Хроники Вашингтона (D.C. Chronicles)

      Аванпост у Хиллтопа превратился в морг.       Ниган шёл медленно, перешагивая через тела, разбросанные по коридору, как тряпичные куклы. Бита Люсиль лежала на плече — колючая проволока поблёскивала в тусклом свете аварийных ламп. Он не смотрел под ноги, только вперёд — в конец коридора, где на полу темнело большое пятно крови, уже успевшей загустеть и подсохнуть.       Его кожаная куртка его была расстёгнута, белая футболка под ней — безупречно чистая, ни единого пятнышка. Он спокойно прошелся по коридору, словно посещал картинную галерею, а не место бойни. Только тяжёлые берцы оставляли в лужах кровавые отпечатки.       Спасители разбрелись по комнатам, безуспешно ища выживших. Грохотали опрокидываемые ящики, скрежетали отодвигаемые кровати, хлопали открываемые шкафы. Пусто. Налетчики, имевшие наглость ответить ему по рации, не стали дожидаться его людей. Кто мог уйти — ушёл. Кто мог умереть — умер.       В воздухе пахло порохом, кровью и чем-то сладковатым — тем особым запахом, который остаётся после того, как из тел выходит жизнь. Ниган втянул ноздрями воздух и поморщился — от досады, не от отвращения.       Из дальней комнаты вышел Саймон — усатый верзила, чья тень падала на пол в два раза длиннее его самого. Он остановился в паре метров от Нигана, опустив взгляд. Голос его был приглушённым — как у человека, который боится снова сообщать о мрачных новостях. — Все убиты, сэр. Часть оружия тоже забрали.       Ниган медленно повернул к нему голову. Тёмные, глубоко посаженные глаза впились в лицо Саймона, как кинжалы. Челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. — А она? — голос Нигана звучал тихо, даже слишком тихо. Такая тишина всегда предшествовала буре.       Саймон не поднял глаз. Он смотрел в пол, на расползавшуюся лужу чужой крови, которая уже начала подступать к подошвам. — Не нашли, — ответил он приглушённо.       Ниган замер. На секунду — всего на секунду — его рука на рукояти биты сжалась так, что показалось, будто бы дресина вот-вот затрещит и переломится. Потом он выдохнул — сквозь зубы, с присвистом — и медленно обвёл взглядом коридор, заполненный тремя десятком тел. Его людей. — Дуайт, — позвал он, не повышая голоса.       Угрюмый мужчина с ожогом на пол-лица и арбалетом за спиной стоял в паре метров, прислонившись к стене. За его спиной замерли с десяток вооружённых спасителей. Рядом его девчонка Лаура — безбашенная чертовка с татуировкой птицы на шее — переминалась с ноги на ногу, не в силах унять дрожь в коленях.       Дуайт шагнул вперёд, опустив взгляд. Не от страха — от стыда. Он знал, что провалил задание. Знал, что Ниган это обычно не прощает — но сейчас он покорно стоял и слушал. — Ты так и не решил эту проблему, — Ниган говорил медленно, вкладывая в каждое слово удар. — Я отправил тебя туда, дал тебе людей и время. А ты…       Он не договорил. Махнул рукой, указывая на груду тел у стены. — Нет, сэр, — сквозь зубы ответил Дуайт. Голос его был хриплым, как у человека, который слишком долго молчал. — Тут куча покойников советует тебе вернуться и закончить свою работу, — Ниган усмехнулся — но усмешка вышла страшной, невесёлой. Он подошёл к Дуайту почти вплотную, навис над ним, и Люсиль легла на плечо второго, как лапа хищника. — Есть, сэр… — сначала сдержанно, будто стыдясь своего провала, начал Дуайт. Потом поднял голову, расправил плечи, угрюмо взглянул ему в глаза — и голос его зазвучал громко и чётко, по-военному: — Есть, сэр!       Ниган отступил на шаг. Кивнул — коротко, резко. И отвернулся к разгромленной столовой, давая понять, что разговор окончен. — Вперёд! — скомандовал своим людям Дуайт, взмахом руки увлекая за собой.       Лаура следом добавила звонким голосом, подгоняя товарищей: — Скорее, по машинам!       Не меньше двух десятков вооружённых Спасителей сорвались с мест, застучали ботинками по бетонному полу. Автомобили за воротами взревели моторами, фары выхватили из темноты клубы пыли.       Ниган стоял у окна, прислонившись к косяку, и смотрел, как они грузятся. В его глазах не было облегчения. Только холодная, выверенная злость — как у хищника, который упустил добычу, но помнит её запах.       Подошёл Саймон. Он держался чуть позади, на почтительном расстоянии, и голос его был тихим — как у человека, который не хочет попасть под горячую руку. — Каковы ваши приказы, сэр?       Ниган задумался на несколько мгновений — наверное, они показались Саймону вечностью. Потом ответил, не оборачиваясь: — Похоронить в общей могиле всех убитых. Всё оставшееся оружие и припасы загрузить в машины и доставить в Святилище. — Он сделал паузу. — Возвращаемся домой, Саймон.       Он развернулся и отправился к выходу. Люсиль лежала на плече — спокойная, тяжёлая, готовая к новому удару. — Если Дуайт вернется ни с чем, Саймон… — добавил он уже почти на пороге, не оборачиваясь. — Если он вернётся без неё… пусть лучше вообще не возвращается.       Саймон сглотнул. Кивнул, хотя Ниган не мог этого видеть. — Будет сделано, сэр.       Через полчаса двери аванпоста захлопнулись. Моторы взревели громче. Колонна машин уходила в темноту, и только красные габаритные огни долго ещё мелькали среди деревьев, прежде чем растаяли совсем.       Аванпост опустел — внутри остался только запах смерти и воспоминания.

***

      Они добрались до Александрии к полудню. Абрахам гнал на пределе скорости по знакомому маршруту, нигде не останавливаясь. Его напарники урывками проваливались в тревожный сон — слишком много сил забрал у них бой. Фургон трясло на выбоинах, подвеска стонала, но Абрахам не сбавлял хода. Время работало против них.       Рик тоже не спал всю дорогу. Он сидел на полу фургона, прислонившись спиной к задним дверям. Голова гудела, веки тяжелели, но стоило закрыть глаза — как перед внутренним взором вставало бледное лицо Гленна с запёкшейся кровью на губах. И этот последний, тихий вздох.       Он понимал: сейчас важнее всего добраться до Александрии, чтобы за её стенами подумать об обороне. Спасители не простят им этой бойни. Вопрос был лишь в том, когда они вернутся, и с какими силами.       Взгляд Рика упал на Селину. Женщина сидела с понурившейся головой, молча обхватив колени руками. Она не вертела головой, пытаясь понять, куда её везут, — она будто бы смирилась с судьбой, положившись на милость своих спасителей. «Враг ли она?» — Рик не знал. Слишком гладко всё было в ее истории, слишком вовремя она появилась. Но мысли снова уносили его к главному. К Гленну.       Тело друга лежало на длинном ряду сидений вдоль стенки фургона — рукой можно было дотянуться. Рик, может, и хотел бы не смотреть туда — но не мог оторваться.       Фургон тряхнуло на ухабе, и рука Гленна безвольно упала с сиденья, свесившись к полу. Рик потянулся, чтобы её поправить. Он сжал холодную, коченеющую ладонь друга — и замер. Пальцы не слушались, сердце пропустило удар. «Вставай, Гленн, — подумал он. — У нас работы ещё ого-го впереди».       Не встанет.       Рик зажмурился, сжав веки так сильно, что в глазах вспыхнули искры. «Это сон. Просто дурной сон. Сейчас я открою глаза — и Гленн спросит: «Скоро приедем?»       Он открыл глаза — но Гленн не спросил.       Рик кое-как сложил руки друга на груди, разжал пальцы, которые судорожно вцепились в край сиденья. И только потом откинулся обратно к дверям. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить.       Мишонн очень осторожно коснулась его плеча. — Подъезжаем. Ты как? — чуть слышно спросила она.       Рик повернул к ней голову. Её глаза — красные от бессонной ночи — смотрели с болью и тревогой. Он ответил хрипло, почти шёпотом: — Говорить буду я.       Ворота Александрии были открыты заранее. Кто-то на посту заметил их фургон ещё издалека — и створки медленно разъехались в стороны, пропуская их внутрь. Фургон тихо въехал за стены, припарковавшись на площадке рядом с постом охраны. Двигатель заглох, и в салоне повисла тишина — тяжёлая и звенящая, как свинцовое одеяло.       Никто не проронил ни звука — все просто молча выходили из салона вслед за Дэрилом, который рывком распахнул массивную дверцу справа. Свет ударил в глаза, и Рик зажмурился на секунду. «Хорошо, что не дождь, — пришла в голову дурацкая мысль, — иначе было бы совсем невыносимо».       Их встречало не так много людей. Аарон с Эриком спешно закрывали ворота, накидывая массивный засов. Николас подошёл было с докладом — но опешил, глядя на их подавленные лица, и так и замер с открытым ртом. — Что случилось, Рик? — Диана быстрым шагом приближалась к ним. В её голосе слышалась тревога, которую она не пыталась скрыть.       Но Рик только бросил на неё беглый взгляд — он искал глазами другую.       Винтовка выпала из рук Мэгги. Она стояла в десяти метрах от них — бледная, как полотно. Глаза её были широко раскрыты, губы дрожали. Она обвела взглядом поредевшую группу — раз, другой, третий. Кого-то не хватало. Кого-то самого главного.       Мэгги сделала два нетвёрдых шага им навстречу. И остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Её взгляд заметался — от Рика к Дэрилу, от Дэрила к Кэрол, от Кэрол к Абрахаму. Но его нигде не было.       Наконец, её глаза встретились с Риком — и в них словно свет погас.       Он почувствовал, как сердце сжалось в груди, как в горле встал тот самый ком, который он давил всю дорогу. «Сейчас, — подумал он. — Сейчас я разобью её жизнь. Ещё одну жизнь».       Он через силу покачал головой. — Нет… нет, не верю… — прошептала Мэгги в мёртвой тишине.       Тишина была такой плотной, что Рик слышал легкий шелест ветра среди верхушек деревьев с распускающимися почками. И как предательски громко бьётся его собственное сердце.       Мэгги чуть отшатнулась. Силы начали покидать её — плечи опустились, спина согнулась. Слёзы покатились из глаз всё быстрее, застилая взгляд. Она прижала ладони к губам, сдерживая рвущийся наружу стон, — но бесполезно. Плечи её мелко тряслись, и первый всхлип вырвался наружу — тихий и жалобный, как у раненого зверя.       Толпа александрийцев понемногу росла. Кто-то выходил из домов, кто-то подбегал со стороны огородов. Рик слышал шёпот, чьи-то испуганные возгласы, но не разбирал слов. Он видел только Мэгги.       Он набрался духу и шагнул к ней. Не сразу он смог поднять глаза — и выдавил из себя будто чужим голосом роковые слова. — Гленн… погиб, закрыв меня от пули. Прости.       Мэгги при этих словах вздрогнула. Из её груди вырвался жуткий, разрывающий душу звук — не то истерический смех, не то стон отчаяния. А потом её правая рука сжалась в кулак — и с размаху врезала Рику в скулу.       Удар был сильным. Рик отшатнулся, но устоял на ногах. Скула горела, в глазах вспыхнули звёзды, но он не поднял руку, чтобы защититься. «Так надо. Я заслужил» — подумал Рик с чувством странной обреченности, почти облегчения. — Прости, Мэгги, — повторил он глухо.       Мэгги с искажённым от боли лицом снова занесла кулак — и безвольно уронила руку. Окончательно сломленная утратой, она опустила голову и зашлась рыданиями, издав громкий, душераздирающий вопль: — Ааааа!       Рик, чувствуя, как подступают слёзы, шагнул к ней и легонько сжал её плечо. — Мы с тобой, Мэгги. Ты не одна.       Кэрол выручила, шагнула к Мэгги и просто заключила её в свои объятия — крепко, по-матерински, позволяя уткнуться себе в плечо и излить все страдания. Мэгги рыдала, сотрясаясь всем телом, и Кэрол гладила её по спине, не говоря ни слова. Слова были бесполезны.       Рик чуть отступил в сторону. Стыд съедал его изнутри, жёг горло, заставлял смотреть в землю. «Это я принял его в команду. Я уступил уговорам Абрахама и Иисуса. Я…»       Он поднял голову, чтобы взглянуть на окружающих. Хит сидел на газоне чуть в сторонке, спрятав лицо в ладонях. Плечи его вздрагивали. Дениз встала позади него, сжав плечо парня — не утешая, просто давая знать, что она рядом.       Тобин с напарниками по бригаде уже выносили из фургона тело Гленна, осторожно, бережно. Розита рядом тихо подсказывала: — Аккуратнее, аккуратнее несите… — а сама плакала, не стесняясь слёз.       Абрахам, открыв задние дверцы фургона, вышвыривал на траву их оружие и трофеи — коротко, зло, не глядя. Иисус вывел наружу Селину со связанными руками. — А её куда? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — В камеру пока что. Ключи в ящике стола Мишонн. Потом разберёмся, — не оборачиваясь, бросил Рик.       Он сам увидел среди встречающих побледневшую Андреа. Она стояла чуть поодаль, прижав ладонь ко рту. В глазах её застыл ужас — она уже всё поняла. Рик сокрушённо покачал головой, отвечая на её немой вопрос: «Мы всё провалили».       Мишонн, по пути зацепив его плечом, рванулась навстречу подруге — и крепко-крепко обняла её, так что Андреа чуть охнула. Рик отвёл взгляд. — Папа?       Голос сына вернул его к реальности: Карл стоял в двух метрах, вместе с Синтией. Выглядел он встревоженным — единственный глаз излучал растерянность и шок. Рядом с ним Синтия сжимала край его ладонь, не в силах оторвать взгляд от рыдающей Мэгги. — Мы потеряли Гленна, — честно признался Рик детям.       Синтия тихо взвыла — негромко, по-детски, прижав кулачки к губам. Слёзы потекли по её щекам.       Дэрил шагнул к девочке, присел перед ней на корточки — и просто развёл руки в стороны. Синтия ткнулась ему в грудь, уткнувшись лицом в его куртку. Дэрил легонько погладил её по спине, не в силах вымолвить ни слова — ему самому не помешала бы психологическая поддержка. «Я здесь, малая, — говорил его жест. — Я с тобой».       Карл смотрел на Рика. В его глазах были вопросы — и нежелание их задавать. — Мне… мне нужно уладить дела… — выдавил Рик, чувствуя, как стыд за отсутствие чувств захлёстывает его с головой. Он должен был быть рядом с сыном, должен был обнять его, успокоить. Но сейчас им всем требовался план действий. Спасители не ждали. — Мы присмотрим за твоим сыном, Рик, — услышал он голос Николаса слева.       Рядом с ним стояла Паула — грустная, с красными глазами. Майки, сам смахивавший слезу за слезой, молча обнял Карла — и Рик увидел, как его сын наконец надломился из-за потери. Карл всхлипнул — раз, другой, — и уткнулся лбом в плечо друга. — Спасибо, — Рик благодарно кивнул им.       Он повернулся к Диане: — Пойдёмте в участок. Нужно обсудить с глазу на глаз кое-что.       Побледневшая Диана кивнула, не задавая вопросов, но в её глазах горела решимость. Рик напоследок перекинулся взглядами с Абрахамом. Тот всё понял, в глазах читалось: «Только оружие отнесу в оружейную, и я к вам».       Рик кивнул и шагнул к ратуше. Ноги его были тяжёлыми, будто он нёс на себе весь мир. В голове гудело, скула саднила, а в груди — где-то глубоко, там, где раньше жила надежда, — теперь зияла пустота.       «Что теперь?» — спросил он себя. Ответа не было. Но он знал одно: они должны были сделать очень сложный выбор. Угроза нападения Спасителей возросла многократно. И если раньше у них был шанс на быструю победу, то теперь — только на долгую, кровавую оборону.       Или на что-то другое.

