Mon cœur

После того как за Юнхо захлопнулась дверь, в квартире Сонхва повисла тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за окном и далеким гулом Парижа. Хонджун стоял посреди комнаты в рубашке Сонхва, босиком, с растрепанными после сна волосами, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не только от воспоминаний о прошлой ночи, но и от того, как Сонхва смотрел на него сейчас — с той особенной нежностью, от которой подкашивались колени. — Значит, Минги у Юнхо, — сказал Хонджун, нарушая тишину. — Похоже на то, — улыбнулся Сонхва, подходя ближе и обнимая его со спины, утыкаясь носом в макушку. — Ты не против? — Я? Нет. Минги взрослый мальчик. И Юнхо... кажется, он хороший. Хотя и наглый. — О, он наглый, — подтвердил Сонхва. — Но с хорошими людьми он становится мягким, как мармелад. Просто показывает это редко. — Как кот, — усмехнулся Хонджун. — Который притворяется злым, а сам хочет, чтобы его гладили. — Именно. Ты хорошо разбираешься в людях. — Только в некоторых. Сонхва развернул его к себе лицом и заглянул в глаза. — А во мне разбираешься? Хонджун посмотрел на него долгим взглядом. На идеальные черты лица, на мягкие губы, на глаза, в которых сейчас не было ни капли той загадочности, с которой Сонхва обычно появлялся на обложках журналов. Только тепло и... надежда. — Я хочу разбираться, — ответил он честно. — Узнавать тебя. Каждый день. Каждую минуту. Сонхва улыбнулся так светло, что у Хонджуна перехватило дыхание. — Тогда у нас есть три дня, — сказал он. — До твоего отъезда. Я предлагаю провести их вместе. Если ты, конечно, не против провести три дня с французским полукровкой, который плохо говорит по-корейски и слишком много работает. — Я не против провести три дня с мужчиной, который вчера... — Хонджун покраснел и не договорил. — Который вчера что? — Сонхва притворился непонимающим, но глаза его смеялись. — Ты знаешь что. — Скажи. Мне нравится, как ты смущаешься. — Ненавижу тебя, — беззлобно буркнул Хонджун и ткнулся лицом ему в шею, пряча пылающие щеки. Сонхва рассмеялся — громко, открыто, запрокинув голову. Этот смех отражался от высоких потолков и заполнял всю квартиру. — Пойдем завтракать, — сказал он, когда отсмеялся. — Я обещал круассаны. На кухне Сонхва колдовал над тестом, а Хонджун сидел на высоком стуле у барной стойки, пил кофе и смотрел на него. Смотреть на Сонхва было отдельным видом удовольствия — как он двигается, как сосредоточенно хмурится, выкладывая круассаны на противень, как вытирает руки о фартук, который, конечно же, оказался дизайнерским. — Ты готовишь в дизайнерском фартуке? — спросил Хонджун. — А ты хотел, чтобы я готовил голым? — парировал Сонхва, даже не оборачиваясь. — Я не против, если ты не против. — Я не говорил... — Но подумал. Я видел твой взгляд. Хонджун фыркнул и уткнулся в кружку, скрывая улыбку. Круассаны действительно получились почти как в пекарне — слоеные, хрустящие, с масляным запахом, от которого слюнки текли. Сонхва подал их с джемом, свежими ягодами и еще одной чашкой кофе. — Так что будем делать? — спросил он, усаживаясь напротив. — У нас три дня. Париж в твоем распоряжении. — Я хочу всё, — выдохнул Хонджун. — Музеи, улицы, кафе, мосты... Но главное — я хочу быть с тобой. Просто быть. Гулять, разговаривать, узнавать. — Разговаривать на смеси английского и жестов? — усмехнулся Сонхва. — Я буду учить французский, — пообещал Хонджун. — Уже начал. «Bonjour», «merci», «je t'aime». Последние слова он произнес с акцентом, но Сонхва понял. И замер. — Ты знаешь, что это значит? — спросил он тихо. — «Я тебя люблю», — ответил Хонджун так же тихо. — Я учил вчера... Сонхва смотрел на него долго, очень долго. Потом встал, обошел стойку, взял лицо Хонджуна в ладони и поцеловал — нежно, бережно, как что-то бесконечно ценное. — Je t'aime aussi, — прошептал он в губы. — Я тоже тебя люблю. Это безумие, мы знакомы два дня, но я... — Я знаю, — перебил Хонджун. — Я тоже не понимаю, как это случилось. Но это случилось. Они целовались, забыв про остывающий кофе и недоеденные круассаны. Мир за окном перестал существовать.

