Поезда

Солнечный квадрат на стене. От него свет медленно растекался по обоям, как краска по влажному холсту, захватывая всё больше пространства из тени. Пыль мелкими хлопьями оседала в воздухе. Сегодня суббота. Выходной. Но тело, кажется, об этом не догадывается. Он никогда не привыкнет просыпаться в первой половине дня, особенно когда можно было бы спать до обеда. Единственное, что может привести его в чувство чашка кофе с двумя ложками сахара, но до него ещё надо дожить. Он уже и не помнил, когда в последний раз нормально высыпался. Может, в детстве? Когда в голове только пустяки, по типу: покажут ли сегодня повтор мультика или отпустят ли на ночёвку к другу. Ни тебе мыслей о поступлении, подготовке к ЕГЭ, сборе портфолио, отработке навыков, занятиях в ДК, не считая уже обычную домашку и оценки, на которые он уже как-то и забил. Москва ждала его — с бесконечными очередями, суетой, студенческой жизнью, новыми лицами, возможностями, которые нельзя упустить. Всё это пугало и манило одновременно. Но как бы далеко он ни уехал, для Юдино всегда останется место в его сердце. Юдино он любил. В какой-то мере оно было его музой. Гаражи и теплотрассы, остановки и пятиэтажки. Он запечатлел и запечатал настоящую жизнь на бесконечных листах, без прикрас. Ржавое, серое, кривое, но живое. Но одно дело — рисовать. А совсем другое — жить. Жить здесь больше не получалось. Воздуха не хватало — во всех смыслах. Он задыхался от однообразия, от одних и тех же лиц, от этого бесконечного цикла: дом — школа — ДК — дом. Юдино питало его как художника, но душило как человека. Проходя мимо железной дороги, ему открывался привычный с рождения вид: рельсы уходили вдаль, сужались, сходились в одну точку на горизонте. Он смотрел и думал: «Вот она, дорога. Потерпи ещё немного. Просто дождись своего поезда». Москва где-то там, в конце этой точки. Не просто город — а обещание. Обещание, что будет иначе. Илья потянулся, зевнул и сел на кровати. За окном начиналось раннее майское утро. Из приоткрытой форточки уже можно было почувствовать запах приближающегося лета. А с улицы доносилась птичья трель. Пора было вставать. . . . На этих выходных Илья был занят традиционной майской отработкой у бабушки. Она, по своему обыкновению, встала затемно и к тому моменту, когда Илья выполз из дома, уже успела прибраться, оставить на столе завтрак в виде кружевных блинчиков с абрикосовым вареньем и подготовить инвентарь у крыльца. Выйдя на улицу, Илья сразу почувствовал, что даже во дворе пахнет по-другому — запахом земли после дождя, бесконечной свежестью и чем-то таким старческим, едва уловимым, что можно почувствовать, только приехав сюда. Ладно, хватит рассуждать — пора за работу. Земля под картошку была ещё сырой после дождей. Илья вогнал лопату, нажал ногой и перевернул пласт. Мышцы с непривычки отозвались тупой болью, но он не жаловался. Работал молча, размеренно: вогнал, нажал, перевернул. Вогнал, нажал, перевернул. Где-то на третьем ряду боль ушла совсем, сменившись почти приятным гулом в теле. Он вытер лоб рукавом и покосился на небо — высокое, бледно-голубое, солнце выглядывало из-за облаков, где-то вдали порхали птицы, устремляясь ввысь. Бабушка тем временем хлопотала по всему двору — низенькая, в своём белом платке с татарским орнаментом, она собирала редкий мусор: прошлогодние ветки, сухие листья, какой-то забытый обрывок верёвки. Седые пряди выбивались из-под края платка, голубые, почти полупрозрачные глаза щурились от солнца. Руки, мягкие и морщинистые, привычно делали своё дело, но то и дело она останавливалась, хваталась за поясницу и вздыхала:       — Ай-яй, спина уже не та, Улым. Раньше я пол-огорода до обеда вскопать могла, а сейчас — только нагнусь, и всё, стреляет. Всё болит. Она выпрямилась, прижала ладонь к пояснице и добавила задумчиво смотря в стороу дома:       — Бабай твой, помню, всё смеялся: «Миляуша, ты у меня как пчёлка. Всё трудишься без остановки», — на её лице застыла печальная и задумчивая улыбка. Илья дёрнул краем