***

      В участке было тихо. Слишком тихо для места, где обычно кипела работа, — тишина давила на уши, как перед грозой, когда воздух становится плотным и трудно дышать. Рик стоял у стола Мишонн, положив на столешницу металлическую руку. Холод металла немного отрезвлял, но не мог заглушить тупую боль в груди, которая поселилась там после смерти Гленна и теперь пульсировала в такт сердцу.       Диана сидела напротив, выпрямив спину, положив локти на стол и уперев подбородок в сведённые пальцы. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени — она не спала эту ночь, ждала их возвращения, и теперь изо всех сил держалась, чтобы не показать слабость. Но в глазах горела та самая сталь, которую Рик научился уважать за последние месяцы. Иисус поднялся из полуподвала — бесшумно, как тень. Он двигался так, будто боялся занимать собой слишком много места, будто сам факт его присутствия был напоминанием о провале. Он не смотрел ни на кого, опустив взгляд в пол и сцепив пальцы в замок. — Это моя вина. Я полагал, что там логово Спасителей. Если бы знал, я бы никогда… — начал он, но Рик перебил, покачав головой. — Не извиняйся, Иисус. Мы с Абрахамом виноваты не меньше. — Рик потёр переносицу — жест, который появлялся у него, когда голова шла кругом. Пальцы дрожали — он сжал их в кулак, чтобы скрыть волнение. — Теперь нам надо решить, что делать дальше.       Диана не сводила с него глаз. В её взгляде читалось что-то большее, чем просто доверие лидеру. Там было то тёплое, почти материнское принятие, которое Рик не умел принимать, но которое замечал каждый раз. «Она верит в меня, даже сейчас, — подумал он. — Особенно сейчас, когда я сам в себя не верю». — Какие предложения? — спросила Диана спокойным, ровным голосом — но Рик слышал в нём напряжение человека, который балансирует на грани и боится упасть.       Рик выдохнул. Слова давались тяжело, будто их выдавливали из него силой. — Мы ничего не знаем о Спасителях. Мы понятия не имеем, где их основная база, сколько их там и чем они вооружены. Сейчас инициатива в их руках. Мы должны приготовиться к ответному удару.       Диана чуть побледнела, но держалась стойко — только пальцы, сцепленные в замок, чуть заметно дрожали, да на лбу выступила тонкая сетка морщин от напряжения. Она не отвела взгляда, хотя Рик видел, как ей тяжело. — Полагаю, рассчитывать мы можем только на свои силы? — спросила она, глядя на Иисуса. — Спасители уже на подходе. Если даже доберёмся до Хиллтопа — сомневаюсь, что к нам хоть кто-то присоединится, особенно сейчас, — ответил Иисус искренне, не пытаясь посеять иллюзии. Он говорил спокойно, даже буднично, как человек, привыкший смотреть правде в глаза.       Диана тяжело выдохнула, собираясь с мыслями.       В этот момент дверь участка отворилась, и вошли Мишонн с Абрахамом. Лицо Мишонн было непроницаемо, как маска, но в глазах — красных, воспалённых — читалась такая же боль, как у всех. Хмурый Абрахам —сжимал в руке кепку — да так, что ткань жалобно скрипела. — Я усилила патруль у ворот до четырёх человек, плюс Франсин на колокольне наблюдателем, — чётко отрапортовала Мишонн, прислонив к стене снятый с плеча автомат. Её голос был ровным, без тени эмоций — она переключилась в боевой режим, и это немного успокаивало Рика. — Хорошая идея, — одобрил Абрахам, проходя к столу. — Отнёс оружие в арсенал и проверил наши запасы. Патронов достаточно, чтобы отбить огнём любую атаку. — Будем защищаться за стенами? — уточнил Рик, хотя уже знал ответ. Ему нужно было услышать его от кого-то другого. — Конечно, — угрюмо подтвердил Абрахам, ни на кого не глядя. — Эти стены со рвом и колючей проволокой — единственное, что даёт нам хоть какие-то шансы продержаться против этих ублюдков, которых дохера. — Нужно распределить вахты, чтобы всегда у ворот был кто-то опытный в команде, — предложил Иисус. — Пока что всем вам нужно отдохнуть, — решительно потребовал Рик. — Вы не спали эту ночь, надо восстановить силы. — На том свете отоспимся, — мрачно заметил Абрахам. — У нас есть хотя бы несколько свободных часов? — обратилась ко всем Диана.       Рик переглянулся с Абрахамом. Тот чуть кивнул — подтверждая его оценку угрозы. — Думаю, да, — ответил Рик. — До вечера Спасители не рискнут на нас напасть. А вот ночью и завтра днём надо быть настороже.       Диана кивнула, принимая информацию. Потом посмотрела на каждого по очереди — тёплым, но твёрдым взглядом. Рик почувствовал, как этот взгляд касается его, и на секунду внутри что-то дрогнуло. — Тогда давайте отложим пока планирование и простимся с Гленном. Вы согласны?       Рик молча покивал — слова застряли в горле. Абрахам опустил голову, и Рик увидел, как дёрнулся его кадык. Мишонн отвела взгляд, сжав челюсть так, что желваки заходили под кожей. Иисус скрестил руки на груди с непроницаемым видом. — Думаю, Тобин с бригадой уже делают гроб, а Габриэль готовит панихиду. Времени у нас мало, поэтому похороны состоятся сегодня… — Диана вслух стала проговаривать план, но её прервал громкий стук двери.       В участок без стука ворвался бледный, взлохмаченный, с лихорадочным блеском в глазах Юджин. Волосы его торчали в разные стороны, на щеке засохла какая-то грязь — он даже не умылся, выбегая из дома. В руках он сжимал в руках смятые листы с расчётами. — Вы вернулись. Я пришёл напомнить о своём предложении. Я ответственно заявляю, что могу начать производство взрывчатых веществ и патронов на одном из предприятий — скажите, когда будете готовы выдвигаться туда… — Ты вконец ебанулся?! — перебил Абрахам, его голос сорвался на рык.       Юджин посмотрел на него недоумевающе, будто не понимал, почему его идея встречает не восторг, а агрессию. Он моргнул, переступая с ноги на ногу. — Нельзя терять ни минуты — нужно попасть туда как можно скорее… — продолжил Юджин, но голос его уже звучал неувереннее. — Ты вообще в курсе, что Гленна убили?! — рявкнул разозлившийся Абрахам. Его лицо побагровело, на шее вздулись жилы. Он шагнул к Юджину, возвышаясь над ним, как стена — и тот невольно попятился. — Абрахам, спокойнее… — попыталась урезонить солдата Диана, но громила лишь отмахнулся. — Да нахуй его, заебал уже! — выкрикнул Абрахам, поворачиваясь к Юджину. — Ты! Тебе уже сказали на днях, что у нас нет свободных людей для вылазки за стену!       Мишонн, до этого стоявшая у окна, повернулась и добавила хмуро: — Мы не можем пойти на это, Юджин. К тому же нам надо похоронить Гленна. Сегодня.       Юджин посмотрел на неё. Его взгляд изменился — лихорадочный блеск погас, уступив место чему-то похожему на осознание. Он переводил глаза с Мишонн на Рика, с Рика на Абрахама, и постепенно в его лице проступал ужас. Он медленно опустил руки с бумагами. — Гленн… — прошептал он, опустив руки с бумагами. — Гленн мёртв? — Мёртв, — подтвердил Рик, и слово это обожгло горло.       Юджин замер, опустил взгляд в пол. Его губы задрожали, и Рику показалось, что умник сейчас разрыдается. — Извините… — пробормотал он, прижимая бумаги к груди, попятился к двери и вышел. Шаги его были тяжёлыми, нетвёрдыми — будто он разучился ходить.       В комнате повисла тяжёлая тишина. Она давила на плечи, на грудь, на виски. Абрахам засопел, глядя в пол. Его плечи опустились, кулаки разжались — ярость выплеснулась, оставив после себя опустошение и липкий, противный стыд. Рик видел это — видел, как Абрахам сжимает челюсть, как нервно дёргается его кадык — он еле сдерживался, чтобы не ударить стену. — Блядь… — запоздало выдохнул Абрахам. — Юджин же нам глушилку собрал. Без неё бы нас «накрыли» ещё на аванпосте… А я на него наорал. — Так иди извинись! — не выдержала Мишонн, махнув ему рукой. В её голосе не было злости — только усталая требовательность человека, который знает, что без извинений рана будет болеть дольше.       Абрахам коротко кивнул ей и поспешил за Юджином. Дверь за ним закрылась почти беззвучно, оставив в воздухе запах горечи.       Диана вздохнула — глубоко, с усилием. — Так. У меня ещё один вопрос. Что это за женщина, которая прибыла с вами? Рик переглянулся с Мишонн и Иисусом. Он чувствовал, как внутри всё сжимается — не потому, что боялся ответа, а потому, что сам не знал правды. Рик снова провёл рукой по лицу, стирая несуществующий пот. — Мы пока не знаем, — ответил он через силу. — Селина сказала, что Спасители держали её в плену… и насиловали. — Боже… — выдохнула Диана, прижав ладонь ко рту. Её лицо исказилось гримасой боли — она всегда остро реагировала на истории о насилии. Но через секунду взяла себя в руки, вернув маску спокойствия. — Это так? — Мы не уверены, — сообщила Мишонн. — Нужна серьёзная проверка. — Планируете держать её за решёткой, как Пита? — спросила Диана без удовольствия. В её голосе слышалось усталое смирение — она не любила тюремные камеры, но понимала необходимость. — Это больше для её же собственной безопасности, — покачал головой Иисус. — Люди сейчас на взводе и могут расправиться с ней, не дав и слова сказать. — Мы займёмся этим вопросом, как только проведём прощание с Гленном, — решил Рик. — Возможно, Селина сможет сообщить нам дополнительные сведения о Спасителях.       Диана снова вздохнула. Она смотрела на Рика долгим, изучающим взглядом — и в этом взгляде было всё: тревога, надежда и то самое материнское тепло, которое грело даже в самые мрачные минуты. Диана не говорила «верю в тебя» — она просто смотрела, и этого было достаточно. — Ясно. Тогда отправляйтесь по домам, передохните немного. Церемония пройдёт в церкви часа через два. Я всё организую.       Рик кивнул. Он хотел что-то сказать — спасибо, наверное, или просто что-то тёплое, — но слова застряли в горле. Язык прилип к нёбу, и он только кивнул ещё раз, развернулся и шагнул к выходу.       Сзади слышались шаги Мишонн и Иисуса, но он не оборачивался. Он чувствовал их присутствие — и это было единственным, что удерживало его от того, чтобы просто сесть на пол и закрыть глаза и сдаться.

