встретились. На секунду — ровно на секунду — лицо девочки озарилось улыбкой. Той самой, которая была только для нее, для мамы.       А потом Гленн взял первый аккорд, и музыка заполнила зал.       Кэрол закрыла глаза. Она знала эту мелодию — старую, из мира, которого больше нет. Ее играли по радио, когда она ехала на работу, ее напевали в супермаркетах. Она была частью жизни, которая казалась такой далекой, что иногда хотелось спросить: а была ли она вообще?       А потом музыка накрыла ее, и она поняла: была. И это — тоже часть той жизни. Синтия за клавишными, Дэрил рядом, зал, полный людей, которые не стреляют друг в друга, хотя могли бы. Это и есть та жизнь, ради которой они выживали.       Она открыла глаза. Дэрил смотрел на сцену, и лицо его было странным — будто он видел что-то, чего не понимал, но очень старался это понять. Кэрол проследила за его взглядом. Синтия.       Она играла, и голова ее чуть покачивалась в такт, волосы падали на лицо, и она улыбалась — не залу, не камерам, а музыке. Той самой, которая была старше ее, которая помнила прекрасную эпоху, когда она еще не родилась.       — Она похожа на тебя, — сказал Дэрил, не глядя на Кэрол.       Она не ответила, только положила голову ему на плечо — и он не отодвинулся, только чуть напрягся, а потом расслабился, и они сидели так, слушая музыку, которая была обещанием.       Обещанием, что весна придет, что земля оттает. Что можно жить не только ради того, чтобы выжить, но и ради того, чтобы вот так — сидеть рядом, слушать, как твоя дочь играет на клавишных песню, которую ты слышала в другой жизни, и верить, что эта жизнь все еще здесь.       Кажется, у нее на глазах выступили слёзы, но она не вытирала их. Рядом был Дэрил, на сцене была Синтия, в зале были те, кто стал ее семьей.       Весна пришла. И пока была музыка — они могли верить, что всё будет хорошо.

***

      Свет прожекторов ударил в глаза, и на секунду Рик ослеп. А потом увидел четверку музыкантов на сцене — таких молодые, такие живых, такие… своих.       Гленн стоял у микрофона, перебирая струны, и лицо его было таким, будто он сейчас лопнет от воодушевления. Рядом спокойный и сосредоточенный Хит с бас-гитарой. Майки за барабанами крутил палочки, не в силах усидеть на месте. И Синтия — за клавишными, с мини-гарнитурой на голове, с падающими на лицо волосами. Она не смотрела в зал, только на руки, и Рик понимал: девочка волнуется.       Гленн поднес микрофон ко рту, и голос его разнесся по залу. — Добрый вечер, Александрия! — крикнул он, и зал ответил аплодисментами. — Рад, что вы все выбрались. Даже после утренней… э-э-э… разминки.       В зале засмеялись. — Да, стадо ходячих — это вам не пасхальный кролик, — продолжал Гленн, и смех стал громче. — Но, знаете, я тут подумал… Пасха — это же про воскресение, про новую жизнь. А мы сегодня воскрешаем надежду в ваших сердцах, в буквальном смысле. Так что, может, мы тоже в теме?       Рик покачал головой, но улыбнулся. Гленн действительно стал заправским шоуменом. Тот парень, который когда-то боялся собственной тени, теперь держал внимание зала. — Ладно, хватит шуток, — сказал Гленн, и голос его стал чуть серьезнее. — Мы тут подготовили кое-что особенное — надеемся, вам понравится.       Он обернулся к барабанам, кивнул Майки — тот поднял палочки. — Раз, два, три — поехали!       И музыка грянула.       Рик не был знатоком. Он не знал названий песен, не помнил исполнителей. Но этот ритм — тяжелый, упругий, бьющий прямо в грудь — он узнал. Потому что такие песни играли в баре, куда они заходили после смены. Потому что их напевали по радио, когда он вел патрульную машину. Потому что они были частью той жизни, которая казалась теперь сном. Гленн запел, и Рик вдруг понял, что слова ему знакомы.       Дождливый вечер и рабочий день,       Мы оба пашем — ведь счета «важней»,       Но есть и то, что у нас не отнять,       Наша любовь, наша жизнь.       Закрой дверь, холод оставь за ней,       Всё, что мне нужно — на твоей стороне,       У нас есть то, что не умрет никогда,       Наша гордость, наша мечта.       Рик смотрел на сцену и чувствовал, как от музыки внутри разливается странное, давно забытое тепло. От того, как Гленн смотрел в зал, туда, где сидела Мэгги. От того, как Хит, обычно такой серьезный, улыбался, поглядывая на Дениз. От того, как Синтия…       Он на это не сразу обратился внимание. А когда заметил — замер.       Синтия играла самозабвенно, и голова ее чуть покачивалась в такт, волосы падали на лицо. И между аккордами, между строчками, она бросала взгляд в зал — туда, где сидел Карл. Так, украдкой, на долю мгновения — будто боялась, что кто-то заметит.       Только Майки не смотрел ни на кого. Он тряс головой в такт музыке, палочки летали, как сумасшедшие, и Рик подумал: парень просто кайфует. Ему не до переглядов с девчонками в зале.       А песня набирала силу, и Гленн брал припев, и голос его становился громче, уверенней — а Хит и Синтия подпевали вторым темпом:       Моё сердце стучит — как барабан,       Тело к телу всю ночь — это дурман,       Я никогда не уйду,       Ведь есть то, что я чую душой.       Ты рождена быть моей, детка,       Я рожден, чтобы быть твоим навек,       У нас есть, во что нам верить,       Даже если знали много бед.       Только Бог знает причины,       Но уверен — должен быть и план,       Ведь ты навеки моя детка,       Я рожден, чтобы быть твоим навек…       Рик хлопал в ладоши вместе со всеми, и вдруг поймал себя на мысли, что песня не очень-то детская. Он чуть поморщился — ну, Гленн, ну, шоумен. И тут же почувствовал на себе чей-то взгляд.       Повернул голову — точно, Кэрол.       Она сидела в первом ряду, и глаза ее были прикованы к Рику. В них читалось: «Ты ведь знал?» — и еще: «Как ты мог это допустить?»       Рик неуверенно покачал головой — нет, конечно же, нет. Он понятия не имел, что ребята выбрали такую песню.       Кэрол выразительно выдохнула, чуть закатила глаза — мол, что с вас, мужиков, взять. А потом улыбнулась. И Рик понял: она не злится. Потому что песня — пусть и с намеками — была о светлом. О том, что держит людей вместе, что выживает даже в этом мире.       