ㅇㅇㅇ

День пролетел незаметно. Сонхва, верный своему слову, устроил Хонджуну настоящую экскурсию по Парижу — но не туристическую, а свою, личную. Они не пошли на Эйфелеву башню или в Лувр. Вместо этого Сонхва водил его по узким улочкам Марэ, показывал маленькие мастерские, где работали ремесленники, крошечные парки, скрытые от глаз туристов, старые книжные лавки с пыльными витринами. — Здесь я покупаю альбомы для эскизов, — говорил он, заходя в крошечную лавку, где пахло бумагой и типографской краской. — Этому магазину сто лет. Хозяин — потомственный переплетчик. Хонджун ходил за ним, впитывая каждое слово, каждый жест. Сонхва был другим здесь, в своей стихии — расслабленным, счастливым, настоящим. Они обедали в маленьком бистро, где Сонхва знал официанта по имени, и тот принес им фирменное блюдо, которого не было в меню. Ужинали на набережной Сены, купив сыр, багет и вино в маленькой лавке, и сидели на парапете, болтая ногами над водой. — Знаешь, — сказал Хонджун, глядя на закат, окрашивающий небо в розовый, — я мечтал об этом. О Париже. О том, чтобы сидеть вот так и смотреть на Сену. Но я не мечтал, что буду сидеть здесь с тобой. — А с кем ты мечтал? — Не знаю. Просто с кем-то. С воображаемым человеком. Но ты лучше любого воображения. Сонхва улыбнулся и поцеловал его в висок. — Ты — лучшее, что случилось со мной в Париже. А я здесь родился и вырос. Они вернулись в квартиру, когда уже стемнело. Дождь снова начал накрапывать, барабаня по стеклам. Сонхва включил музыку — что-то джазовое, медленное — и зажег свечи. — Ужин при свечах? — спросил Хонджун. — Ванна при свечах, — поправил Сонхва. — Идем. Ванная комната преобразилась — свечи горели на всех поверхностях, огромная чугунная ванна была наполнена горячей водой с пеной, пахнущей лавандой. — Ты это подготовил, пока я в душ ходил? — удивился Хонджун. — Я быстрый, — улыбнулся Сонхва, начиная расстегивать его рубашку. Они погрузились в горячую воду вдвоем — тесно, но идеально. Хонджун сидел между ног Сонхва, откинувшись головой ему на грудь, и чувствовал, как расслабляется каждая мышца. — Хорошо? — спросил Сонхва, массируя его плечи. — М-м-м, — только и смог выдохнуть Хонджун. Руки Сонхва скользили по его телу под водой — по груди, по животу, по бедрам. Не с целью возбудить, а просто чтобы касаться. Чтобы чувствовать. — Я хочу запомнить тебя таким, — прошептал Сонхва. — Расслабленным, счастливым, моим. — Я твой, — ответил Хонджун. — И ты мой. Они целовались в горячей воде, под музыку и мерцание свечей, не торопясь, смакуя каждое мгновение. А потом Сонхва взял мочалку и начал медленно, бережно намыливать Хонджуна — плечи, спину, грудь, ноги. Это было интимнее любого секса. — Ты заботливый, — заметил Хонджун. — Я не ожидал. — А каким ты меня представлял? — Не знаю. Звездой. Недоступным. Холодным. — Я холодный снаружи, — согласился Сонхва. — Особенно с чужими. Но с теми, кого люблю... я таю. — Я заметил. Из ванны они перебрались в постель — мокрые, расслабленные, закутанные в огромные полотенца. Сонхва достал бутылку вина и два бокала. — Еще вино? — удивился Хонджун. — Мы же только что в бистро пили. — Это другое вино. Десертное. Сладкое как ты. — Ты не можешь просто так говорить такие вещи, — Хонджун спрятал лицо в ладонях. — У меня сердце останавливается. Они пили вино, болтали, смеялись. Сонхва показывал свои старые эскизы, Хонджун критиковал (мягко, но метко), Сонхва спорил, но в итоге соглашался. — Ты прав, — признал он, глядя на рисунок пятилетней давности. — Это ужасно. Рукава нелепые. — Я не сказал «ужасно», — запротестовал Хонджун. — Я сказал «амбициозно». — Дипломат. — Правдолюб. Они снова целовались, вино было забыто. Руки сами тянулись друг к другу, изучая уже знакомые, но все еще желанные тела. — Я хочу тебя, — выдохнул Сонхва в шею Хонджуна. — Я твой, — ответил тот, выгибаясь под его ласками. В эту ночь они не торопились. Не было той первобытной жадности, как в первый раз. Была нежность. Медленные, тягучие поцелуи. Долгие ласки. Сонхва изучал тело Хонджуна так, будто собирался рисовать его по памяти — каждый сантиметр, каждую