***

      Рик вернулся домой. Там никого не было — Карл ещё не пришёл, задерживался у Майки. Тишина давила на уши, и каждый шаг отдавался эхом в пустых комнатах, будто он шёл не по дому, а по собственной памяти.       Он прошёл на кухню, на автомате налил из чайника стакан воды. Взгляд его упал на блестящий, новенький кран у мойки — ни единой капли, ни следа протечки. Николас починил кран два месяца назад, и теперь он не капал — только эта его чёртова аккуратность казалась сейчас насмешкой. Рик сел за стол, поставил стакан перед собой. И тут он вспомнил.       Пару месяцев назад они стояли здесь вдвоем с Гленном, расследовали убийство Рона. Гленн тогда был сосредоточен, серьёзен, но в глазах его ещё теплился тот свет, который делал его Гленном — не бойцом, не стратегом, а просто хорошим парнем, который умел слушать и верить. Он пил чай, обсуждал с Гленном детали, и тот усмехнулся его просьбе вызвать Николаса насчет неисправного крана. Эта усмешка — чуть кривая, с лёгким прищуром — вдруг встала перед глазами так отчётливо, будто Гленн сидел напротив. «Теперь его нет, — подумал Рик. — Никогда больше не усмехнётся».       Он глубоко втянул воздух, потом ещё разок — с придыханием, будто воздуха не хватало, будто лёгкие работали вхолостую. В груди запершило, горло сжалось в спазме. Он зажмурился — и перед внутренним взором встало лицо Гленна. Остекленевшие глаза, выступившая на губах кровь, которая успела потемнеть, когда он добивал его ножом. Тот последний, тихий вздох. И рука, которая обмякла в его ладони.       Рик всхлипнул.       Горячие слёзы покатились по щекам, смешиваясь с щетиной. Из груди вырвался глухой, рвущийся звук — почти вопль. Он сунул в рот край ладони, чтобы крик не ушёл на улицу. Боль по другу заставляла его содрогаться всем телом. Плечи тряслись, спина согнулась, будто он нёс на себе невидимую, неподъёмную ношу.       «Это я, — думал он, задыхаясь от собственных рыданий. — Я взял его с собой. Я согласился на атаку. Я…»       И груз вины — за Шейна, которого пришлось убить, за Лори, что умерла в его отсутствие, за Хершела, которого не спас, за Джудит, которую не уберёг… — обрушился на него всей тяжестью. Каждое имя отзывалось ударом под рёбрами, каждое лицо — немым упрёком. Он перебирал их как чётки, и каждый новый бусина прожигала кожу.       «Сколько их ещё будет? — спросил он себя. — Сколько ещё друзей я похороню? Сколько раз придётся смотреть в глаза их жёнам и детям?»       Слёз было немного — несколько тяжелых мужских капель, выдавленных из самой глубины. Но внутренние муки были невыносимы. Сердце сжималось в груди, дыхание перехватывало, и казалось, что стены кухни вот-вот рухнут и раздавят его. Он почувствовал холодок вдоль позвоночника — это тело вспоминало, каково умирать.       Минут через пять он наконец успокоился. Спазм отпустил, но в груди осталась ноющая пустота. Вытер лицо рукавом, приложился к стакану — зубы застучали по гранёному стеклу от мелкой дрожи. Холодная вода чуть успокоила, привела в чувства.       Рик плеснул остаток воды себе в пригоршню, протёр влажными пальцами лицо. Защипала ссадина на скуле после удара Мэгги. Он потрогал её — больно, но отстранённо, как будто не своё. Он посмотрел на своё отражение в зеркале прихожей — из полумрака на него глядел чужой человек. Красные глаза, отсутствующий взгляд, осунувшиеся щёки.       «На людях ты должен быть сильным, — напомнил он себе. — Они смотрят на тебя, как на последнюю надежду. Не имеют права видеть слабость».       Хлопнула входная дверь. — Папа, ты дома? — раздался голос сына. — Я на кухне, — отозвался Рик, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он прочистил горло — вышло хрипловато. — Спасибо твоей семье и тебе, Майки — что поддержал в такое время, — услышал он голос Карла за стенкой. Слова были вежливые, но в них сквозила та же усталость, что у всех. — Конечно — обращайся, если что понадобится, — ответил Майки. И тихо ушёл, не проходя в дом.       Через несколько секунд Карл вошёл на кухню. Рик невольно удивился жёсткому взгляду его единственного глаза. В этом взгляде была не детская обида — взрослая, выверенная ярость. Та самая, с которой он сам смотрел когда-то на Губернатора. — Всё в порядке, сын? — осторожно спросил Рик, не вставая из-за стола, его пальцы бессознательно гладили край столешницы.       Карл взял свою чашку и сжал с такой силой, что костяшки выступили буграми. Дрожащей рукой налил себе кипятка, а потом, взяв её за ручку, с грохотом стукнул об столешницу — вода расплескалась, заливая скатерть. — Нет. Я в ярости, пап, — честно признался он, глядя на расползающееся по скатерти мокрое пятно.       Рик с сочувствием смотрел на него. Внутри всё сжалось — он узнавал в сыне самого себя, который после смерти Лори думал только о мести. Который резал глотки и не чувствовал ничего, кроме пустоты. Это пугало. — Я понимаю тебя. Гленн… он был примером для всех нас, — сказал Рик. Он хотел добавить «и мы почтим его память», но слова застряли в горле.       Карл сделал глоток, поморщился и отставил чашку в сторону, рефлекторно облизнув губы. — Мы ведь им ещё покажем, да? Ты перебьешь этих Спасителей, отомстишь за смерть Гленна? — спросил он, сжимая кулак перед собой. Глаз его горел — нехорошим, тёмным огнём.       Рик смотрел на сына и думал. «Он слишком молод для такой ненависти. Она сожжёт его раньше, чем удовлетворит месть. Карл не видел, что она делает с человеком — сжигает изнутри, превращает в монстра. Я не хочу, чтобы Карл стал таким». В горле застрял горький ком. «Таким, в кого превратился я».       Он знал, что будет совсем непросто. Спасители оказались еще страшнее, чем они опасались — не горстка бандитов, а целая армия с сетью аванпостов и огромными ресурсами. Идея «перебить их всех» казалась теперь наивной, почти детской. Как рисунок на асфальте, который смоет первый же дождь.       Но он не мог сказать этого сыну сейчас. — Карл, я… мы будем сражаться до последнего, — сказал Рик, стараясь выглядеть решительно. Слова давались тяжело — в них не было той уверенности, которую он пытался вложить.       Карл посмотрел на него. Похоже, до мальчика дошло, что он теряет над собой контроль — его плечи опустились, ярость схлынула, оставив после себя только усталость и стыд. — Прости… просто… все вокруг расстроены гибелью Гленна. Мы должны что-то предпринять, — чуть покраснев, выдохнул Карл. — Согласен, — кивнул Рик.       Карл долго мялся, не решаясь сказать что-то ещё. Наконец поднял взгляд — исподлобья, как в детстве, когда боялся признаться в проступке. — Но я… я рад, что ты вернулся. И Мишонн, и Дэрил, и остальные… просто… он не договорил, растерянно махнул рукой.       Рик молча встал из-за стола, обошёл его и прижал к себе сына, вдыхая запах его тела, запах жизни. — Папа… — сдавленно всхлипнул Карл, уткнувшись ему в грудь. — Пожалуйста, не умирай. Я не знаю, как буду без тебя.       Рик крепко взял сына за плечи, заставил посмотреть в глаза — строго, но без жестокости. Внутри у него самого всё разрывалось, но он должен был сказать эти слова. — Когда-нибудь это время всё равно придёт, Карл. Будет больно — намного больнее, чем сейчас. Но ты справишься с болью, я знаю. — Его голос был твёрдым, почти спокойным. — Помни, что рядом с тобой кто-то будет. И эти люди будут нуждаться в твоей помощи. Помни, чему я тебя учил.       Карл утёр слезы, кивнул. В его глазу снова появилась решимость, но уже не слепая и яростная — а осознанная, взрослая. Как у человека, который не первый раз прощается. — Да. Да, папа — я буду стойким.       Рик грустно улыбнулся. Улыбка вышла кривой, измученной — но искренней. — А я… я сделаю всё, чтобы быть с тобой как можно дольше. Начинаются тёмные времена, сын. И пережить их мы сможем только вместе. — Он отпустил плечи Карла. — Я немного отдохну в гостиной на диване. Разбудишь меня через часок? — Конечно, — согласился тот без колебаний. — Ладно, не подведи, — на прощание потрепав волосы сыну, Рик отправился в гостиную.       Он лёг на диван бочком, подложив под голову правую ладонь. Подушка пахла пылью и старыми воспоминаниями. Металлическая рука безвольно свесилась вниз, тускло блестя в свете солнца из окна. Глаза закрылись сами собой.       «Господи, как же тяжело иногда — просто жить…» — подумал он, и тут же невесло усмехнулся своей мысли. — «А что ещё нам остаётся?»       Где-то за стеной тихо переговаривались Карл и Синтия — похоже, девочка тоже пришла их проведать, пока Кэрол занята Мэгги. Голоса были приглушёнными, будто они боялись потревожить тишину. Где-то в церкви тело готовили к прощанию, на кладбище уже наверняка ребята Тобина рыли свежую могилу. Мирная, будничная жизнь продолжалась, несмотря ни на что.       Рик провалился в усталый сон — без сновидений, без красок, без боли. Просто чернота и тишина, которые он заслужил хотя бы на час.