А еще потому, что Синтия играла так, будто не было ничего важнее этих нот. И Кэрол смотрела на нее, и в глазах ее было то, что Рик видел редко: гордость. Чистая, материнская, не знающая границ.       Песня продолжалась, и Рик слушал, и чувствовал, как что-то внутри оттаивает.       Зажги свечу, пусть катится мир,       Маленький стол и ТВ эфир,       Не шик, конечно, но в порядке всё,       Наше время, наше бремя.       Так обними и прижмись сильней,       Наша дорога — далеко не хайвей,       Два ребенка на ухабах судьбы,       Наш мир, полон борьбы.       Если мы спина к спине — всю ночь,       Есть шанс всё нам пройти — всё ж смочь,       И я знаю, что ты у меня       Прям в груди навсегда…       Припев повторился, и зал взорвался. Кто-то свистел, кто-то кричал «Браво!», кто-то просто хлопал, не в силах сдержать улыбку.       Рик хлопал вместе со всеми и думал о том, что Гленн прав. Песня была о том, что держит их на плаву. О любви — не только к женщине, но к жизни, к этому миру, который они строили заново.       Он посмотрел на Карла — сын сидел прямо, единственный глаз был устремлен на сцену, и лицо оставалось серьезным, почти суровым. Но Рик понимал: ему нравится, и не только музыка.       Синтия подняла голову, и на секунду их взгляды с Карлом встретились открыто — будто она хотела, чтобы он знал: это для него. Концерт для всех, конечно же, но для него — в первую очередь.       Карл отвел глаза. Синтия улыбнулась и снова опустила голову к клавишам.       Рик смотрел на это и чувствовал, как что-то теплое и щемящее поднимается в груди. Он вспомнил Лори, как они танцевали на кухне под радио, когда Карл был еще маленький. Вспомнил, как она смеялась, когда он наступал ей на ноги — а он думал тогда, что это будет длиться вечно.       С Джесси всё закончилось. Он знал, что никогда не сможет смотреть на нее, не вспоминая Рона, не чувствуя ту тяжесть, которая легла между ними. Но сейчас, слушая эту песню, глядя на Карла и Синтию, на Мэгги, которая смотрела на Гленна, на Дениз, которая не сводила глаз с Хита, на Кэрол и Дэрила, сидящих плечом к плечу, он подумал: может быть, когда-нибудь. Не скоро, не сейчас, но когда-нибудь.       Песня закончилась — и зал зааплодировал, засвистел, затопал. Рик хлопал в ладоши, и на лице его была улыбка — та самая, которой он не позволял себе столько дней.       Гленн поклонился, Хит поднял бас-гитару над головой, мокрый от пота Майки крутанул палочки и отправил их в полет. Синтия встала из-за клавишных, и ее лицо было таким сияющим, что Рик улыбнулся еще шире.       Они были детьми в душе, хоть и разного возраста. Они были музыкой, надеждой Александрии.       Рик посмотрел на свои руки — металлическую и живую, покрасневшую от ударов о протез. И подумал: может быть, он тоже когда-нибудь так сможет. Не сейчас — сейчас у него есть работа, есть сын, есть люди, которые на него смотрят. Но когда-нибудь, когда всё устаканится, когда они построят то, что задумали, когда Карл вырастет…       Он поймал себя на мысли, что опять улыбается. И не стал прятать дурацкую ухмылку — весна, в конце концов.

***

      Когда аплодисменты наконец стихли, Гленн легонько постучал по микрофону, и его лицо было таким, будто он сейчас лопнет от переполнявших его чувств. Рик видел это выражение — у Гленна оно появлялось, когда он собирался сказать что-то важное, но боялся, что голос дрогнет. — Спасибо, народ, — сказал он, и голос его действительно дрогнул. — Но я уже не могу устоять. Меня переполняют чувства.       Он посмотрел в зал — туда, где сидела любимая. — Мэгги, — сказал он. — Прошу, выходи к нам.       Рик видел, как заулыбавшаяся Мэгги поднялась и пошла к ступенькам. Он протянул руку, помогая ей подняться, и она улыбнулась ему — благодарно, но как-то сквозь слезы, которые уже блестели в уголках глаз.       Она подошла к Гленну, и они встали рядом. Он обнял ее за плечи, она прижалась к нему. И тогда Мэгги взяла микрофон, и голос ее сорвался, но она уже не могла ждать. — У нас будет ребенок! — крикнула она.       Секунду в зале было тихо. Вдруг настала тишина, которая бывает только перед тем, как мир перевернется — а потом зал взорвался. Кто-то свистел, кто-то кричал, кто-то плакал. Рик хлопал в ладоши, не чувствуя боли от ударов металла о металл, и улыбался так широко, что заболели скулы. Он смотрел на Гленна и Мэгги, на их счастливые, мокрые лица, и думал о том, сколько они прошли, сколько потеряли. И вот теперь — новая жизнь.       Гленн сдвинул гитару на ремне, обнял Мэгги и поцеловал ее прямо на сцене, под крики и свист. Рик даже чуть отвернулся от неловкости — слишком много всего, слишком хорошо.       Когда зал наконец успокоился, Гленн снова взял микрофон, и лицо его стало серьезным. — Но на самом деле, наша группа подготовила с Мэгги совместную песню. И сейчас мы ее исполним.       Он обвел взглядом зал. — Это хорошая, добрая песня. Про то, что в трудные времена мы должны быть вместе — даже если в жизни происходит что-то ужасное. Я надеюсь, вы поймете наш выбор.       Майки поднял палочки и легко, почти невесомо, начал выбивать дробь. К нему присоединилась Синтия — клавиши зазвучали прозрачно, как весенний ручей. Потом вступили Гленн и Хит, и песня поплыла над залом — легкая, светлая, немного грустная. Гленн и Мэгги встали у одного микрофона, и голоса их слились:       Если веришь, на судьбу надейся,       Все мы — одна семья!       Пусть живут и там, и тут       Два мира — ты и я.       Рик слушал и чувствовал, как что-то внутри откликается. Даже не сердцем — чем-то глубже, что оставалось в нем от мальчишки, который верил, что мир может быть справедливым.       Гленн запел соло, и голос его был чистым, без надрыва:       Край, где солнце светит всем,       И нет напастей и бед.       И звезды всем,       И лунный свет.       