родинку, каждый изгиб. — Повернись, — попросил он, и Хонджун послушно перевернулся на живот. Сонхва целовал его спину — позвонок за позвонком, спускаясь от шеи к пояснице. Пальцы скользили по бокам, вызывая дрожь. Ягодицы, бедра, ложбинка — его губы касались везде. — Сонхва, — простонал Хонджун в подушку. — Я сейчас... — Не сейчас, — улыбнулся тот, целуя ямочку над копчиком. — Еще рано. Когда терпеть уже не было сил, Сонхва перевернул его обратно, вошел медленно, глядя в глаза. Они двигались в унисон, медленно, глубоко, идеально. Хонджун обхватил ногами его талию, притягивая ближе, и шептал что-то бессвязное на смеси корейского и ломаного французского. — Je t'aime, — ответил Сонхва, вбиваясь глубже. — Je t'aime, mon cœur. Они кончили почти одновременно, слившись в поцелуе, и долго лежали, не в силах разомкнуться. — Три дня, — прошептал Хонджун, когда дыхание восстановилось. — У нас три дня. — Знаю, — Сонхва погладил его по мокрым волосам. — Не думай об этом. Просто будь здесь. Со мной. — Хорошо.

ㅇㅇㅇ

Утро пятницы началось с того, что в дверь снова позвонили. И снова настойчиво. Сонхва, спавший в обнимку с Хонджуном, застонал и натянул одеяло на голову. — Игнорируй, — пробурчал он. — А если это опять Юнхо? — спросил Хонджун, выбираясь из его объятий. — Тем более игнорируй. Но звонки не прекращались. К ним добавился стук. — Сонхва! Открывай, я знаю, что ты там! — донеслось из-за двери. — Это Юнхо, — констатировал Сонхва, не открывая глаз. Пришлось вставать. Сонхва натянул домашние штаны, Хонджун — снова его рубашку (она уже стала его любимой), и они поплелись открывать. На пороге стояли Юнхо и Минги. Оба растрепанные, но довольные. Юнхо держал в руках коробку с пирожными, Минги — пакет с свежими круассанами. — Завтрак в постель! — провозгласил Юнхо. — Вернее, завтрак для двух влюбленных пар. — Вы чего так рано? — простонал Сонхва, пропуская их внутрь. — Уже одиннадцать! — воскликнул Минги, проходя в квартиру. — Мы тут уже час гуляем, ждали, пока вы проснетесь. — Вы могли позвонить. — Звонили, — Минги показал телефон, где было пять пропущенных от него. — Ты просто спишь как убитый. Хонджун посмотрел на свой телефон — действительно, пять пропущенных и куча сообщений. — Простите, — смутился он. — Мы поздно легли. — Ой, мы знаем, — усмехнулся Юнхо, разгружая пакеты на кухонном столе. — Мы тоже не рано легли. Но в отличие от вас, мы встали, чтобы купить завтрак. — Ты встал, — поправил Минги. — Я спал дальше. — Но ты же со мной пошел! — Потому что ты меня поцеловал и сказал, что без меня не справишься. — Это правда. Не справился бы. Они переглянулись с такой нежностью, что Хонджун и Сонхва невольно улыбнулись. — Ладно, давайте завтракать, — скомандовал Сонхва, начиная готовить кофе. Они устроились в гостиной — на диване, на подушках на полу, кто где. Юнхо разложил пирожные, круассаны, джемы, фрукты. Минги разливал кофе. — У нас план, — объявил Юнхо, когда все немного перекусили. — Я тут подумал... У вас осталось три дня, да? — Три, — подтвердил Хонджун, чувствуя, как сердце сжимается. — Верно, — добавил Минги. — Мы улетаем в понедельник. — Так вот, — продолжил Юнхо. — Я предлагаю провести эти три дня вместе. Вчетвером. Устроить настоящий парижский уикенд. — Что ты имеешь в виду? — спросил Сонхва. — Ну, погулять по городу, сходить в классные места, поужинать в ресторане... А завтра, в субботу, поехать за город. В замок. Я знаю один старый замок недалеко от Парижа, там сейчас цветут сады. И там можно остаться на ночь. — В замке? — удивился Хонджун. — Да. У моего знакомого есть небольшой замок, он сдает его туристам, но на эти выходные нет брони. Я могу договориться. Хонджун и Сонхва переглянулись. — Я — за, — сказал Сонхва. — Я тоже, — кивнул Хонджун. — Звучит как сказка. — Куда я денусь, — буркнул Минги и получил за это громкий чмок в щечку. — Отлично! — Юнхо потер руки. — Тогда план такой: сегодня гуляем по Парижу, вечером ужин в моем любимом ресторане, завтра с утра выезжаем в замок. — А воскресенье? — спросил Минги. — А воскресенье будет сюрпризом, — загадочно улыбнулся Юнхо.