***

      Мишонн толкнула дверь и остановилась на пороге. В прихожей пахло детской присыпкой и молоком — запах уюта, который сейчас казался почти издевательским. Из гостиной доносился плач ребёнка — надрывный, требовательный, перемежающийся всхлипами. И другой звук — тихий, приглушённый: кто-то успокаивал малышку, но голос срывался. Ей стало страшно. Не за себя — за то, что увидит за поворотом.       Она бросила автомат у вешалки, как ненужную тяжесть. Металл гулко стукнул об пол — она вздрогнула от этого звука, и поспешила на плач.       В гостиной Андреа сидела на диване, согнувшись, прижимая к груди красную, заплаканную Эми. Её собственные щёки были мокрыми, глаза опухли, а волосы растрепались в беспорядке — она провела по ним рукой, и прядь прилипла к виску, мокрая от слёз. Она явно пыталась укачать дочь, но руки дрожали, и малышка чувствовала эту дрожь. — Позволь мне, — тихо сказала Мишонн, протягивая руки.       Андреа подняла на неё взгляд — благодарный и виноватый одновременно — и молча передала Эми. Вес ребёнка был привычным, тёплым, но сейчас он показался Мишонн тяжелее автомата. Мишонн взяла девочку, прижала к себе, ощущая тепло живого тельца, быстрый стук маленького сердца. Сердце бешено колотилось и у неё самой. И начала качать — автоматически, бездумно, как делала это уже много раз за последние дни. Вперёд-назад, вперёд-назад — ритм, который выключал мысли. — Ш-ш-ш, маленькая, — прошептала она. — Всё хорошо. Тётя Мишонн здесь.       Эми продолжала плакать ещё минуту — но потом всхлипы стали реже, потом затихли совсем. Девочка уткнулась носом в плечо Мишонн и засопела, успокоенная. Её дыхание стало ровным, тёплый воздух щекотал шею.       Мишонн ещё полминуты качала её, глядя на Андреа. Та сидела на диване, обхватив себя руками за плечи, и смотрела в пол. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, а уголки губ опустились — не в унынии, скорее в усталом смирении. Кожа вокруг глаз была красной — она тёрла их, чтобы не плакать? Или просто не могла остановиться?       Мишонн осторожно переложила Эми в кроватку, поправила одеяльце. Девочка пискнула, но не проснулась. Только пальчики сжались в кулачки — детский рефлекс, за который хочется держаться.       Мишонн повернулась к Андреа, их взгляды встретились. Комната вдруг стала тесной, воздух — плотным. Мишонн ничего не сказала — ни упрёка, ни вопроса. Просто ждала, сложив руки на груди. Ногти впивались в предплечья, но она не чувствовала боли. Андреа заговорила первой — голос её был тихим, с хрипотцой от долгих слёз. — Я… я должна была ехать с вами. Тогда Гленн был бы жив.       Мишонн покачала головой — медленно, без осуждения. Шея затекла, и каждое движение давалось с трудом. — Ты не можешь знать этого наверняка. Возможно, тогда погиб бы кто-то другой — может, я. Или ты, — тихо, но жёстко заметила она. — Со мной у вас было бы больше шансов. Я бы справилась с задачей… — Андреа сжала кулаки на коленях, в её голосе кричала боль от того, что она не смогла помочь.       Мишонн почувствовала, как внутри закипает что-то горячее. Она сдерживалась весь день — в фургоне, на собрании, на улице, когда видела рыдающую Мэгги; но сейчас, в безопасности перед подругой, которая упрямо не хотела понимать, — плотина треснула. — Твоя задача сейчас — позаботиться о дочери!       Голос её прозвучал громче, чем она хотела, — резко, отрывисто, с отчаянием. Слова вылетели, как пули — каким-то чудом Эми в кроватке не проснулась, лишь дернулась во сне.       Андреа замерла, её лицо вытянулось от шока. Важны были не сами слова — а то, как они были брошены и кем. Той, кто всегда держала себя в руках.       Мишонн поняла — перегнула. Внутри неё всё оборвалось. Она опустила взгляд, прикрыла глаза на секунду, с силой зажмурилась, вдавливая слёзы обратно. Потом снова посмотрела на подругу — уже тише, с мольбой. — Прости. Пожалуйста, прости меня. Я…       Голос её сорвался. К горлу подкатил комок, и злые, горькие слёзы застили взгляд. Мысль о том, что она может её потерять — не в бою, а сейчас, из-за собственной несдержанности, — казалась совершенно убийственной.       Андреа, кажется, почувствовала то же самое. Она рывком поднялась с дивана, подступила к Мишонн, и осторожно, будто боясь спугнуть, обняла её за плечи. Объятие было неловким, торопливым — пальцы скользнули по лопаткам, замерли.       Мишонн с дрожью выдохнула и крепко стиснула подругу в ответ — да так крепко, что Андреа неловко охнула, но не отстранилась.       Минуту они стояли молча, слушая, как Эми мерно сопит в кроватке. И этого тихого, будничного фона хватило, чтобы обе поняли: они не одни. — Бедная Мэгги, — тихо сказала Андреа, первая нарушив молчание. Слова были сказаны в плечо, почти неразборчиво. — Она точно этого не заслуживала. — Мы её не оставим. Верно? — спросила Мишонн, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза подруге. Взгляд был требовательным, но в нём просилась надежда.       Андреа решительно кивнула, тряхнув хвостом волос. — Гленн… был просто классным парнем, — начала Андреа, вернувшись на диван. Она говорила медленно, подбирая слова, как камни. Мишонн села рядом, задумчиво посмотрела на катану в ножнах, всё еще висящую на стене. — В самом начале он столько раз пробирался в Атланту за припасами для всего лагеря. Вытащил однажды меня, Рика и остальных из передряги с мертвецами. Он всегда был готов броситься в пекло ради других.       Мишонн слушала внимательно. Она знала часть этих историй, но сейчас, спустя время, они звучали по-другому. Мишонн присоединилась к группе Рика почти год спустя — многое из того, о чём говорила Андреа, было до неё. И это создавало странное чувство: будто она опоздала на праздник, который уже кончился. — Гленн и Мэгги… они были нашей надеждой, что в этом мире есть место для чего-то светлого и чистого. И именно тогда, когда они должны были стать родителями… это всё так печально… — Андреа тяжело вздохнула, не сумев подобрать нужные слова. — Гленн и мне был другом, — тихо сказала Мишонн. — Но теперь… теперь его нет.       Слова прозвучали сухо, почти равнодушно — и от этого стало ещё больнее.       Андреа кивнула — слеза повисла на реснице, и она смахнула её тыльной стороной ладони. — А мы живы. Знакомая история, верно? — закончила мысль Мишонн и грустно усмехнулась. — В том-то и дело, — Андреа посмотрела на неё с болью. — И я не могу перестать думать, что всё могло быть иначе. Как…       Её прервал противный звук — скрежет когтей по стеклу. Обе женщины повернулись к окну. За мутным стеклом, прижавшись мордой к раме, сидел чёрный кот – царапал лапой стекло, требуя, чтобы его впустили. Глаза его светились в сумерках жёлтым огнём.       Эми, услышав неприятный звук, сначала пискнула, потом зашлась пронзительным плачем. — Чёртов кот — опять сбежал… — сокрушённо выдохнула Мишонн с усталым смирением.       Андреа уже подхватила дочь на руки — её пальцы двигались быстро и профессионально, проверяя пеленки. — А может, это он нам знак подаёт? — задумчиво протянула она, и в её голосе впервые за день прозвучало что-то похожее на надежду.       Мишонн тихо хмыкнула и пошла к окну, хоть ноги и не слушались. Подняла раму, взяла кота на руки — тот, к её удивлению, даже не сопротивлялся, только прижался к груди и заурчал, когда она села с ним в кресло и погладила по шерсти. Урчание было громким, вибрирующим — и сейчас это было почти лекарством. — У тебя стало неплохо получаться с ней, — одобрительно заметила Мишонн, кивнув на Эми.       Кот заурчал громче, когда она перестала гладить, и она снова провела рукой по спине.       Андреа грустно усмехнулась, любовно глядя в умиротворённое личико дочери — её взгляд стал мягким, почти прозрачным. — Ну, много лет назад я же нянчила свою сестру, когда ей было примерно столько же.       Мишонн ещё раз погладила кота — паршивец выпустил когти через джинсы, но Мишонн сдержалась, хоть было неприятно. — Не кори себя за случившееся, Андреа. Что прошло, того не вернёшь. Сейчас надо думать о том, как выкрутиться из нашей ситуации.       Кот царапнул сильнее — и она вздрогнула, по коже побежали мурашки.       Андреа подняла на неё взгляд — и в этом взгляде была сталь, которую Мишонн знала и уважала. — Мы справимся, Миш. Мы справимся, насколько бы тяжело ни было. Не имеем права обмануть её ожидания от этого мира, — она кивнула на Эми, и девочка, будто услышав, улыбнулась.       Мишонн, со свойственным ей скепсисом, хотела возразить — но взгляд подруги и урчание мистера Байти заставили её переменить решение. Она почувствовала, как напряжение отпускает — чуть-чуть, но отпускает. — Обязательно, — чуть слышно подтвердила она.       И на душе у неё стало чуть легче — ненамного, но достаточно, чтобы не провалиться в отчаяние.       Скоро им предстояло проститься с Гленном. Потом неизбежно возобновится война, будут новые потери и боль. Но пока можно было побыть в компании понимающей подруги, её малышки и этого дурацкого кота, который теряется в самый неподходящий момент и так же внезапно возвращается.       Мишонн поймала себя на мысли, что улыбается — впервые за последние сутки. Криво, устало, но искренне. Глаза от улыбки защипало — слёзы ещё не высохли до конца.       Андреа поймала её взгляд и улыбнулась в ответ — тоже через силу, но тепло. — Мы справимся, — повторила Мишонн, уже не для подруги — для себя.       Кот заурчал громче.