Рик посмотрел на Мэгги — та стояла, прижавшись к Гленну, и на лице ее было такое счастье, будто она забыла, что где-то за стенами есть другой мир, полный смерти. Вдвоем они продолжили:       Всех живущих здесь любовь согреет,       Все мы — одна семья!       Пусть живут и там, и тут       Два мира — ты и я.       Хит запел свой куплет, и Рик заметил, как Дениз, сидевшая в третьем ряду, прижала руки к губам:       Деревья здесь шумят листвой,       Тут, где места злобе нет,       Живет любовь,       Царит покой.       А потом вступила Синтия. Ее голос был звонче, чем у остальных, но в нем было что-то, от чего Рик замер. Она пела, глядя в зал — туда, где сидел Карл:       Ты с улыбкой груз свой неси,       Голову выше держи,       Тебя тут ждёт иная жизнь.       А если опасность тебя найдёт, не тужи.       Рик не обернулся на сына — не хотел спугнуть. Он просто стоял и слушал, как Синтия поет о том, что даже здесь, в этом мире, можно жить и надеяться, можно любить.       Длинный проигрыш. Гитары, клавиши, барабаны — все слилось в единую волну, которая поднималась и опускалась, как дыхание. А потом запела только Мэгги — и ее голос был проникнут состраданием и тревогой за близких:       Страшней всего, коль плачет мать,       Такого горя не унять.       Но даже здесь надежда есть…       Рик знал, на кого она смотрела. Джесси сидела в третьем ряду, прижав к себе Сэма, и уже не плакала. Но Рик видел, как она слушает, как Сэм прижимается к ней — как она обнимает его, будто боится, что последний её сын исчезнет. А к Мэгги присоединился хор голосов со сцены:       …Тебя позвать вдруг кто-то может.       Все мы — одна семья!       Пусть живут и там, и тут       Два мира — ты и я.       Два мира — ты и я…       Последние аккорды растаяли в тишине. А потом кто-то захлопал — один, потом другой, а затем все. Рик хлопал вместе с ними, и смотрел на зал, и видел: это работает. То, что задумал Гленн, сработало: люди улыбались, люди обнимались. Люди, которые несколько недель назад были готовы стрелять друг в друга, сейчас смотрели на сцену с благодарностью.       Он посмотрел на Гленна. Тот стоял у микрофона, и лицо его было мокрым — то ли от пота, то ли от слез. Мэгги рядом с ним вытирала глаза, Хит и Синтия кланялись. Майки крутил палочки, не в силах унять восторг.       Рик подумал о том, что Гленн сделал больше, чем он сам. Не стенами, не законами, не патрулями. Он залечил рану, которую Рик даже не знал, как назвать. Трещину между «своими» и «чужими», которая образовалась после мятежа и могла расколоть Александрию.       Гленн затянул ее песней.       Рик улыбнулся. Еще раз посмотрел на зал. На Джесси, которая обнимала Сэма и, кажется, впервые за долгое время не смотрела на него с ненавистью. На Мишонн, которая сидела одна, но улыбалась. На ухмыляющегося Абрахама, который хлопал Юджина по плечу. На Кэрол и Дэрила, которые смотрели на Синтию с такой гордостью, что у Рика защипало в глазах.       Они справятся. Несмотря ни на что, они справятся.

***

      Аплодисменты после «Two Worlds» не стихали долго. Рик стоял у сцены, хлопал вместе со всеми и чувствовал, как ладони горят — даже металлическая рука, казалось, отзывалась на этот гул.       Гленн поднял руку, прося тишины. Зал затих не сразу — слишком много эмоций накопилось за этот день. — Спасибо, — сказал Гленн, и голос его звучал хрипловато, но твердо. — Спасибо вам. Спасибо, Хит, Майки, Синтия — без вас ничего бы не получилось.       Он помолчал, собираясь с мыслями. — И еще одно, — сказал он тише, почти доверительно. — Это почти личное.       Рик нахмурился. Он не знал, что еще может сказать Гленн, — казалось, всё уже сказано. — Мы все прекрасно помним события последних месяцев, — продолжал Гленн. — И я до сих пор чувствую некоторую несправедливость.       Он смотрел в зал, но Рик понял: эти слова касались его. — Мне больно это видеть, — сказал Гленн. — Потому что это не просто мой друг — это мой наставник, мой учитель, он мне почти как отец. Мы с ним вместе почти с самого начала.       Рик почувствовал, как что-то сжалось в груди. Он знал, что Гленн говорит о нем, но не ожидал, что это будет так… открыто. — И я всем хочу про него напомнить, — Гленн обвел взглядом зал. — Давайте будем добрее друг к другу.       Он посмотрел прямо на Рика. И улыбнулся — той теплой, немного виноватой улыбкой, которая бывает, когда делаешь что-то от души, но боишься, что получилось слишком пафосно. — Рик, я переписал эту песню для тебя.       Зал абсолютно затих, Рик слышал только собственное дыхание и тихий скрип гитарных струн, когда Гленн опустился на принесенный Хитом стул и взял первый аккорд — медленный и тягучий, как дорога, которой они прошли.       Когда скромняга Гленн отдыхал от дел,       С Риком из Атланты он песню эту пел.       Рик невольно улыбнулся — с каких пор Гленн стал «скромнягой»? Но голос его звучал так уверенно, что Рик не стал спорить.       Сразился наш Шериф с велеречивым чертом,       Людей его побил несчётные когорты.       Губернатор. Рик вспомнил его обезумевшее лицо с повязкой на глазу, разрушенную тюрьму, впитавшуюся в грядки кровь. Как давно это было? В другой жизни — в мире, где он еще верил, что можно просто защищать своих.       Людоеды подкрались, хоть это стыд и срам,       Сломали мне гитару, дали по зубам.       Терминус. Рик почувствовал, как заныла культя под протезом. Он вспомнил ту кладовку, где нашел Карла. Вспомнил его лицо, когда он спрашивал, где Джудит. Вспомнил, как держал сына у ямы с костями, и думал, что мир кончился.       Целился один мне битой прямо в глаз,       И тут наш друг крикнул: «Вот твой смертный час!»       В зале кто-то тихо засмеялся — Рик не знал, смеялись ли над его «геройством» или над тем, как Гленн подавал историю. Но смех был добрым.       Рика поблагодарите кружкой чистой воды!       Кружкой чистой воды, кружкой чистой воды! Уо-уо…       Рику поклонитесь — спасёт он от беды!       Спасёт…       Рик смотрел на Гленна, и у него перехватывало горло. Не от слов — от того, как их пели. С той простой, бесхитростной любовью, которую он не знал, как принимать.       