ㅇㅇㅇ

День пролетел как один миг. Они гуляли по Парижу вчетвером, и это было совсем иначе, чем вдвоем. Юнхо оказался неугомонным экскурсоводом — тащил всех в самые неожиданные места, рассказывал истории, шутил. Минги, вопреки обыкновению, смеялся — по-настоящему, открыто. Хонджун смотрел на друга и не узнавал его. Минги, вечно замкнутый, колючий, недоверчивый, рядом с Юнхо таял. Он позволял касаться себя, обнимал в ответ, смотрел на этого наглого француза с такой нежностью, что у Хонджуна щемило сердце. — Они хорошая пара, — тихо сказал Сонхва, когда Юнхо и Минги убежали вперед, споря о чем-то. — Очень, — согласился Хонджун. — Я никогда не видел Минги таким счастливым. — А себя ты видишь? Хонджун посмотрел на Сонхва. — Я тоже счастлив. Очень. — Я боюсь, — вдруг признался Сонхва. — Боюсь понедельника. Боюсь, что ты уедешь и... — И что? — И это был просто сон. Парижский роман. Который закончится, как только ты сядешь в самолет. Хонджун остановился и взял его лицо в ладони. — Слушай меня, — сказал он твердо. — Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, как мы сможем быть вместе, когда между нами тысячи километров. Но я знаю одно: это не сон. И это не закончится в понедельник. Я не позволю. Сонхва смотрел на него долгим взглядом, потом улыбнулся. — Ты прав. Прости. Я просто... я не привык к такому счастью. Боюсь спугнуть. — Не спугнешь. Я никуда не денусь. Они поцеловались прямо посреди улицы, и прохожие улыбались им, потому что в Париже это нормально — целоваться, когда хочется, не думая о чужом мнении. Вечером Юнхо привел их в ресторан на крыше, с видом на Эйфелеву башню. Столик был заказан на четверых, с шампанским и видом на закат. — Это невероятно, — выдохнул Минги, глядя на башню, которая начала мерцать огнями. — Я же говорил, — довольно улыбнулся Юнхо. — Париж — город любви. Надо пользоваться. — Ты всегда такой... романтичный? — спросил Минги. — Только с тобой. И с едой. Еду я тоже очень люблю. Они смеялись, пили шампанское, ели устриц (Минги морщился, но пробовал, потому что Юнхо уговорил) и говорили, говорили без остановки. — А как вы познакомились? — спросил Хонджун у Юнхо и Сонхва. — В школе, — ответил Сонхва. — Нас посадили за одну парту, потому что мы оба были полукровками и плохо говорили по-французски. — Я вообще не говорил, — добавил Юнхо. — Моя мать-француженка почему-то решила, что со мной надо разговаривать по-корейски. Представляете? Я пришел в школу с «аннёнхасейо» и все. — И как ты выжил? — Сонхва переводил. Злился, но переводил. А потом я выучил язык, и мы стали лучшими друзьями. Прошло уже много лет и мы перестали общаться на корейском и все забылось как-то. — Теперь мы друзья на всю жизнь, — добавил Сонхва, улыбнувшись. Они чокнулись бокалами, и в этом жесте было столько тепла и доверия, что Хонджун вдруг остро позавидовал такой дружбе. — А вы? — спросил Юнхо. — Как вы познакомились? — Мы дружим с детства, — ответил Минги. — Жили в одном районе, учились в одной школе. Хонджун тогда был еще более шумным, если вы можете представить. — Я могу, — усмехнулся Юнхо. — И он привязался ко мне. Не отлипал. А я... я привык. И теперь мы как братья. — Лучшие друзья, — поправил Хонджун. — Братьев не выбирают, а тебя я выбрал. Минги смущенно улыбнулся и отвернулся. — Ладно вам, — буркнул он. — Расплакаться еще тут. — Расплачься, — подначил Юнхо. — Я хочу посмотреть, как ты плачешь. — Мечтай. — Уже. — Извращенец. Под столом их руки переплелись, и Минги не отдернул. Ужин затянулся далеко за полночь. Они были последними посетителями, и официанты уже намекали, что