***

      Кэрол вышла из дома Гленна и Мэгги, плотно притворив за собой дверь. В лицо пахнуло сырым апрельским воздухом, но внутри всё ещё стоял тот тяжелый, спертый запах горя — смесь слёз, бессонницы и невыплаканного отчаяния. Кэрол на секунду прижалась лбом к холодной деревянной притолоке, давая глазам привыкнуть к свету.       «Теперь уже только Мэгги», — поправила она себя мысленно. Гленна больше не было. И это слово — «только» — резануло по сердцу, как зазубренный край консервной банки, которую открываешь как можно аккуратнее — и всё равно порежешься.       Она провела у подруги не меньше часа. Мэгги то успокаивалась, то снова билась в истерике — тело её сотрясали рыдания, и Кэрол держала её за плечи, чувствуя, как под пальцами ходят острые лопатки, как ключицы натягивают кожу — Мэгги за эти сутки стала почти прозрачной. И не давала упасть в пропасть собственного горя.       В такие моменты Кэрол не строила иллюзий. Она не говорила «всё будет хорошо» или «он в лучшем мире». Мертвецы не ходят в рай, они бродят по земле, и единственный мир, который ждал Гленна, — это мир внутри сердец тех, кто его помнил. Рай — это когда о тебе вспоминают без содрогания. — Ты обязана сделать всё, чтобы не потерять единственную память о нём, — говорила Кэрол, глядя Мэгги в глаза. Свои пальцы она вцепила в предплечья подруги так, что, наверное, оставила синяки, но сейчас было не до осторожности. — Твой ребёнок — это не просто новая жизнь, это продолжение Гленна. И ты должна быть сильной ради него. Мы все поможем, Александрия не оставит тебя одну.       Мэгги всхлипнула, кивнула, прижала ладони к животу. В её взгляде, сквозь пелену слёз, промелькнуло что-то живое — не надежда, нет, скорее обязанность. Зацепка, за которую можно держаться, когда дно провалилось и ветер свистит в ушах.       Кэрол обняла её, ощутив, как плечи подруги всё ещё вздрагивают, а рёбра ходят ходуном — Мэгги пыталась взять себя в руки и не могла. И думала о Софии — о том, как сама держалась за призрачную надежду целую неделю, как не верила, пока не увидела своими глазами дочь в амбаре Хершела среди ходячих. Мэгги по крайней мере знает правду. Это и легче, и тяжелее.       Кэрол удалось привести Мэгги… нет, не в порядок — но хотя бы вернуть ей чуточку рассудка. Больше, наверное, никто не смог бы сделать в ее положении.       Но впереди были похороны. И до них нужно было сделать ещё одно дело.       Кэрол отправилась в полицейский участок. Она не знала, что её там ждёт, но чутьё подсказывало: засиживаться без дела нельзя. Даже когда хочется лечь и не вставать, даже когда кажется, что ещё одно движение — и рёбра треснут от напряжения.       В участке она застала одного Абрахама. Мужик сидел за столом Мишонн, методично чистя разобранный пистолет. Детали блестели, металл сверкал — он драил их с ожесточением человека, который не может остановиться, потому что пауза означает приход тяжелых мыслей. — Какие новости, мамка? — грустно бросил он, не поднимая головы. — В Александрии всё спокойно… насколько это вообще сейчас возможно, — ответила Кэрол, присаживаясь на край скамьи. В позе её была не расслабленность, а напряжение зверя, готового сорваться с места. — Что насчёт Селины?       Абрахам отложил в сторону кучу деталей, хмуро посмотрел ей в глаза. В его взгляде читалась не физическая, а психологическая усталость — которая накапливается, когда хоронишь друзей и не имеешь права умереть сам. — А, эта баба? Я заглядывал вниз — ведёт себя смирно. Просто сидит на койке. Жрать не просит, выпустить — тоже. Как будто чего-то ждёт… Или знает, что ждать бесполезно. — Возможно, — согласилась Кэрол. — А может, она просто в полном замешательстве после своего плена у Спасителей. — Ты веришь в её историю? — хмыкнул Абрахам, недоверчиво прищурившись, его пальцы замерли на затворе.       Кэрол помолчала, слушая, как тикают настенные часы. Верить или не верить — сейчас было не время для категоричных выводов. — Я допускаю любой вариант, — уклончиво ответила Кэрол. — А пока я не знаю, как к ней относиться. Надо наблюдать. Эта женщина — крепкий орешек. Сильная, скрытная, много повидавшая в жизни…       Абрахам принялся за сборку пистолета, и его голос прозвучал почти равнодушно, но Кэрол услышала в нём сталь: — Ты сейчас будто бы себя описала, мамка. Даже интонация та же — когда прикидываешься простушкой, а сама уже прикинула три варианта отхода.       Кэрол замерла — сравнение пришло неожиданно и кольнуло под рёбра. Внутренний голос подсказал: «Так и есть». Но признавать это вслух не хотелось — как не хочется смотреться в зеркало, когда лицо ещё не умыто и под глазами круги.       Она прожила в Александрии месяцы, ведя двойную жизнь — мягкая домохозяйка на людях, жёсткая выживальщица при необходимости. И теперь, думая о Селине, она видела в ней что-то близкое по духу и возрасту. Это вызывало странное чувство: уважение пополам со смутной тревогой. Одной волчице труднее распознать другую — они знают все приёмы.       «Что, если мы привели домой врага? — подумала Кэрол. — Что, если она не жертва, а охотник, прикинувшийся жертвой?»       Но отпустить это чувство она не могла — история Селины стала для неё личным вызовом. Интуиция и чутьё опасности требовали разгадки. — Давай ключи от камеры, — решительно заявила она Абрахаму. — Не боишься столкнуться с ней один на один? — Абрахам щёлкнул затвором собранного пистолета, проверил холостой ход — металл звякнул сухо, а потом достал из верхнего ящика связку ключей. — Ты же меня знаешь — если понадобится применить оружие, я не дрогну, — Кэрол чуть сдвинула край куртки, показав кобуру с револьвером.       Абрахам понимающе кивнул без лишних слов. Мужчины его склада понимают такие вещи быстро — им не надо объяснять, когда женщина готова стрелять. — Кричи, если что — буду здесь, — бросил он уже в спину.       Кэрол кивнула, направляясь к двери в подвал. Подошвы её ботинок скрипели по половицам — она шла медленно, не потому что боялась, а потому что знала: каждый шаг должен быть точным. Поспешишь — убьют. Опоздаешь — тоже.       Подвал встретил её полумраком и легким запахом сырости. Эта комната помнила Рона, помнила Пита — помнила всё, что люди делают друг с другом, когда перестают быть людьми.       Селина сидела на койке, не вставая. Она выглядела уставшей — каштановые волосы всклокочены, под глазами залегли тени, будто кто-то провёл по лицу грязными пальцами и не стёр, но взгляд был ясным и цепким. Синяки на руках уже начали желтеть, царапины на лице подсыхали. Простая поношенная одежда висела мешком, но женщина держалась с достоинством, без тени унижения. Будто этот подвал был не тюрьмой, а транзитным залом, где она просто пережидает непогоду. — Здравствуй, Кэрол, — сдержанно поприветствовала её Селина. Голос был ровным, без подхалимства — и это уже было плюсом.       Кэрол встала перед решёткой, скрестив руки на груди, и несколько секунд просто смотрела. Она изучала женщину — её позу, дыхание, микродвижения мимики. Слишком спокойна для жертвы, которая только что пережила плен и насилие. Слишком собранна для той, кто провёл ночь в фургоне с трупом и не сомкнул глаз. Но Кэрол знала: люди бывают разными. Она сама после смерти Софии не спала трое суток и ходила с лицом каменной статуи. — Расскажи о себе, Селина, — начала Кэрол без предисловий. Время на раскачку кончилось — похороны через полтора часа, надо успеть. — Зачем мне это делать? — равнодушно заметила та, откинув со лба длинную прядь. В голосе не было вызова, только усталое безразличие. Будто она отвечала на этот вопрос много раз и давно перестала ждать, что кто-то поверит. — Мы должны понять, что тебе можно доверять, — чуть улыбнулась Кэрол, пытаясь вызвать женщину на откровенную беседу. Улыбка вышла мягкой, почти домашней — той, которую она надевала, когда хотела усыпить чью-то бдительность. И сама понимала, что Селина, возможно, читает эту маску так же легко, как она сама.       Селина лишь горько усмехнулась, покачав головой. — Конечно, как же. Вы будете держать меня за решёткой до второго пришествия — потому что думаете, будто я одна из них. Думаете, что я выйду наружу и сразу же сбегу, прирезав пару-тройку ваших людей. Как в страшной сказке.       Кэрол невольно сглотнула. Прямота Селины, её горькое, почти циничное признание своего незавидного положения — это невольно располагало к ней. «Она не играет, — подумала Кэрол. — Или играет очень, очень хорошо. Настолько хорошо, что я сама не уверена».       Она вспомнила Волков. Те тоже недооценили её — и поплатились. Сейчас нельзя было поддаваться эмоциям. — Нет, — мягко покачала головой Кэрол. — Мы сомневаемся в тебе — и это нормально, учитывая то время, в которое мы живём. Время, когда улыбка может быть маской, а слёзы — оружием. Лично я хочу тебе верить — поэтому и пришла сюда. Прошу, будь со мной откровенна — я тебе не враг, Селина.       Она взяла стоявший у стены деревянный стул, поставила напротив решётки и села, положив руки на колени. Открытая поза, никакого оружия на виду — приглашение к доверию. Или приманка для волка — в зависимости от того, на чьей ты стороне.       Селина выдержала её испытывающий взгляд несколько долгих секунд. В тишине было слышно, как где-то наверху заскрипела половица — Абрахам ходил по участку, не в силах усидеть на месте. В глазах её мелькнуло что-то — то ли благодарность, то ли усталое согласие. Или просто желание покончить с этим разговором. — Хорошо, — наконец кивнула она. — Не похоже, что у меня есть другие варианты. Вот моя история, Кэрол…       Селина рассказывала долго и подробно. Её голос был ровным, почти без интонаций — как у человека, который пересказывает чужую жизнь, потому что свою он уже выплакал в подушку где-то в другом месте. Жизнь в захолустном городке Висконсина, переезд на Атлантическое побережье, низкооплачиваемые работы, чтобы скопить на колледж. Встреча с будущим мужем — Патриком. Двенадцать лет брака, которые закончились, когда мир рухнул. — Дети были? — сухо спросила Кэрол, заранее зная ответ по тому, как Селина отвела взгляд. В этом отведённом взгляде было больше красноречия, чем в любых словах. — Нет, — сокрушённо покачала головой та. — Врачи сказали… не смогу.       Она произнесла это тихо, будто признавалась в преступлении. — Может, оно и к лучшему, — задумчиво протянула Кэрол.       В горле пересохло. Она снова, в который раз за день, с содроганием вспомнила Софию и Лиззи — двух таких разных девочек, ставших жертвами собственного непонимания и её, Кэрол, решения. Дети в этом мире — это и благословение, и проклятие. Но слова Селины всё равно вызывали смутные подозрения. Слишком гладко, слишком трагично, чтобы быть правдой. — Расскажи какую-нибудь историю о своём муже, — тихо, но твёрдо попросила Кэрол. Она надеялась поймать собеседницу на лжи — на неубедительной детали, на запинке, на взгляде в сторону. На том, что бывает, когда человек сочиняет на ходу и не может удержать все нити.       Селина на пару секунд опустила взгляд. Кэрол заметила, как она сжала пальцы, лежавшие на коленях. Ногти впились в ладони — так делают, когда хотят не заплакать, или хотят не ударить. Потом подняла глаза — и заговорила, глядя прямо, почти не мигая. — Я любила Патрика. Не так, как показывают в кино — без оркестров и объятий на закате. Просто любила, когда он чихал за столом и забывал выключить свет в ванной. Мы редко выбирались за пределы Веллингтона в прежние времена — он был художником и постоянно брал новые заказы, чтобы мы могли скопить на дом. Я тоже работала сутками в магазине. И вот четыре года назад мы подхватили какую-то вирусную инфекцию и почти одновременно слегли. Кашель, температура, хрипы из лёгких — я едва ноги волочила по дому, и он чувствовал себя не лучше. Сопли текли ручьём, голова раскалывалась, и хотелось только одного — умереть, но чтоб побыстрее. Я особенно чётко помню тот день — суббота, восемнадцатое декабря. За неделю до Рождества. Я валялась на диване задницей кверху и хрипела, как кашалот, — а он подошёл ко мне на негнущихся ногах, поправил одеяло и говорит: «Тыковка, а ты чего бы хотела на Рождество?»       Голос Селины дрогнул. Она зажмурилась, и Кэрол увидела, как дёрнулись её ресницы — она не хотела показывать слёзы, но они всё равно выступили. По её щеке скатилась одна слеза, потом вторая. Она не стёрла их — оставила висеть, как доказательство. Или как улику.       Чуть погодя она отдышалась и продолжила: — А я ему отвечаю… «Дурак, — говорю, — мне ничего не надо, просто вздохнуть хочу полной грудью. И тебя рядом видеть».       Кэрол почувствовала, как внутри что-то сжалось. Такими доверительными, любящими отношениями с Эдом у неё никогда и не пахло. Эд бил её и за меньшее. С Дэрилом всё было иначе — они строили свою связь на молчаливом уважении и действиях, а не на словах. Но эта история… она звучала искренне. Слишком искренне для лжи.       Селина подпёрла голову ладонью, заново переживая воспоминания, а потом открыто взглянула на Кэрол — и та не почувствовала ни недосказанности, ни фальши. Только боль. Старую, затвердевшую, как мозоль на пятке — её не раздавишь, не сотрёшь. — Я не жадная, Кэрол, — тихо сказала Селина. — Я не прошу об идеальном дне с Патриком на пляже близ Форт-Вашингтона. Дайте мне хотя бы ту ужасную субботу, когда мы все были больны и несчастны, но были живы и вместе. Когда мы могли позволить себе болеть. Теперь для меня это всё равно что рай.       Кэрол молчала несколько секунд, слыша, как стучит её собственное сердце — ровно, спокойно, предательски равнодушно. А потом поднялась. Она чувствовала, что сделала выбор — не умом, а чем-то более древним и надёжным. Тем, что когда-то заставило её довериться Дэрилу.       Она подошла к решётке, вставила ключ в замок и повернула — металл щёлкнул, как выстрел. Стальная дверь со скрипом отворилась.       Селина удивлённо подняла брови, но осталась сидеть на месте. Она не рванулась в проход — ждала. Это был хороший знак. Или очень плохой. — Ты свободна, Селина — в пределах Александрии, — сказала Кэрол. — Я и остальные будем присматривать за тебя первое время. К воротам лучше не подходи — патруль тебя всё равно не выпустит, а других выходов отсюда нет. За стеной — колючая проволока в несколько рядов. У нас тут не Шангри-Ла, а хорошо укреплённый лагерь. Пока что поживёшь в доме Абрахама, у них есть свободная комната.       Селина с лёгкой грустью слушала её, потом кивнула и ответила тихо, почти шёпотом: — Спасибо, Кэрол. Я… я попытаюсь на деле показать, что я вам не враг. Покажешь, что тут вообще у вас есть? — Пойдём, по дороге всё расскажу, — взмахом кисти предложила ей прогулку Кэрол, направляясь вверх по ступенькам.       Она не знала наверняка, была ли честна с ней Селина на сто процентов. Очевидно, что требовался ещё один этап проверки. Для этого нужно было освободить женщину, хотя это и было опасно. Ставки приходилось повышать. Другого способа убедиться — другого, кроме как дать человеку свободу и посмотреть, в какую сторону он побежит, — у Кэрол не было.       «Если она враг, — думала Кэрол, поднимаясь по лестнице, — то рано или поздно сделает ошибку. Соврёт не в том месте. Посмотрит не на того. Забудет, как звали соседа по дому. А если нет… мы приобретём союзника. Того, кто знает Спасителей изнутри. И это может спасти нам жизнь».       