Он хоть на край земли отправиться готов,       Спасти чтоб из ловушки и победить врагов.       «Волков» он всех прогнал за дальний перевал,       В землю сырую на вечный привал.       День их заезда в Александрии. Волки, которые думали, что охотятся, а сами стали добычей. Рик вспомнил кровь на чистом паркете полов. Вспомнил, как держал в руках горячий ствол — и думал, что опоздал.       Он бьёт не в бровь, а в глаз, был ранен много раз,       Он людям товарищ, наш последний шанс.       К чему ваша вражда, никак я не пойму,       Он нас защищает — так налейте ж ему!       Рик почувствовал, как кто-то смотрит на него. Обернулся — в глазах Кэрол стояли слезы. А вместе с ней — почти весь зал. А Гленн снова перешел к припеву, и тот прозвучал громче, чем предыдущий. Не потому что парень повысил голос — потому что зал запел вместе с ним.       Рика поблагодарите кружкой чистой воды!       Кружкой чистой воды, кружкой чистой воды! Уо-уо…       Рику поклонитесь — спасёт он от беды!       Спасёт…       Аккорд замер в воздухе, тишина опустилась на зал. Рик боялся шелохнуться и чувствовал, как что-то поднимается из груди, сжимает горло, застилает глаза.       Он не плакал. Нет. Просто… не мог дышать.       А потом встал Тобин — он прошел между рядами с флягой в руке. Баклажка была старая и потертая — Тобин регулярно таскал её с собой на поясе, когда бригада строителей отправлялась за стену.       Он остановился перед Риком, отвинтил крышку, посмотрел ему в глаза. — Возьми, — сказал Тобин просто.       Рик вдохнул запах — крепкий, терпкий аромат домашней браги. Сделал глоток — горло обожгло, но он не кашлянул. Рик заставил себя улыбнуться и вернул флягу Тобину — и зал взорвался аплодисментами. Не теми, вежливыми, которые бывают в конце концерта — а настоящими, громкими и благодарными.       Рик смотрел на счастливое и одновременно смущенное лицо Гленна, на Мэгги, которая вытирала слезы рядом. На Хита, который улыбался, прижимая к себе бас-гитару. На Синтию, смотревшую на него с восхищением. На Майки, который крутанул палочки и врезал по тарелкам, не в силах унять восторг.       Рик взлетел по ступеням на сцену так быстро, что не успел подумать — и по-мужски обнял Гленна, что тот охнул. — Спасибо… но не так все было, — шепотом добавил он, отстраняясь. — Где же твое хваленое уважение к правде?       Гленн смущенно, немного виновато улыбнулся: — Уважением историю не пишут, друг. Важен образ.       Рик хотел возразить, что не нужно ему никаких «образов», что он просто делал то, что должен. Но слова застряли в горле — потому что Гленн был прав. Образ действительно важен, но не для него — для них. Для тех, кто должен помнить, кто должен верить, что можно жить по-другому. Что можно защищать, а не убивать. Что можно строить, а не разрушать.       Рик повернулся к Гленну. — Ты молодец, правда.       Гленн покраснел, чуть усмехнулся: — Ладно, хватит геройствовать. Пошли отсюда, пока они не потребовали на бис.       Рик от души рассмеялся — громко, свободно, не сдерживаясь.       Они спустились со сцены, а зал вокруг жил, дышал, смеялся. Музыка еще звучала в голове, но не та, что играли «Стрижи» — тихая, светлая, как этот апрельский день.       Рик вышел на улицу, вдохнул полной грудью — и зажмурился.       Весна пришла — настоящая, обещанная, выстраданная.

***

      В кабинете Дианы после концерта было тихо — даже слишком тихо для того места, где еще час назад гремела музыка, смеялись и плакали люди. Теперь здесь раздавался только скрип стульев да шорох бумаг на столе, которые Диана перебирала тонкими пальцами. Она отошла к окну, сложив руки на груди, и посмотрела на улицу. За стеклом солнце понемногу опускалось к горизонту, но было еще светло — апрель тянул вечера, не желая уступать темноте. — Я говорила серьезно насчет сельского хозяйства, — сказала она, не оборачиваясь. — Рано или поздно у нас закончится еда на складе. Это всего лишь вопрос времени.       Дэрил, слегка ссутулившийся на стуле у двери, хмыкнул и перестал крутить в пальцах арбалетный болт — привычка, от которой не мог отучиться. — Я могу выбраться на неделю, — сказал он хрипло. — Поохочусь в окрестных лесах — может, оленя выслежу. — Можно к Потомаку отправить команду, рыбу сетями ловить, — добавил Абрахам, развалившись на стуле напротив. — Сейчас нерест, рыба вверх по течению косяками пойдет. — Нет, Диана права, — Рик стоял у стола, опираясь на него здоровой рукой. — Мы должны работать на опережение. У нас был опыт, пока мы жили в тюрьме — попробуем сделать еще лучше.       Он повернулся к Мишонн, которая сидела в углу, поджав под себя ноги, и пока не вмешивалась в дискуссию: — Мишонн, опросишь еще раз местных? Вдруг кто еще обладает опытом фермера, помимо Мэгги. — Договорились, — кивнула она. — Когда отправим бригаду Тобина копать грядки? — Сначала выделим подходящие участки, — ответил Рик. — Чтобы не захватывать у соседей задние дворы. Абрахам — скажешь Юджину, чтобы занялся планировкой?       Абрахам ухмыльнулся. — Сделаем, друже. Ученый наш такую схему нарисует, что мы сами запутаемся, где у нас помидоры, а где картошка. — Нужно еще проверить соседние кварталы, — напомнила Мишонн. — Вдруг еще мертвецы на шум пожаловали.       Дэрил встрепенулся, отложил стрелу в кивер арбалета: — Это работа для меня и парней. — Тогда выходите прямо сейчас, — предложил Абрахам. — Чтобы не валандаться до темноты.       Дэрил кивнул и поднялся, перекинул ремень арбалета через плечо. — Я тогда пошел, команду соберу.       Он вышел, и дверь за ним закрылась с мягким стуком. — Отлично, — Диана повернулась от окна, улыбнулась своим помощникам. — Тогда на сегодня всё. Спасибо, что пришли.       Абрахам поднялся и потянулся так, что хрустнули позвонки. — Ну, пойду в оружейную, — сказал он. — Стволы чистить, магазины заряжать. В одной винтовке патрон заклинило — надо вытащить.       Он взмахнул рукой на прощание и вышел, оставив после себя запах табака и пороха.       Диана села за стол, принялась разбирать ворох бумаг — а Рик и Мишонн, переглянувшись, отправились следом за Фордом.