пора закрываться, но Юнхо уладил вопрос парой купюр и обещанием хороших чаевых. Когда они вышли на улицу, Париж спал. Только редкие машины проезжали по набережной, да влюбленные парочки все еще целовались в тени деревьев. — Проводим вас? — спросил Сонхва у Юнхо и Минги. — Мы сами, — ответил Юнхо, обнимая Минги за плечи. — У нас свои планы. — Какие планы в час ночи? — Секретные, — подмигнул Юнхо. Минги покраснел, но не стал возражать. — Тогда до завтра, — сказал Хонджун, обнимая друга. — Во сколько выезжаем? — В десять, — ответил Юнхо. — Я заеду за вами. — Договорились. Они разошлись в разные стороны. Хонджун и Сонхва медленно брели к его квартире, держась за руки, глядя на звезды, которые здесь, в Париже, казались ярче. — Ты устал? — спросил Сонхва. — Нет. Счастлив. — Я тоже. Они зашли в круглосуточную булочную, купили еще теплые круассаны на завтра, и поднялись в квартиру. Ночью они снова любили друг друга — медленно, нежно, с той особенной грустью, которая появляется, когда знаешь, что время на исходе. Хонджун плакал, сам не зная почему, и Сонхва целовал его слезы, шептал что-то на французском, гладил по спине. — Не плачь, mon cœur, — просил он. — Мы что-нибудь придумаем. Я не отпущу тебя. — Я знаю, — всхлипывал Хонджун. — Я просто... я так счастлив, что больно. — Это называется любовь, — улыбнулся Сонхва сквозь собственную печаль. — Так и должно быть.

ㅇㅇㅇ

Утро субботы встретило их солнцем и звонком от Юнхо. — Подъем! Через час выезжаем! Сонхва простонал в подушку, но Хонджун уже вскочил, полный энергии. — Вставай, вставай! — тормошил он француза. — Замок! Сады! Приключения! — Ты невыносим, — проворчал Сонхва, но улыбался. — Ты меня таким выбрал. Они быстро собрались — Сонхва кидал в сумку минимум вещей, Хонджун, наоборот, хотел взять всё, но в итоге ограничился сменой белья и фотоаппаратом. Юнхо подъехал на арендованном минивэне. Минги сидел на переднем сиденье, сонный, но довольный. — Залезайте, — скомандовал Юнхо. — Путь не близкий, часа два. Они выехали из Парижа под веселые французские песенки по радио. Юнхо подпевал, Минги делал вид, что его это бесит, но на самом деле ему нравилось. Сонхва и Хонджун сидели сзади, держась за руки, глядя в окно на проплывающие поля и маленькие деревушки. Замок появился на холме внезапно — старый, каменный, с башенками и флагами на крыше. Вокруг простирались сады — действительно цветущие, розовые, белые, фиолетовые от лаванды. — Офигеть, — выдохнул Хонджун. — Нравится? — улыбнулся Юнхо. — Это... это как в сказке. — Добро пожаловать в мою маленькую сказку, — Юнхо припарковался у ворот и вышел. Их встретил пожилой смотритель, вручил ключи и показал комнаты. Замок был небольшим, но невероятно уютным — старинная мебель, камины, высокие окна с видом на сады. — Здесь четыре спальни, — объявил Юнхо. — Можете выбирать. — Мы возьмем ту, с видом на розы, — сказал Сонхва, глядя на Хонджуна. — А мы ту, с балконом, — добавил Минги. Они разошлись по комнатам, договорившись встретиться через час в саду. Комната Сонхва и Хонджуна оказалась огромной — с кроватью под балдахином, камином и окном во всю стену, выходящим прямо на цветущие розы. — Я не верю, что это происходит со мной, — прошептал Хонджун, глядя в окно. Сонхва подошел сзади, обнял, уткнулся носом в макушку. — Это происходит с нами, — поправил он. — Со мной тоже. И я тоже не верю. Они стояли так долго, глядя на сад, на холмы вдалеке, на небо, которое здесь, за городом, казалось бесконечным. — Пойдем гулять, — предложил Хонджун. — Пока солнце не село. Они спустились в сад. Юнхо и