Главным призом в их ежедневной борьбе были их собственные жизни. И Кэрол не собиралась отступать.       Абрахам с большим удивлением смотрел на Кэрол, когда она вместе с освобождённой Селиной поднялись наверх. Его рука замерла на полуслове при сборке очередного пистолета — он так и застыл с магазином в пальцах, как статуя. Но он ничего не сказал, только перевёл взгляд с женщины за решёткой на женщину перед собой и обратно. Будто проверял, не показалось ли ему.       Кэрол поймала его взгляд и одними глазами ответила: «Всё под контролем». Или «не лезь не в своё дело». Или «пристрели меня, если я ошибаюсь». Абрахам, кажется, понял. Потом сказала вслух, спокойно, будто речь шла о выборе продуктов на ужин: — Абрахам, у вас же в доме оставалась свободная комната? Селина пока там поживёт, пока мы не подберём что-то получше.       Абрахам чуть приоткрыл рот, потом снова принял невозмутимый вид. Он умел удивляться быстро и успокаиваться ещё быстрее — привычка, выработанная старой армией, когда паникёров отстреливали на месте. — Юджин будет недоволен — он хотел её под домашнюю библиотеку отвести. Уже полки прикидывал. — Успеет ещё, — чуть насмешливо фыркнула Кэрол и шагнула к двери, жестом подзывая Селину. — Вот сама ему об этом и скажи! — бросил он им в спину, но голос его звучал уже не сердито, а скорее обречённо. — Я могу в камеру вернуться вечером, если на то пошло, — предложила сама Селина, как только они вышли на крыльцо. Её голос был ровным, без обиды — скорее, констатация факта. Будто она всю жизнь только и делала, что меняла тюрьмы на комнаты для гостей. — Не стоит, — отмахнулась Кэрол, и в этом жесте было столько усталой решимости, что Селина не стала настаивать. — Юджин всё поймёт. Мы ему настоящую библиотеку построим, когда война кончится. Ты поживёшь у них временно, буквально пару дней.       Селина покачала головой недоверчиво, и в этом жесте было столько усталого смирения, что Кэрол на секунду стало не по себе. Она увидела себя — ту, которая когда-то не верила, что доброта может быть бескорыстной. — Ну, как знаешь… Я понимаю, ты не просто так подселяешь меня к этому большому парню. Обещаю, что не буду их стеснять, — скромно ответила она.       «Прямо праведница какая-то», — подумала Кэрол с лёгким раздражением. А потом поймала себя на мысли: так ведь и она сама часто прикидывалась тихой овечкой, чтобы убаюкать бдительность. Сначала с Эдом, потом с группой Рика по пути в Александрию, потом с жителями за стенами. Как говорится, нечего на других пенять — если сама такой же была.       «Искренность или мастерская игра? — спросила она себя. — И где та грань, за которой моя собственная паранойя превращается в одержимость? Где та грань, за которой я начинаю видеть врагов в каждом, кто не улыбается достаточно широко?»       Она не знала ответа. Но знала, что должна проверить, иначе задушит себя сама.       Нужно было показать Селине, что ей доверяют — хотя бы настолько, чтобы ходить по Александрии без страха. Кэрол повела гостью по поселению, как когда-то Диана водил её саму. Тогда она была такой же растерянной, такой же подозрительной. И так же не верила, что эти люди не хотят ей зла.       Сначала показала склад, где толстушка Оливия в очередной раз листала потрёпанный глянцевый журнал за позапрошлый год — на обложке улыбалась какая-то актриса, которая, наверное, уже давно стала ходячей. Оливия подняла голову, на секунду замерла, разглядывая Селину, потом улыбнулась — вежливо, но без тепла. Улыбка ответственного за учёт — «всё записано, я тебя запомнила». — Пополнение? — спросила она, откладывая журнал. — Временное, — ответила Кэрол голосом, не терпящим возражений. — Потом расскажу.       Оливия кивнула, не настаивая. Она знала, что с Кэрол лучше не спорить — потому что бесполезно.       Потом Кэрол показала больницу. Пит Андерсон встретил их обычным молчаливым презрением — скривил губы, отвернулся и демонстративно начал перебирать ампулы. Он даже не спросил, кто это. Ему было всё равно, пока его не трогали.       Дениз, видимо, сегодня вместе с Хитом оплакивала Гленна. Её кабинет был пуст, и разреженный формальдегидом и чужим горем воздух казался ещё тяжелее без её живого присутствия. — Вот тот дом с белой дверью — Абрахама, — указала Кэрол на двухэтажное здание в конце улицы.       Селина остановилась, вглядываясь в фасад. В её глазах зажглось что-то тёплое, почти печальное. Она смотрела на дом так, будто видела его во сне — и теперь боялась проснуться. — О чём-то подобном мы с Патриком и мечтали, — грустно заметила она. — Своё место, свой сад. Собака во дворе, которая лает на почтальона, которого больше нет.       Она замолчала, и Кэрол не стала нарушать тишину. — А чем вы вообще здесь занимаетесь? — спросила Селина, возвращаясь в реальность. — Я спрашиваю, потому что хочу хоть чем-то вам помочь. Не могу просто сидеть и ждать, пока вы решите, верить мне или нет. Ждать — это самое страшное, хуже пыток.       В её голосе не было отчаяния — была скорее спокойная готовность. Такая бывает у людей, которые потеряли всё и привыкли встраиваться в новый порядок. У людей, которые научились не задавать лишних вопросов, потому что ответы всё равно не понравятся. — Мы хотели заняться огородничеством, — ответила Кэрол. — У нас есть свободные участки внутри стен, и семена мы недавно раздобыли. Как только уладим все проблемы, начнём работу.       Она помахала рукой знакомой женщине на другой стороне улицы — кажется, Бетси Пайн возвращалась из школы. — Как дела, Кэрол? — спросила та, с подозрением глянув на Селину. Хотя подозрение было скорее дежурное — у Бетси любая новинка вызывала тревогу. — Всё хорошо, спасибо! — Кэрол заставила себя показать лучезарную улыбку на лице. «Дежурная улыбка, номер три», — подумала она с горечью. Так улыбаются продавщицы в универмагах, когда клиент примеряет пятую пару обуви и всё ещё не решил.       Когда Бетси прошла, так ничего и не сказав насчёт Селины, та чуть вздохнула: — Похоже, мне тут не очень рады. Понятно, почему. Я бы тоже не радовалась, если б ко мне в поселок привезли незнакомку с неизвестным прошлым. — Они примут тебя, если ты проявишь себя как надо, — спокойно, уверенно пообещала Кэрол. — Людям нужно время. И повод. — Пока что негде себя проявить… — начала было Селина и замерла на полуслове.       Она повернула голову влево, и всё её лицо изменилось. Строгие линии разгладились, напряжённые плечи опустились, а в глазах появился мягкий, почти детский свет — такой бывает у людей, которые вдруг увидели что-то, о чём не смели и мечтать.       Кэрол проследила за её взглядом и увидела золотистого ретривера Барбары. Пёс лежал под деревом на солнышке, тяжело дышал, высунув язык, и лениво поглядывал по сторонам. Дети уже наигрались с ним и куда-то убежали, оставив его дожидаться вечера в одиночестве. Пёс никуда не спешил. Собаки вообще не спешат — они живут в своём времени, которого у них всегда вдоволь. — Как его зовут? — тихо, почти благоговейно спросила Селина.       Кэрол замялась. Она честно пыталась вспомнить настоящее имя ретривера — Барбара называла его как-то мудрёно, но в голову лезло только прозвище, данное Дэрилом. — Пёс, — наконец предположила она. — Дэрил всегда называет его «Пёс», и тот отзывается.       Селина улыбнулась — искренне, впервые с момента их прибытия. Улыбка вышла некрасивой — кривой, с морщинками в уголках глаз, — но настоящей. — Я подойду к нему? — спросила она с плохо скрываемой надеждой.       Кэрол почувствовала, как внутри что-то оттаяло. «Она боится, что я запрещу. Боится, что это часть проверки — и что любое её движение истолкуют как попытку сбежать или напасть». — Конечно, он добрый. Не кусается, — пожала плечами Кэрол. И тут же подумала: «Как и я. Тоже не кусаюсь, пока не припрёт».       Селина медленно, будто боясь спугнуть, подошла к собаке. Присела на корточки. Что-то прошептала ему — Кэрол не расслышала слов, но голос был ласковый, вкрадчивый. Таким голосом разговаривают с детьми и с теми, кто уже не может ответить. Пёс лениво поднял голову, понюхал протянутую ладонь и лизнул её. Селина тихо засмеялась — тихо, нервно, словно не верила, что ей разрешили эту маленькую радость. Смех был похож на всхлип, но она держалась.       Она погладила золотистую шерсть на загривке, потом обняла ретривера за шею, прижалась щекой к его голове. Закрыла глаза, и её лицо стало безмятежным — впервые с тех пор, как Кэрол её увидела. Пёс вздохнул и положил морду ей на колено, покорно принимая объятия. Он не понимал, что происходит, но чувствовал — этой женщине нужно тепло.       Кэрол смотрела и не могла отвести взгляд. «Она не может быть плохой, — подумала Кэрол. — Не после этого. Или может? Я сама когда-то плакала над мертвой Микой, а через час пристрелила Лиззи. Этот мир превращает людей в скот. Но она… она сохранила в себе частичку доброты. Причём для собаки».       И всё же голос внутри продолжал шептать: «Не расслабляйся. Ты тоже умеешь быть нежной, когда нужно усыпить чужую бдительность. Ты сама так делала».       Кэрол вздохнула, отгоняя паранойю. «Наблюдай, не делай выводов. Просто наблюдай. Как за раковой опухолью — не трогай, не режь, просто смотри, куда метастазы пойдут».       Из-за угла дома вышла Розита. Она была одета строго, приготовившись к похоронам — тёмная юбка, блузка с длинным рукавом, волосы собраны в аккуратный пучок. Учительский гардероб, в котором она ходила на уроки. Но лицо её было бледным, осунувшимся, глаза красными — она совсем недавно плакала дома, наверное.       «Она держится, как и все мы, — подумала Кэрол. — Разница лишь в том, что у одних пол трещит под ногами, а другие уже упали».       Розита подошла тихо, встала рядом, наблюдая за Селиной, которая всё ещё обнимала пса. И без предисловий, тихо спросила, глядя прямо перед собой: — Всё сомневаешься, да? Думаешь, она из Спасителей?       Кэрол сквозь зубы, с напускной холодностью ответила: — Ты прекрасно понимаешь, чем мы рискуем в случае ошибки. Я должна быть абсолютно уверена.       «Если я прогнусь, то всё, — добавила она про себя, — Никто больше не проверит. Никто не задаст нужных вопросов. А цена ошибки — жизни людей, которые доверились мне».       Розита повернулась к ней — в её глазах горела усталая решимость. — А я уверена, Кэрол. Уверена, что тебя съедает паранойя насчёт Селины. Ты уже не различаешь тень и ствол, врага и жертву. Я понимаю — ты беспокоишься за свою дочь и вообще за всех в Александрии. Но сколько можно?       Кэрол сжала челюсть. Зубы скрипнули — она не заметила, как сильно сжала. — Тебе недостаточно синяков и ссадин на её теле? — Розита говорила шёпотом, но в этом шёпоте слышалась настоящая боль. — Ты решила расспросить её до последней мелочи? Выжать каждую подробность? Превратить чужую трагедию в досье? — Я просто хочу убедиться, — отчеканила Кэрол — но голос прозвучал глухо, будто из бочки.       «Уже не так уверенно», — уловила она свой голос. — «Почему? Потому что она права? Или потому что я устала сомневаться? Устала так, что хочется плюнуть и поверить, даже если это ошибка?»       Кэрол краем глаза заметила, как Селина на долю секунды бросила на них пристальный взгляд — быстрый, сканирующий, будто оценивала обстановку. Потом снова уткнулась в шерсть пса.       «Заметила. Что она поняла? Что мы спорим о ней? Или что я готова уступить?»       Розита, не дожидаясь ответа, продолжила: — Ты знаешь, лично мне было бы очень обидно — если бы после постели с тем ублюдком в Арлингтоне у меня расспрашивали все подробности… — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки.       Кэрол опешила: — Что? Я не собиралась… — …но думала об этом варианте? — закончила за неё Розита, жестко глядя ей в глаза.       Кэрол не нашлась с ответом. Она смотрела на Селину — на её поникшие плечи, на руки, обнимавшие собаку, — и чувствовала, как её собственная внутренняя броня даёт трещину. Трещина была маленькой, но в неё уже дул холодный ветер правды.       «Она права, — подумала Кэрол с отвращением к самой себе. — Я стала той, кого всегда боялась. Мнительной, подозрительной, готовой разложить по косточкам чужую боль, чтобы убедиться, что она настоящая».       Она понимала усталость и раздражённость Розиты. Тот страшный личный опыт — насилие, которое пережила молодая женщина в Арлингтоне, — заставлял её острее чувствовать чужую беду. Розита видела в Селине не врага, а себя — униженную, запуганную, но не сломленную. И не хотела, чтобы кто-то прошёл через то же унижение допроса.       Кэрол же видела в Селине… себя. Сегодняшнюю. Ту, которая умеет ждать, скрывать истинное лицо и наносить удар, когда никто не ждёт. Ту, которая смотрит на мир через прицел и всегда выбирает первой, если надо.       «Но если она действительно жертва, — шепнул внутренний голос, — ты причиняешь ей боль своим недоверием. Боль, которую ты сама так хорошо знаешь». — Я только что виделась с Абрахамом, — сказала Розита после долгой паузы. — Не волнуйся, она будет спать у меня за стенкой. Я буду начеку, и пост охраны тоже предупреждён. Но прошу как друга — дай Селине хоть немного свободы, возможность вздохнуть полной грудью. А то ты только и делаешь, что постоянно следишь за всеми. У тебя уже глаз дёргается.       Кэрол ещё раз глянула на безмятежно улыбающуюся, почти счастливую в компании собаки Селину и кивнула, чувствуя лёгкие угрызения совести. — Может, ты и права. Иногда я забываю, что мы люди, а не роботы. Что у нас тоже есть сердце, и оно может болеть — за кого-то, кроме себя.       Розита горько усмехнулась: — Это ты ещё Юджина по вечерам не видела — вот кто на андроида похож. Сидит в своей мастерской, паяет, и только глаза горят — как у робота, которого запрограммировали спасать мир. А пока… давай просто подождём, что Селина предпримет. Да и прощание с Гленном скоро. Так что иди домой, обними Синтию и Дэрила — а я побуду для Селины местным гидом. Покажу, где тут туалет, и где не надо лазить без спроса.       Кэрол посмотрела в глаза Розите — влажные, красные, но живые. «Она держится, — повторила Кэрол. — Держится из последних сил. Ради себя. Ради Селины. Ради тех, кого ещё можно спасти». — Спасибо, — сказала Кэрол и протянула ладонь для рукопожатия.       Розита ответила достаточно сильным рукопожатием — и Кэрол почувствовала, как с неё буквально сняли часть груза ответственности. Не весь, конечно — но хотя бы часть. Теперь она могла ненадолго, пусть на несколько минут, тоже почувствовать себя женщиной — со всеми своими слабостями и эмоциями. Той самой «обычной Кэрол», которую прятала под маской «сильной Кэрол». Той, которая боится за дочь, переживает за Дэрила и устала быть стержнем, на котором держится мир.       «Надо проведать Синтию и Дэрила, — подумала она. — И, может быть, просто помолчать с ними. Это иногда важнее всех допросов и стратегий».       Она кивнула Розите и повернулась к дому, где её ждал собственный островок тепла. Где пахло пирогами и старыми книгами, а по вечерам тихо играла музыка.       Селина, всё ещё гладившая пса, подняла голову и проводила Кэрол долгим взглядом. В нём не было ни обиды, ни благодарности — только спокойное ожидание. Или терпение хищника. Или просто усталость человека, который уже столько раз обжигался, что перестал надеяться. Кэрол не могла определить. Но знала, что выбор сделан. И теперь оставалось только ждать — и наблюдать.