***

      Вечерний воздух был сырым, но мягким. С крыш капало, с деревьев свисали набухшие почки, и где-то в кустах отчаянно дрались воробьи. Рик стоял на крылечке, опираясь на перила, и смотрел на улицу, где в домах зажигались первые огни. Абрахам уже скрылся за углом, и они остались вдвоем. — Знаешь, — заговорила Мишонн, и голос ее звучал задумчиво, — я не считаю, конечно, что Тобина и его бригаду надо было подвергнуть остракизму. Но за последний месяц ты его настолько приблизил, что осталось только на наши малые совещания пригласить. Думаешь, это разумно?       Рик усмехнулся. — Помнится, ты привыкла доверять мне в вопросах безопасности? — До тех пор, пока ты не стал скрывать от меня правду, — парировала Мишонн.       Рик поморщился, кашлянул. Она была права — та неделя, когда он подозревал ее, когда скрывал правду о Николасе, едва не разрушила то, что они строили многие месяцы. — Ага, — сказал он, пожав плечами. — «Нужно знать своего врага в лицо» — так, кажется? Но я до сих пор не уверен, что Тобин нам враг. Я надеюсь, когда-нибудь я включу его в состав нашего совета.       Мишонн вздохнула. — Ох уж этот твой вечный оптимизм… Как Карл?       Рик посмотрел под ноги — на холмике у крыльца пробивалась молодая трава. — Вроде приходит в себя. Конечно, временами ведет себя странно. Но меня такими вещами не напугаешь. — Ну да, весна же, — Мишонн чуть улыбнулась. — Видела, куда он смотрел на концерте.       Рик смущенно кивнул, криво усмехнувшись. — Ага. Я тоже.       Они помолчали. Где-то хлопнула дверь, кто-то окликнул соседа. Жизнь В Александрии шла своим чередом. — Как Андреа? — спросил Рик. — Заметил, ее на концерте не было.       Мишонн повернулась к нему, в её глазах появилась тревога. — Сильно волнуется — все же последний месяц. Она даже от дома боится на десять метров отойти, не то что на концерт прийти. Говорит, вдруг схватки у всех на глазах начнутся, и она со стыда тогда сгорит. — Мда, — выдохнул Рик.       Он вспомнил последние недели беременности Лори, когда она ходила по коридорам тюрьмы тяжелая, раздражительная, а он был слишком холоден с ней. Слишком занят собой, своей обидой, своей ревностью — ведь он подозревал, что Джудит была от Шейна. А потом Лори умерла во время родов, и Карлу пришлось застрелить родную мать.       Он не хотел вспоминать это, но память была сильнее. — Заглянул бы тоже к нам как-нибудь, — после паузы намекнула Мишонн, выразительно глядя на него. — Поддержал бы словом, что ли. — Из меня уговаривающий так себе, — Рик покачал головой. — Тут Кэрол лучше подойдет.       Мишонн продолжала смотреть ему в глаза. — Кэрол и так почти каждый день у нас укрепляющие беседы проводит, и я тоже. Но по своему опыту скажу, Рик — иногда не надо уметь говорить убедительно. Достаточно просто быть рядом. — Ты это о чем? — Рик запутался окончательно.       Мишонн вздохнула. Вздох был такой тяжелый, что Рик невольно выпрямился. — Блин, ну почему мужики такие идиоты временами? — сказала она, и в голосе ее слышалась усталость. — Все знают, что лучше всего подбодрить беременную женщину сможет отец ее ребенка. Мэрл умер, понимаешь? А из других кандидатур никого нет ближе к ней, чем ты и Дэрил.       Рик опешил. Он никогда не думал об этом, слишком болезненным был собственный опыт. Стоило только подумать о Джудит, и сердце сжималось в тиски, выдавливая кровь по капле. — Может, лучше Дэрил? — выдавил он. — Все же брат Мэрла…       Мишонн смотрела на него — её взгляд смягчился, но не отпускал. — Я понимаю, как тебе это сложно, Рик. Но Андреа в разы тяжелее — и будет только хуже. А Дэрил… ты сам видишь. Для него и Синтию-то принять было тяжело. После разговоров о племяннике он вообще по стенам будет метаться…       Она говорила тихо, почти шепотом — и Рик слышал в этом шепоте отчаяние. Он смотрел на нее, на ее лицо, на котором боролись надежда и усталость, и понимал: придется. Хоть ему и тяжело проходить через память о погибшей дочери — или не дочери? — но рано или поздно через это надо пройти. И лучше сейчас, чем потом. Может, получится излечить еще частичку своей истерзанной души.       Пять минут разговора в день его не убьют.       Он кивнул — легко, почти незаметно. Но Мишонн заметила, и на её лице появилась слабая, искренняя улыбка, глаза блеснули. — Спасибо. — Уговорила, — Рик развел руками.       Мишонн хмыкнула, выдала глубокомысленно: — Если женщина что-то просит, ей надо непременно дать. Иначе она возьмет сама.       Рик фыркнул. — Я надеюсь, больше ничего просить не будете — например, расписаться в брачном свидетельстве или всё имущество на вас переписать?       Мишонн посмотрела на него загадочно, усмехнулась. — Поживем — увидим.       Рик только сокрушенно вздохнул — спорить не было сил, да и желания.       Они стояли на крыльце, глядя в вечернее небо, где уже зажигались первые звезды. Апрель тянул вечера, но небо было чистым, прозрачным, обещающим тепло. — Пойду, — сказала Мишонн. — Андреа ждет. — Передавай привет, — ответил Рик.       Она кивнула, спустилась со ступенек и пошла по улице. Рик смотрел ей вслед, пока ее фигура не растворилась в сумерках. Потом повернулся и отправился к себе.       Карл сидел в гостиной на диване, листая книгу — но отложил её, увидев отца. — Как прошло? — спросил он. — Нормально, — Рик сел рядом. — Планы на весну строим. — Ты сегодня хорошо выглядишь, — вдруг сказал Карл. — Спокойный такой.       Рик улыбнулся. — Может, весна действует.       Карл кивнул и снова взял книгу. Рик смотрел на его повязку и единственный глаз, который бегал по строчкам, и думал о том, что скоро ему придется идти к Андреа. Сидеть рядом и говорить о ребенке, несмотря на свою боль и страх. Тяжело, но надо.       Он вспомнил Мишонн: «Иногда не надо уметь говорить убедительно. Достаточно просто быть рядом». Может, она права.