Минги уже были там — сидели на скамейке, и Юнхо рисовал что-то в блокноте, а Минги смотрел на него с тем самым выражением, от которого у Хонджуна щемило сердце. — Что рисуешь? — спросил Сонхва, подходя. — Тебя, — улыбнулся Юнхо, показывая набросок. — И Хонджуна. И Минги. И сад. Всё сразу. — Ты рисуешь нас? — удивился Хонджун, разглядывая рисунок. Это был беглый, но очень живой набросок — они вдвоем на фоне замка, Минги на скамейке, и всё это в обрамлении цветов. — Это подарок, — сказал Юнхо. — На память о сегодняшнем дне. — Спасибо, — Хонджун был тронут. Они гуляли по саду до самого заката, фотографировались, смеялись, кормили друг друга ягодами с кустов. А когда стемнело, разожгли камин в гостиной, открыли вино и устроились на огромном диване. — Расскажите что-нибудь, — попросил Минги. — О вашей жизни. О детстве. Обо всём. И они рассказывали. Сонхва — о том, как рос между двумя культурами, чувствуя себя чужим везде, и что в итоге его родители решили ограничить его только Францией, заметив, что сыну некомфортно. Юнхо — о том, как его бросил отец и как мать работала на трех работах, чтобы дать ему и его брату образование. Хонджун — о том, как мечтал о Париже и дизайне, но боялся, что не справится. Минги — о том, как всегда был в тени, ведомый, и как впервые в жизни захотел быть ведущим. — Ради тебя, — сказал он, глядя на Юнхо. — Ради нас. Юнхо поцеловал его при всех, и никто не отвел взгляда. Ночь они провели в своих комнатах, но замок был старым, и стены — тонкими. Хонджун слышал сквозь сон приглушенные стоны из комнаты Юнхо и Минги, и улыбался, прижимаясь к спящему Сонхва. В воскресенье утром Юнхо объявил, что сюрприз будет после завтрака. — Интриган, — фыркнул Минги, но в глазах горело любопытство. После завтрака Юнхо вывел их во двор замка, где стоял... воздушный шар. Огромный, яркий, с корзиной для пассажиров. — Ты шутишь? — выдохнул Хонджун. — Никогда не был серьезнее, — улыбнулся Юнхо. — Полетаем над замком и садами. С высоты видно лучше. — Я боюсь высоты, — признался Минги. — Я с тобой, — пообещал Юнхо. — Держись за меня. И Минги держался. Всю дорогу, пока шар поднимался в небо, пока они парили над холмами и лесами, над замком и садами, которые с высоты казались разноцветным лоскутным одеялом. — Это невероятно, — прошептал Хонджун, глядя на горизонт. В корзине было тесно, но никто не жаловался. Юнхо обнимал Минги, который вцепился в него мертвой хваткой, но уже начал украдкой поглядывать вниз. Сонхва и Хонджун стояли рядом, переплетя пальцы, и молчали. Слова были не нужны. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — тихо сказал Хонджун. — Это не закончится, — ответил Сонхва. — Мы продолжим. Я приеду в Корею. Ты приедешь сюда. Мы будем писать, звонить, видеться. — Обещаешь? — Обещаю. И в этом обещании, данном над холмами Франции, было больше силы, чем в любом контракте. Вечером они вернулись в Париж. Последняя ночь перед отъездом. Минги уехал с Юнхо — они хотели побыть вдвоем. Хонджун остался с Сонхва. Они не спали почти всю ночь. Разговаривали, целовались, любили друг друга. Хотели запомнить каждое мгновение. — Завтра в это время ты будешь в самолете, — сказал Сонхва, гладя Хонджуна по спине. — Не напоминай. — Просто... я хочу, чтобы ты знал. Я никогда не чувствовал такого. Ни с кем. — Я тоже. — И я сделаю всё, чтобы мы были вместе. Всё. Хонджун посмотрел на него в темноте, различая только очертания. — Я верю тебе, — шепнул Хонджун в шею Сонхва, закрывая глаза. Они уснули под утро, так и не разомкнув объятий.

А в понедельник утром Париж провожал их дождем.