***

      Дверь в дом отворилась, и Кэрол шагнула через порог — не слыша собственных шагов, не чувствуя веса тела. Только пустота в груди, которая росла с каждым часом, и тупая боль в висках, которую не могли снять ни слёзы, ни усталость.       В прихожей тускло горела одна лампа. Дэрил сидел на стуле у зеркала, сгорбившись, положив руки на колени. Услышав её шаги, он поднял голову, и их взгляды встретились в мутном стекле — усталые, красные, без единой искры.       Он медленно встал, будто боясь её спугнуть. Поправил воротник жилетки в нервном жесте, не свойственном ему. Голос его прозвучал глухо, с хрипотцой, которую он не пытался скрыть: — Малая… Синтия в комнате осталась. До сих пор плачет. — Он запнулся, провёл ладонью по лицу, будто стирал невидимую грязь. — Она же вместе с Гленном выступала… на концертах.       Кэрол тяжело вздохнула. Воздух вошёл в лёгкие с трудом, будто она вдыхала не апрельскую свежесть, а спертый, пыльный воздух подвала. Она молча смотрела на него — и он всё понял, её молящий взгляд: «Я держалась весь день. Больше не могу».       Дэрил тяжело сглотнул. Кадык его дёрнулся, и Кэрол увидела, как напряглись желваки — он боролся с собой. Потом шагнул к ней — не спеша, но решительно. Положил руки ей на плечи, втянул в свои объятия — крепко, словно укрывая одеялом.       И Кэрол наконец позволила себе немного поплакать.       Не голосить, не биться в истерике — просто всхлипывать, уткнувшись лицом ему в грудь. Горячие слёзы текли сами, обжигая щёки — по Гленну, который не доживёт до рождения своего ребёнка. По Мэгги, которая осталась одна в пустой комнате. По Синтии, которая снова потеряла кого-то близкого. И по своему горю, которое она носила в себе всё это время и не показывала почти никому.       Дэрил ничего не говорил, только легонько гладил её по спине — широкой ладонью, медленно, по кругу, как успокаивают испуганного зверя. И это молчание было красноречивее любых слов.       Через пару минут Кэрол затихла. Всхлипы прекратились, дыхание выровнялось. Она чуть отстранилась, подняла голову. Дэрил посмотрел на неё — внимательно, изучающе, проверяя, можно ли её отпустить. Она всё ещё держала его за локти, не решаясь разжать пальцы. Потом Кэрол тихо, почти беззвучно, прошептала: — Спасибо.       Дэрил не спросил, за что, лишь понимающе кивнул. За то, что остался с девочкой, когда она не могла. За то, что терпеливо ждал в прихожей, не зажигая света. За то, что держал её сейчас и не боялся её слёз. За то, что сам остался жив — хотя мог бы лежать там, рядом с Гленном.       Кэрол перевела взгляд на дверь в комнату дочери — прикрытую, но не запертую. Оттуда не доносилось ни звука, но она знала: Синтия не спит. — Пойдём, успокоим её? — спросила Кэрол. Голос её окреп, но в нём всё ещё слышалась боль. — Ты же знаешь, Синтия тяжело переживает такие удары. Она ещё ребёнок.       Дэрил погрустнел — он кивнул, отпуская её плечи. В его глазах мелькнуло то, что Кэрол видела редко — страх. Но не за себя — за неё, за девочку, за всех, кто остался. — Хорошо, — выдохнул он.       Кэрол знала: пусть даже Дэрил не скажет ни слова, его присутствия будет достаточно, чтобы они обе — и мать, и дочь — почувствовали себя лучше. Он умел быть тихой опорой, когда слова были бесполезны. Она глубоко вдохнула воздух, ощутив, как наполняются лёгкие, как расправляются плечи. Кэрол вновь заставила себя быть сильной — ещё на несколько часов, ещё на один разговор.       Она шагнула к двери, тактично постучала дважды, чтобы не напугать. — Мама? — раздалось из-за двери. Голос Синтии был приглушённым, будто она говорила в подушку.       Кэрол с улыбкой — вымученной, но настоящей — пересекла порог комнаты и взглянула на дочь. Синтия сидела на кровати, поджав колени к груди, и лицо её было мокрым от слёз. Смятая мокрая подушка рядом еще хранила тепло её щеки. — Здравствуй, дочка, — тихо сказала Кэрол, садясь на край кровати.       Через несколько секунд она уже прижимала её к себе — крепко, как в тот день, когда они впервые встретились, как после каждого кошмара, как после каждой потери. Синтия обхватила её за шею, уткнулась носом в плечо, и её тело сотрясала мелкая дрожь.       Кэрол гладила её по голове, и пальцы путались в волосах, и не хотелось их распутывать. Она поймала взгляд Дэрила, стоявшего в дверях. Он смотрел на них молча, и в его глазах была та самая тихая решимость, которая появлялась перед боем. Только сейчас он не собирался никого убивать — только охранять их покой.       Кэрол подумала, что ещё легко отделалась в этот день. Конечно, Гленн мог быть здесь, с ними; мог дышать, смеяться, держать на руках своего ребёнка. Мог — но не будет. Главное, что они трое — вместе. И пока они дышат — есть надежда.       Синтия потихоньку затихала, её дыхание становилось ровнее. Кэрол почувствовала, как напряжение отпускает — не уходит, но пока что затихает, замирает, ждёт своего часа. — Я тут, — прошептала Кэрол в макушку дочери. — Я всегда тут.       Дэрил шагнул в комнату, бесшумно, как тень. Сел на краешек кровати с другой стороны, позволил Синтии взять себя за руку — холодную, шершавую, но живую.       Они сидели так — втроём, в тишине, нарушаемой только дыханием и редкими всхлипами, — и за окном темнело апрельское небо.       Война ещё не началась. Или началась давно, просто они не хотели этого замечать. Но сейчас — сейчас можно было просто помолчать. Побыть семьёй. Хотя бы на час.