***

      Решетка ворот с тяжелым скрежетом вернулась на место, отсекая Александрию от мира, который за ней начинался. Дэрил постоял секунду, прислушиваясь к звуку — он всегда слушал, как закрываются ворота, будто проверял, надежно ли. В этот раз — тоже, как и всегда.       Он повернулся к своим. Гленн уже двинулся вперед, разминая плечи, и лицо его было таким, будто он только что выиграл в лотерею. Не удивительно — парень скоро станет отцом. — Слышь, Гленн, — окликнул его Эрик. — Ты хоть понимаешь, что теперь из тебя будут вить веревки? — В каком смысле? — Гленн обернулся, улыбаясь. — В прямом. Мэгги заставит тебя кроватку сколотить. Потом готовить замучаешься, полы мыть, пеленки стирать. — Да ладно, — отмахнулся Гленн. — Я же добытчик Александрии, я для более важных дел создан. — Добытчик, который не умеет пользоваться молотком, — хмыкнул Хит, поправляя очки. — Я видел, как ты пытался починить забор у дома — гвозди забивал так, будто они твои личные враги. — А что я сделал не так? — возмутился Гленн. — Они же держатся. — Криво, — усмехнулся Аарон. — Вкривь и вкось, — добавил Эрик. — Да пошли вы, — Гленн махнул рукой, но улыбка не сходила с его лица.       Дэрил шел впереди, слушал их болтовню и думал о своем. О том, как вчера ворочался в постели, мешая спать Кэрол. Она не жаловалась, только погладила его по спине, когда он наконец затих, и прошептала: «Спи». А он не мог, всё думал о Мэрле.       О том, как брат, который вечно влипал в дерьмо, вечно всех подставлял, вечно думал только о себе, умудрился напоследок сделать то, о чем Дэрил даже думать боялся. Ребенок. Ребенок от Мэрла. В Андреа.       Дэрил злился. Злился так, что зубы скрипели — даже мертвый, этот козел умудрялся им жизнь подпортить. А потом злость проходила, и оставался только страх. Глупый, животный страх перед тем, что он не знал, что делать.       С Синтией он как-то привык. Она уже была почти взрослая, с ней можно было поговорить, объясниться. А тут — маленький, беспомощный, орущий младенец. Что с ним делать, как понять, чего он хочет? И самое главное — как к нему относится, кем для него стать?       Дэрил передернул плечами. Кэрол как-то шепнула ему ночью, что ей уже поздно, да и вряд ли она сможет. Дэрил тогда облегченно выдохнул, но тут же стало стыдно. Стыдно за то, что испугался. За то, что не хотел и думал об этом как о проблеме, а не как о чуде.       А теперь Андреа. И ребенок Мэрла. И он — будущий дядя. Дядя Дэрил… — Ты чего такой кислый? — спросил Эрик, заглядывая ему в лицо. — Может, тоже хочешь детей? — Отвали, — буркнул Дэрил. — Я серьезно, — не отставал Эрик. — Ты с Кэрол уже сколько вместе — пару лет? Пора бы. — Я сказал — отвали. — Эрик, не приставай к человеку, — вмешался Аарон. — Не видишь, Дэрил не в духе. — Ага, — усмехнулся Эрик. — Прямо как ты, когда я предлагал усыновить собаку. — Собака — это ответственность, — заметил Хит. — Мы и так за стеной полжизни проводим. Кто за ней смотреть будет? — А мы и не будем, — легкомысленно парировал Эрик. — Мы будем приходить, играть, а уходить — оставлять ее тебе. — Ага, и кормить тоже я буду, — Хит покачал головой. — Нет уж, спасибо. — Дениз бы обрадовалась, — встрял Гленн. — Она же любит животных. — Дениз любит лечить, — поправил Хит. — А заводить не любит — ни животных, ни детей. Говорит, и так работы хватает. — Скучная у вас жизнь, — подвел итог Эрик. — Ни собаки, ни детей. — А у вас? — спросил Гленн. — Вы с Аароном не думали о ребенке? — Ты как себе это представляешь? — чуть заносчиво фыркнул Хит. — Вообще в курсе, как дети на свет появляются?       Но Аарон не разделял его насмешки, и отвечал очень серьезно: — Думали… Но, знаешь, в этом мире рожать ребенка — это… страшно. Поэтому и детей становится всё меньше. Проще усыновить кого-то. — Усыновить тоже непросто, — заметил Хит. — Бесхозных сирот у нас нет, а чужие детей не отдают. — А вдруг появятся? — спросил Эрик. — Вдруг кто-то придет? — Ты про выживших? — Гленн нахмурился. — Вряд ли. Мы уже полгода никого не встречали никого приличного. — Кроме мертвых, — добавил Хит. — Мертвые не в счет.       Дэрил слушал их болтовню и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Не от слов — от того, что они были рядом. Живые, настоящие друзья — у каждого свои страхи, свои мечты, своя жизнь. У каждого есть кто-то, за кого он боится. У Гленна — Мэгги и будущий ребенок. У Хита — Дениз. У Аарона и Эрика — они сами.       А у него — Кэрол. И Синтия. И ребенок, который скоро родится.       Он не знал, как его назовут, мальчик это или девочка, будет ли он похож на Мэрла или на Андреа. Не знал, сможет ли смотреть на него без боли. Но понял одно: когда он появится на свет, Дэрил сделает для него всё — ради брата, ради Андреа, ради себя. — Эй, — окликнул его Гленн. — Ты нас вообще слышишь? — Чего? — Дэрил оглянулся. — Я говорю, может, нам на восток сходить? Там пара домов осталась, мы в прошлый раз не дошли. — Нет, — Дэрил мотнул головой. — Сначала проверим западный сектор. Абрахам сказал, оттуда стадо шло. — Абрахам много чего говорит, — буркнул Эрик. — Абрахам полстраны прошёл сюда — и выжил, — отрезал Дэрил. — Еще есть вопросы?       Эрик замолчал. Абрахам в таких вещах ошибался редко.       Они прошагали еще минут пятнадцать, не встречая сопротивления. Солнце спустилось почти к горизонту, и апрельское тепло всё больше уступало вечерней прохладе. Весна, их вторая весна в этом мире мертвецов. Первая была страшной — выживавание в Джорджии на пределе сил, отвоевание тюрьмы у ходячих, война с Губернатором. Эта — тихая, почти мирная. Почти.       Они вышли на расчищенную улицу, где осенью поработал экскаватор Юджина. Слева — ряд покосившихся домов, справа — пустырь, заросший бурьяном. Дэрил поднял руку, останавливая команду. — Тише, — сказал он, почуяв опасность.       Они замерли. Тишина, только ветер шуршал сухой травой. И вдруг — шорох справа, из-за груды битого кирпича.       Дэрил успел выхватить арбалет, когда из-за укрытия вывалился первый мертвец: серое лицо, гнилая плоть, тянущиеся руки. Дэрил спокойно взял тварь на прицел — болт вошел в глазницу, и ходячий рухнул, даже не пискнув. — Без шума, — предупредил он.       Из-за кирпичей выходили новые. Шестеро — не слишком много, но и не мало. Гленн схватился монтировку, Хит вооружился битой, Аарон вытащил мачете, Эрик примкнул к винтовке длинный штык. Каждый выбрал себе по одной цели.       Дэрил перезарядил арбалет и шагнул вправо, уходя с линии атаки. Его мертвец, женщина в разодранном платье, шагнула вперед, и он всадил болт ей в лоб — она упала, даже не дернувшись.       Гленн монтировкой монтировкой подцепил тварь за колено и дернул, заставив её рухнуть — а после коротким ударом пробил голову поверженному противнику. Хит с размаху опустил биту на череп своего мертвеца. Аарон и Эрик действовали парой — штык спокойно вонзился в глаз ходячего, Эрик толкнул обмякшее тело на следующего, придавив его нежданным грузом, а Аарон быстро и чисто добил. Последнего ходячего опять прикончил Дэрил, пока до него не добрались его напаники — болт вошел в затылок твари, выбравшей было Гленна в качестве ужина. — Везет нам, — Гленн вытер монтировку о штанину мертвеца. — Мало их пришло. — Накаркаешь, — буркнул Хит, поправляя очки. — Да ладно, — Гленн улыбнулся, вырывая из ходячего стрелу Дэрила. — Мы же профессионалы.       Дэрил только хмыкнул, вновь натягивая тетиву, когда позади их скрипнула дверь. Он обернулся. Из коттеджа напротив вышел человек — высокий, худой, в длинном кожаном плаще, из-под тонкой шапки выбивались длинные темные волосы. Лицо скрывала бандана, только глаза — большие, голубые, цепкие — смотрели на них с настороженным интересом. Руки подняты, оружия нет. — Ух, спасибо! — голос у незнакомца был спокойным, даже веселым. — Утром я попал в ловушку — пришлось забраться на крышу сарая в миле отсюда, чтобы не попасть в лапы стаду. А потом услышал выстрелы в вашей стороне, и мертвецы повалили туда же. А иначе пришлось бы ждать с неделю, пока эти создания отчалят куда-нибудь…       Дэрил вскинул арбалет к плечу. Болт смотрел точно между голубых глаз. — А ты еще кто, черт побери? — раздраженно бросил он. — И что тебе нужно?       Незнакомец поднял руки еще выше и сделал шаг в сторону, показывая, что не собирается нападать. — Спокойно, — сказал он. — Я просто хочу поговорить.       Дэрил заметил, что у странника нет ни рюкзака, ни оружия, ни машины. Подозрительно. Значит, где-то есть сообщники, и база. — Где твои друзья? — спросил он. — Сколько их? — Я бы сказал, что дружу со всеми, — незнакомец усмехнулся. — Но у нас большая община, больше двухсот человек.       Дэрил переглянулся с Гленном — тот побледнел, но кивнул. Они думали об одном и том же — Спасители. — И что вы хотите от нас? — спросил Аарон. Голос его звучал ровно, но Дэрил слышал в нем напряжение. — Всё, что вы можете предложить, — ответил незнакомец. — Мы ни от чего не откажемся. Я готов договориться об условиях сделки…       Дэрил не дослушал и шагнул вперед, отрезая своих от чужака. Арбалет смотрел тому в лицо, и рука Дэрила не дрожала. — Эй, ты чего? — в голосе незнакомца впервые проскользнула тревога. — Ты один из них, — сказал Дэрил. — Ты — Спаситель.       Он не оборачивался, когда говорил своим: — В плен не берем.       Незнакомец замер. Глаза его расширились, но рук он не опустил. — Спасители? — переспросил он. — Ребята, погодите немного…       До незнакомца было метра три — сущий пустяк для его оружия.       Дэрил нажал на спусковой крючок.

***

      Гленн замер, услышав слова Дэрила. «В плен не берем» прозвучало как приговор — они с Дэрилом были уверены, что незнакомец из Спасителей. Знал с той секунды, как он назвал цифру — больше двухсот человек. Если чужак вернется к своим, они придут. Если не вернется — тоже придут. Но если его убьют здесь и сейчас, у них будет время на подготовку — день, два, неделя. Может, даже месяц — чтобы решить вместе с Риком и Абрахамом, что делать дальше.       Гленн хотел верить, что это правильно — хоть и нечестно.       Арбалетная стрела сорвалась с ложа с тугим, звенящим звуком — и в следующую секунду случилось то, чего Гленн не мог объяснить. Незнакомец каким-то невероятным образом среагировал и уклонился — выставив вперед правое плечо и выгнув спину назад почти параллельно земле. Стрела прошла над ним, чиркнув по плащу, и вонзилась в стену коттеджа.       Гленн смотрел и не верил своим глазам. «Как Нео в «Матрице», — пронеслось в голове. Только это была не фантастика — это было здесь и сейчас, наяву.       Незнакомец выпрямился, выдохнул. Голос его был спокоен, даже ленив, но в нем чувствовалась сила, которая не терпела возражений. — Я очень не люблю, когда в меня целятся из оружия, — сказал он. — Но дайте мне закончить свою мысль… — Убить его! — рявкнул взбешенный Дэрил, отбрасывая арбалет.       Эрик мигом вскинул винтовку, но незнакомец уже сгруппировался и кувырком ушел за ржавый пикап в паре метров от себя — пуля Эрика лишь выбила искру из капота.       Аарон вслед за партнером расстрелял тачку в упор. Очередь прошила дверцу, стекла брызнули осколками, и автомат замолк — магазин кончился.       Дэрил взвел курок пистолета и шагнул вперед. — Кто-нибудь его видит? — Он вроде без оружия был… — слабо протестовал Хит. — Его нельзя оставлять в живых, — отрезал Дэрил.       Он повысил голос, хрипло обращаясь к невидимому противнику: — Ты шустрый парень, не спорю. Но вряд ли ты еще и пуленепробиваемый. И если мы тебя до сих пор не подстрелили — это только вопрос времени.       Они двинулись вперед плотной группой, плечо к плечу. Дэрил с «кольтом» на вытянутой руке, за ним сектора справа и слева контролировали Аарон и Эрик. Гленн и Хит замыкали клин, сжимая в руках холодное оружие.       За пикапом было пусто. Заглянули под днище — тоже ничего.Оглянулись вокруг — тишина. — Какого… — выдохнул Аарон, чуть опуская автомат. — Он что, еще и невидимый?       Гленн краем глаза уловил движение. Тень, упавшая сверху, накрыла их, как крыло хищной птицы. — Берегись! — крикнул он, но было уже поздно.       Незнакомец влетел сверху в самую гущу, сбив Дэрила ударом прямой ноги в спину — Диксон едва успел выставить перед собой локти. Аарон дернулся, пытаясь достать его прикладом, но чужак уже ушел вниз, проскользнул под рукой, и рубанул Аарона плотно сжатой ладонью по шее. Тот покачнулся со стоном, а незнакомец уже ловко присел — и в следующее мгновение его нога врезалась в колено Эрика. Тот охнул, сложился — и получил пяткой другой ноги в лоб.       