***

      Рик сидел на кухне в одиночестве. Карл разбудил его вовремя — лёгкое касание плеча, тихое «папа, пора», — и уже отправился в церковь. А Рик всё медлил, сидя за столом, глядя на остывший чайник, который снова вскипятил и не выпил ни капли.       В голове крутился последний разговор с Гленном.       «Ты сомневаешься во мне, так?» — спросил тогда Гленн, глядя прямо в глаза. — «Я готов». Рик помнил, как блестели его глаза — не от слез, а от решимости защищать жизнь. Рик пытался отговорить друга, правда пытался. Он перечислял опасности, говорил о Мэгги, о ребёнке, о том, что Гленн не проходил через настоящую мясорубку с живыми. Он даже почти убедил себя, что Гленн останется. А Гленн слушал и кивал — и всё равно выбрал идти.       «Поэтому я и пойду с вами, — сказал он. — Чтобы не отводить взгляд, когда ребёнок спросит: «А где ты был?» Я скажу: «Я был с ними»».       Рик зажмурился, сжимая край столешницы так, что металлические пальцы протеза оставили царапины. Он чувствовал холод металла, въевшийся в культю — и не мог отличить его от собственного холода внутри. — Рик… пора, брат, — раздался голос с порога.       Он поднял глаза — Дэрил стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Его лицо было таким, будто он сам только что вышел из морга. Под глазами залегли синие тени, а на скуле ещё не сошёл синяк после того боя. Когда он вошёл — Рик не слышал. И не знал, сколько Дэрил уже стоит и смотрит на него молча, давая время собраться с мыслями. Может, минуту — а может, десять.       «Что дальше — тебя потерять?» — с горечью подумал Рик.       Он заставил себя подняться из-за стола. Сделал шаг к Диксону, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью, будто влитые в бетонные плиты.       Дэрил не сказал ни слова. Он просто шагнул навстречу, забросил руку Рику на плечо, на краткий миг склонил голову и коснулся лбом его лба. Рик ощутил его дыхание — хриплое, с присвистом — и понял, что Дэрил сам едва держится. В этом простом жесте было больше понимания боли Рика, чем в любых длинных речах.       Они прошли так, обнявшись, весь коридор до двери. Их шаги звучали в унисон, тяжёлые, медленные, как похоронный марш. Потом Дэрил убрал руку, чуть пропустил Рика вперёд — но Рику хватило этого времени, чтобы собрать волю в кулак. Хотя бы на ближайший час.       Улицы Александрии были пустынны, только ветер гонял по асфальту пару фантиков от конфет, оставшихся с прошлого года. Все собрались в церкви Святого Михаила.       Рик вошёл в переполненный храм, и воздух внутри ударил в лицо — спертый, горячий от множества дыханий, пропитанный воском и невыплаканными слезами. Люди вставали, когда он шёл по проходу между двумя рядами деревянных скамеек — справа и слева. Он ловил на себе взгляды: грустные, скорбящие, едва сдерживающие слёзы. Никто не смотрел с упрёком — только с болью.       Гленна в Александрии любили, наверное, все. Взрослые и дети, старики и подростки. Он был разведчиком, одним из ключевых добытчиков припасов, лидером созданной им музыкальной группы. Да и просто хорошим человеком и верным другом.       Рик шёл медленно, успевая заметить лица.       Вот Аарон и Эрик — оба бледные, сжатые, держатся за руки. Вот Тобин и его бригада строителей — здоровые мужики, а глаза на мокром месте. Тобин шмыгнул носом и отвернулся, делая вид, что рассматривает витражи. Хит и Дениз — Хит с красными глазами не моргал, чтобы не дать слезам скатиться, а Дениз сжимала его ладонь, боясь отпустить. Джесси с Сэмом — в её взгляде нет ненависти к нему, хотя пару месяцев назад она обвиняла Рика в смерти своего сына Рона. Теперь в ней осталось только усталое смирение и боль, которая не проходит, но уже не жжёт. Сэм прижимался к матери, пряча лицо, — он так и не научился смотреть на смерть. Николас со своей семьёй — он не опустил взгляд, когда Рик проходил мимо, будто говоря: «Я помню клятву». Иисус — спокойный, но в глазах серая, тяжёлая тень вины, которую он не мог вытравить никакими подвигами.       Вот хмурый Абрахам — сидит, сцепив пальцы в замок, смотрит в пол. Он не поднимал головы, когда Рик проходил мимо, — боялся, что не сдержит комок в горле. Рядом Розита — снова плачет, хотя, кажется, выплакала уже все слёзы. Она не вытирала их — пусть текут. Юджин — растерянный, непривычно тихий, без своих графиков и расчётов — мял в руках край рубашки, не зная, куда девать пальцы.       Даже Селина пришла. Она сидела в одиночестве на задней скамье, с печальным видом, сложив руки на коленях. В её позе не было притворства — только тихая печаль человека, который уже прощался слишком много раз. Рик встретился с ней взглядом на секунду — и не смог прочесть ничего. Уважение к мёртвому? Имитацию? Он не знал. И сейчас не хотел думать об этом.       Он пересекся взглядами с Мишонн и Андреа. Андреа пришла одна — Эми осталась дома. Её лицо было бледным, губы сжаты, но она кивнула ему — коротко, ободряюще. В этом кивке было всё: «Я здесь, я с тобой, держись». Мишонн сжала пальцы в кулак и поднесла к своей груди, когда он проходил мимо, и прошептала едва слышно: «Держись».       Диана Монро сидела в первом ряду — рядом с ней муж Редж и сын Спенсер. Она смотрела на Рика с той самой материнской теплотой, которая грела даже в самые мрачные минуты. Наклонила голову, чуть улыбнулась — той улыбкой, которая говорит: «Я верю в тебя, ты справишься». Кивнула ему — и он кивнул в ответ.       Наконец, он выдержал взгляд Мэгги.       Она сидела в первом ряду, во всём чёрном, и смотрела на открытый гроб с Гленном. Её лицо было не просто бледным — оно было серым, как пепел. В её взгляде не было ненависти. Только отчаяние, растерянность и немой вопрос: «Как жить дальше?» Рик видел, как её пальцы сжимают край скамьи — так сильно, что тоже наверняка останутся царапины.       Рядом с Мэгги сидела Кэрол — прямая, спокойная, незримо поддерживая подругу своей простой близостью. Её рука лежала на плече Мэгги, не сжимая, просто — присутствуя. Она не говорила «всё будет хорошо» — она просто была рядом.       Дэрил сел рядом с ними, с Синтией на коленях. Девочка прижалась к нему, спрятав лицо в куртку. Её плечи вздрагивали — она плакала беззвучно, как умеют только дети, которые уже поняли, что на войне плакать вслух опасно. Дэрил гладил её по спине, не глядя по сторонам. Его лицо было каменным, но Рик видел, как дёргается его кадык.       Рик сел на соседнюю скамью — слева Карл, справа Мишонн с Андреа. Он посмотрел сыну в глаза, чуть сжал его ладошку. «Держись, сын. Через это надо пройти». Карл кивнул, не отводя взгляда. В его единственном глазу не было слёз — только горечь, слишком взрослая для его возраста.       Повернул голову вправо, встретил горький, но ободряющий взгляд Мишонн.       И понял: он не один. Вместе они пройдут через это испытание.       На кафедру, чуть прихрамывая, поднялся Габриэль. Его деревянная нога глухо стукнула о ступеньку — звук показался Рику неестественно громким в мёртвой тишине. Он был строг, гладко выбрит, аккуратен — в белых ризах, с крестом на груди, будто война и не начиналась. Его негромкий голос эхом разносился по каменным стенам храма, настолько было тихо. — Здравствуйте. Пути Господни неисповедимы, и не в нашем праве знать о них. В нашем праве — лишь хранить веру в то, что Он уготовил для нас.       Он сделал паузу, обводя взглядом зал. — Даже такое, казалось бы, случайное и бессмысленное деяние, как смерть нашего павшего брата Гленна — всё это часть пути, уготовленного нам. В Священном Писании сказано: «Если пойду долиной смертной тени — не убоюсь зла, ибо Ты со мной».       Рик опустил голову. «Долина смертной тени. Мы в ней уже давно, и выхода не видно».       Габриэль опустил взгляд, потом снова посмотрел в зал. — И сейчас мы должны объединиться и найти утешение друг в друге. Только наша поддержка проведёт нас через эти трудные времена, как было прежде. Я вижу перед собой группу любящих людей, заботящихся друг о друге, словно мы все являемся частью большой семьи. Именно в этой любви мы найдём нашу силу. Давайте же помянем минутой молчания нашего павшего брата. Вечная память…       Тишина стала такой плотной, что Рик слышал, как за окном ветер шевелит ветки. И как на заднем ряду кто-то сдерживает рыдание — короткий, сдавленный всхлип, который тут же заглушили. Он опустил голову, сжал пальцы на коленях и снова попросил у Гленна прощения — за то, что недосмотрел, допустил его смерть, не уберёг. Хотя знал — Гленн выбрал сам. — Спасибо, — спустя минуту тихо сказал Габриэль. — А сейчас Хит хотел бы сказать несколько слов.       Габриэль чуть отступил к гробу, пропуская Хита к возвышению.       Хит заметно волновался. Он подошёл к кафедре, достал из кармана смятый, исписанный листок, развернул его дрожащими пальцами. Бумага шуршала, как сухая листва. — Гленн был настоящим человеком, — начал он, и голос его сорвался. Слова вышли хриплыми, будто он их выцарапывал из горла. Он прокашлялся, сглотнул — кадык дёрнулся, а глаза остались сухими. — Мы с ним были знакомы не так много — каких-то полгода. Но за это время успели сдружиться. Он был честным и бескорыстным. Если на вылазке у него оставался глоток воды во фляге, он сначала предлагал попить мне и ребятам, и только потом пил сам. Он был для меня примером — как быть хорошим напарником, другом, мужчиной. И я хочу, чтобы мы никогда не забывали о том, каким был Гленн на самом деле.       Хит замолчал, собираясь с силами — Рик видел, как дрожит листок в его руках — а потом снова заглянул в бумагу. — А в завершение… позвольте мне зачитать слова нашей первой песни, что мы сыграли вам на День Благодарения.       Он прочёл — тихо, но отчётливо, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Рик закрыл глаза и увидел тот вечер: Гленн у микрофона с гитарой, улыбка Мэгги в первом ряду. Словно это было вчера.       — И теперь я сам пою тем, кто не видит и не слышит,       Хотя всё, что говорю я, здесь не нужно никому.       И умру я, раскрывая им глаза на их проблемы,       Но я всё-таки надеюсь, что рассею эту тьму.       Я родился, чтобы петь, и умереть я должен с песней,       И душа моя не будет голодать.       И пускай я буду нищим, только я не верю, честно,       В то, что истину никто не хочет знать.       Хит судорожно вздохнул, подавил всхлип. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он смог продолжить. — Простите. Будьте такими же, как Гленн. Спасибо.       Он сошёл с кафедры, опустив голову, и вернулся на своё место рядом с Дениз, утирая слёзы. Дениз обняла его, прижала к себе, и он наконец позволил себе разрыдаться — тихо, в её плечо.       После небольшой паузы Габриэль тихо произнёс: — Давайте вместе проводим нашего брата Гленна в последний путь. И запомним не этот день — а самое приятное воспоминание с Гленном. Для каждого оно будет своим. Аминь.       Рик, переглянувшись с Абрахамом и Дэрилом, поднялся к гробу. Шаг был тяжёлым, будто он нёс на плечах весь мир. В последний раз посмотрел в мертвенно-бледное лицо Гленна. Тихий, спокойный — будто спит. Будто сейчас откроет глаза, усмехнётся своей фирменной усмешкой и скажет: «Ну что, идём дальше?» Но чуда не случилось.       Рик осторожно положил кисть протеза на грудь покойника, ощутив холод тела даже через стальную кисть, а правой рукой вытащил из внутреннего кармана куртки фотографию. Он глянул на снимок.       Его сделал Гленн прошлой осенью, когда их группа только-только пришла в Арлингтон и отважилась на опасную экскурсию по музеям Вашингтонского Молла. На фото собрались все — и безмятежно улыбались, радовались, стояли в пафосных и дурацких позах. Они все были там. Живые, счастливые.       И сейчас они были в этом храме… кроме Гленна. — Увидимся в лучшем мире, друг, — прошептал Рик и сунул фотографию в карман рубашки друга. Пальцы его дрожали — пусть Гленн «там» тоже не чувствует себя одиноким. — Ну, парни — давайте, — негромко пробасил Абрахам.       Вместе с Дэрилом и Иисусом они накрыли гроб крышкой, защёлкнули зажимы. Рик взялся слева спереди, за небольшую ручку на стенке. — Раз-два, взяли! — коротко скомандовал Абрахам.       Вчетвером они легко подняли гроб с телом. Легко — потому что Гленн весил мало. Слишком мало для человека, который значил так много. Вчетвером они медленно потянулись к выходу из церкви по очищенному проходу. А за ними пошли все остальные.       На кладбище, устроенном во внутреннем дворе церкви, их уже ждали строители Тобина с лопатами и верёвками. Солнце уже клонилось к закату, и тени становились длинными, как пальцы мертвецов, тянущиеся к живым. Глубокая яма была выкопана заранее — аккуратная, с ровными краями, пахнущая землей и концом. — Дальше мы справимся сами, — хмуро обратился к ним Тобин, когда Рик с товарищами поставили гроб на пару табуретов.       Строители работали быстро, понимая друг друга почти без слов. Верёвки скользнули под гроб, узлы затянулись с привычным щелчком. Прошлой осенью, во время атаки Волков, Александрия потеряла пятнадцать человек. Два месяца назад здесь хоронили Рона. Опыта у похоронной бригады было достаточно.       Спокойно, но не затягивая, строители на верёвках плавно опустили гроб в могилу. Рик смотрел, как он уходит вниз, и чувствовал, как что-то внутри него опускается вместе с ним. Рик сглотнул комок в горле. Надо было подойти, попрощаться окончательно.       Вместе с друзьями он нагнулся за комочком здешнего грунта — мягкого, тёмно-серого, с большой долей песка — и бросил его на гроб. Земля ударила по дереву с глухим, тоскливым стуком. Грохот от падения земли бил в самое сердце.       Рик чуть отступил, давая дорогу остальным — и едва не столкнулся с Мэгги. Он приготовился к новым справедливым упрёкам. К новой боли, которую она выплеснет на него, потому что больше не на кого. Он даже хотел этого — хотел, чтобы она ударила, закричала, обвинила. Он заслужил. Но вместо этого Мэгги судорожно всхлипнула и одним шагом прижалась к нему, ткнувшись головой в грудь. Она не сказала ни слова — только выдохнула, как выдыхают, когда падаешь с высоты.       Рик молча обнял её, слушал её рыдания, чувствуя, как влажность пропитывает его куртку, как тело сотрясала дрожь от горя. Он сам беззвучно проливал слёзы по Гленну — скупо, по-мужски, но не в силах сдержать судорогу в плечах.       «Осиротели мы…» — пришло осознание.       Строители спешно заканчивали закапывать могилу, поправили края — получился довольно высокий холмик. Последние усилия лопат давались тяжело — они вгрызались в землю глухо, с хлюпаньем, будто земля не хотела принимать мертвеца. Тобин с усилием вогнал в ещё не слежавшийся грунт аккуратный, бережно отшлифованный и покрытый тёмным лаком деревянный крест.       Габриэль вполголоса зачитал последнюю молитву: — Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Гленна. Прости ему всякое прегрешение и даруй Царствие Небесное. Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже нет болезни, ни печали, но жизнь бесконечная. Аминь.       Рик подумал: «Он не верил в рай. Он верил в Мэгги. Может, это и есть рай — когда тебя ждут».       Люди постояли ещё минут пять — молча, глядя на свежий холмик, на крест, на чёрную землю, которая уже начала оседать. Ветер колыхал полы курток, и было слышно, как где-то за церковью чирикает птица — беспечно, будто ничего не случилось. Кто-то утирал слёзы, кто-то просто сжимал ладони близких.       Потом начали расходиться один за другим.       Сначала ушли семьи с детьми — Синтия, всхлипывая, уткнулась в плечо Дэрила, и он увёл её домой, кивнув Рику на прощание. Девочка не обернулась — только плечи её вздрагивали всё сильнее. Потом Абрахам, Розита, Юджин — Абрахам шёл последним, тяжело ступая, и смотрел только вперёд. Кэрол увела Мэгги, поддерживая её под локоть, что-то шепча на ухо. Мэгги не плакала — её лицо было сухим и страшным. Мишонн переглянулась с Риком, сжала его плечо и ушла с Андреа.       Диана подошла, коснулась его руки, ничего не сказала — только посмотрела долгим взглядом, в котором была и боль, и гордость, и надежда. Она ушла последней.       А Рик остался один.       Он стоял у свежей могилы, глядя на деревянный крест, на котором аккуратно вырезал кто-то из строителей «Гленн» — неровно, но с любовью. Ветер шевелил его волосы, закатное солнце красило небо в багровые тона. Цвета крови. — Я сделаю всё, чтобы этот ребёнок появился на свет, — сказал Рик тихо, но твёрдо. Голос не дрожал — он заставил его не дрожать. — Клянусь тебе, Гленн. Я не дам ему повторить твою судьбу. Дай мне только шанс.       Он коснулся протезом деревянного креста — холодный металл, ещё тёплое дерево — и развернулся, чтобы уйти. В спину ему смотрели десятки могил — старых и новых. Он не оглянулся.       На крыльце своего дома, уже взявшись за дверную ручку, Рик обернулся назад, в сторону церкви и кладбища. Закатное солнце светило в глаза, но он не зажмурился. Он смотрел на свет, который слепил, и думал о Гленне, вместе с которым наблюдал за первым рассветом в Арлингтоне.       И тихо, одними губами, прошептал слова, которые родились в голове сами собой — ни молитва, ни клятва, просто… правда. Они пришли не из Библии, не из книг, а из самой глубины, туда, где жила его совесть.       — Смерть бывает разная — с жизнью не согласная,       Забирает самых первых — преданных друзей.       Ты поймёшь, как это больно,       Когда на пороге дома встанешь у дверей…       Он помолчал, сглотнул комок в горле, и почувствовал, как к горлу подступает невысказанный крик. И договорил, глядя в багровое небо:       — Жизнь бывает разная — стая птиц отвязная,       То от счастья небо мало, то в несчастье — нет.       Ты поймёшь, как всё отдал ей,       Когда на пороге дома встанешь у дверей…       Он повернулся, толкнул дверь и вошёл в дом, где его ждал сын.       Война только начиналась. Но сейчас... сейчас можно было просто помолчать.