Гленн бросился на выручку с монтировкой, но незнакомец даже не взглянул в его сторону — шагнул влево, уходя от удара, перехватил руку Хита, ударившего битой в пустоту, и, используя его инерцию, развернул парня перед собой в роли «живого щита». Гленн замер, опасаясь ударить друга — а чужак стальной хваткой выкрутил запястье Хита, вынудив его бросить оружие, а потом просто вытолкнул его на Гленна. Хит выхватил из рук Гленна монтировку, бросился в повторную атаку — и тут же получил ногой в солнечное сплетение, задохнулся и упал на колени. Очки слетели с переносицы, и пытавшийся встать Аарон наступил на них, с хрустом переломив дужку.       Гленн буквально на секунду остался один на один с незнакомцем, и тот этим воспользовался — подцепив носком биту Хита, он ловким пинком отправил ее в полет. Крутящаяся в воздухе палка угодила в лоб Гленну — перед глазами пошли искры, и он шлепнулся на задницу прямо в грязь. — Осторожнее! — предупредил Гленн друзей, но его не слышали. Эрик бросался на чужака, выставив перед собой винтовку со штыком, как копье; Аарон, перехватив автомат за дуло ствола, атаковал с другой стороны. Двое против одного — казалось, у них есть шанс.       Незнакомец взмыл в воздух. Это был не прыжок — полет. Он развел ноги в стороны, и в следующую секунду левая врезалась в челюсть Эрика, правая — в грудь Аарона. Они упали почти одновременно, только Аарон успел подставить руку, а Эрик рухнул плашмя на живот, болезненно ударившись об асфальт.       Левее Дэрил, еще не успев подняться, вытянул руку с «кольтом» и нажал на спуск. Пуля прошла в сантиметре от головы чужака, чуть повернувшего шею — тот резко рванул в сторону, крутанулся волчком, и в следующее мгновение его нога, описав дугу, выбила пистолет из руки Дэрила.       Тяжело дыша, поднялся Аарон — в его глазах горела ярость. Он перехватил автомат как дубину для удара, замахнулся со спины чужака — но в последний момент незнакомец кувырком в сторону ушел из-под удара, и приклад, описав смертельную дугу, обрушился на затылок Эрика. Тот даже не вскрикнул — просто обмяк, и обессиленный Аарон, не удержав равновесия, рухнул рядом.       Гленн смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается ледяная волна страха, который парализует. Он заставил себя задушить это стыдливое чувство шкурничества и выхватил пистолет, взвел курок.       Стрелять было нельзя — Дэрил уже бросился на чужака с ножом. Левая, правая, еще удар — движения Диксона были стремительными и злыми, но незнакомец уходил от них, как вода сквозь пальцы. Он не блокировал, не парировал — просто исчезал в миллиметре от лезвия. А потом перехватил запястье Дэрила, выкрутил его, и нож, звякнув, упал на асфальт. Неуловимое движение согнутым коленом — и Дэрил согнулся от удара под дых. Чужак выкручивал ему правую руку за спину, а левой Дэрил шарил по земле, нащупывая пистолет. Гленн выдохнул, боясь попасть в друга.       Незнакомец сделал подсечку. Дэрил упал на колени, и в то же мгновение чужак ударил его ногой по руке, выбивая «кольт» — оружие взметнулось в воздух. В следующий миг чужак схватил левой Дэрила за спутанные волосы и рванул голову Диксона назад; другой рукой он поймал пистолет в воздухе, и в следующее мгновение ствол уперся в висок Дэрила. — Стоп! — приказал незнакомец.       Гленн замер, пистолет в его руке дрожал. Чужак смотрел прямо на него — глаза его были спокойны, но в них не было насмешки. — Ребята, я уже устал, — выдохнул он, переводя дыхание. — Не надо в меня стрелять — а то у меня может дрогнуть рука, и я заберу с собой вашего друга.       Он чуть ослабил хватку, давая Дэрилу вздохнуть. Диксон дернулся, попытался ударить локтем в грудь, но мужик выдержал удар и в ответ врезал рукояткой пистолета Дэрилу по макушке. — Ай, бля! — зажмурившийся Дэрил взвыл, а чужак оттянул его голову еще сильнее назад. — Если так и дальше пойдет, кто-нибудь из нас точно отдаст Богу душу, — продолжал незнакомец. — И хотя я сделаю все возможное, чтобы отстоять свою жизнь… вас мне тоже убивать не хочется.       Он перевел взгляд с Гленна на Хита, который, щурясь, ползал по земле в поисках очков, на Аарона, который пытался подняться, на Эрика, который лежал без сознания. — Так что, пока не поздно… отведите меня к вашему главному.       Гленн смотрел на него. Пистолет в руке дрожал, и он знал, что не выстрелит. Не потому, что боялся — потому что чужак был прав. Они уже проиграли: Хит близоруко щурился, раздавленные очки валялись в двух метрах от него; Эрик лежал плашмя, из рассеченного затылка тонкой струйкой сочилась кровь; Аарон стоял на четвереньках, тряся головой, пытаясь прийти в себя.       И только униженный Дэрил с пистолетом у виска все еще рвался в бой. Он снова попытался ударить чужака локтем, на этот раз в лицо — но тот легко уклонился и рывком впечатал Дэрила щекой в асфальт. — Хватит! — взмолился Гленн, услышав приглушенный стон друга. — Идите… — наконец выдохнул Дэрил. — Просто… позовите Рика… — А он дело говорит! — согласился незнакомец, чуть ослабив хватку.       Гленн опустил пистолет и поднялся на ноги. Нагнувшись за обломками очков, он помог встать Хиту — тот щурился, пытаясь что-то разглядеть — Всё размыто, плохо вижу… — прошептал он, и Гленну пришлось вести его вместо поводыря.       Аарон тем временем на коленках подполз к Эрику, осторожно приподнял его голову — кровь текла, но не сильно. — Что с ним? — выдохнул Гленн. — Дышит, но без сознания, — приглушенно отозвался Аарон. — Кажется.       Вдвоём они подняли Эрика, перекинули его руки себе на плечи — тот застонал, но не очнулся. Хит пристроился сзади, ухватившись за полу куртки друга. — Что передать? — спросил Гленн ровным голосом, но в груди у него все кипело. — Скажи, что я не Спаситель, — ответил чужак. — Меня зовут Пол Ровиа. Но друзья называют меня Иисусом.       Гленн кивнул, а потом их разбитая команда поковыляла к воротам, чувствуя за спиной взгляд голубых глаз. Он не знал, что будет дальше. Не знал, поверит ли Рик; не знал, что они будут делать с этим человеком, который с легкостью положил пятерых бойцов. Но был уверен в одном: этот день изменит всё.       Апрельское солнце окончательно закатилось, и от этого становилось только холоднее на душе.