рта, мысли на миг устремились в прошлое, во времена, когда дед был ещё жив, потряс головой и снова взялся за лопату. После основных работ он перебрался в сарай. Там пахло пылью, старым деревом и немного соляркой. Среди досок, банок с гвоздями и садового хлама лежали старые шины — с остатками сухой земли на протекторах. Бабушка попросила их вынести и разложить под клумбы. В расстановке он придерживался собственного эстетического видения: где-то полукругом у забора, одну прислонил к старой яблоне, другую уложил у крыльца, под будущие бархатцы. К двум пополудни он успел: вспахать пять грядок, разложить пять шин, починить покосившуюся дверцу сарая, наколоть дров для летней кухни и перетаскать их в поленницу. Руки гудели, спина ныла, но в голове наконец перестали крутиться мысли, как надоедливые жужжащие пчёлы. Работа заставляла думать только о том, что прямо перед тобой: земля, дерево, железо. Бабушка вышла на крыльцо, вытирая руки о передник.       — Улым, наработался уже, обед стынет. . . . На столе уже дымились тарелки с разнообразными блюдами. На первое — самодельная лапша, тот самый вкус, который не найдёшь ни в одном заведении Казани. На второе — варёное мясо говядины с румяными кыстыбышками. А на десерт — заваренный в пузатом чайничке чай с чабрецом, разбавленный молоком, и медовый чак-чак.       — Угощайся. — Бабушка пододвинула тарелку ближе. — А то вон как отощал. Илья уплетал за обе щеки — давно он так хорошо не ел. Желудок наполнялся до тяжести, становилось трудно дышать. Бабушка смотрела на него и, кажется, забывала про свою тарелку, засматриваясь на внука. Когда пришло время пить чай, она тяжело вздохнула и заговорила.       — Ты уезжаешь скоро, внучок. Мәскәү — зур шәһәр. — она помешала сахар в чашке — Ты вот ещё вчера маленький был, тут бегал, ә хәзер...       — Абик, не начинай, — попросил Илья, отводя взгляд в сторону.       — Я не начинаю, — бабушка покачала головой. — Я просто говорю. Но я понимаю, тут для тебя слишком тесно, да и отец твой... — она махнула рукой, не желая продолжать. Илья опустил взгляд. Какое-то время помолчали, потом она тяжело поднялась из-за стола, подошла к старому комоду и выдвинула верхний ящик. Из-под стопки вышитых белых салфеток достала конверт.       — Мәне, — она протянула конверт Илье и села обратно. — Здесь деньги на Москву. На первое время должно хватить. Илья накрыл конверт ладонью отодвинул обратно.       — Абик, юк. Мин алмыйм их взять, — запнулся он на полуфразе, смешав татарский с русским. — Ты же на одну пенсию живёшь, тебе самой надо.       — Бери, — перебила она, накрывая его ладонь своей, сухой и тёплой. — Ты талантливый, ты должен ехать. Мин сиңа ышанам. Илья открыл рот, хотел возразить, но голос сорвался. Он смотрел на этот конверт, на бабушкины руки с набухшими венами, на её старенький передник, на вышитые полотенца в комоде — и вдруг почувствовал, как в горле встал ком. Слёзы потекли сами, без спросу. Илья смотрел на неё и вдруг увидел то, что в ежедневной суете ускользало: как сильно она постарела за последние годы. Морщины у глаз стали глубже, руки стали тоньше, прозрачнее, с синими прожилками вен. Она будто вся осунулась, волосы сделались совсем белыми, похожими на первый иней. Именно она научила его видеть красоту в окружающей действительности. Именно она купила ему первый альбом для рисования и первый набор карандашей. Именно она сидела с ним вечерами, когда мать лежала в больнице, а отец пропадал на сменах. От неё же он узнал татарский: по колыбельным, которые она напевала, пока он засыпал; по её тихим разговорам с соседками; по редким перебрасываниям реплик с бабаем. Она вырастила его. Мать умерла слишком рано, отец закрылся в своей скорлупе и оттуда только орал да бил кулаком по столу. А бабушка — просто была рядом. Молча гладила по голове, когда было плохо. Совала в карман конфеты, когда он уходил в школу. Никогда не спрашивала лишнего, но всегда знала, что нужно сказать. Он встал, обошёл стол и крепко обнял её, уткнувшись лицом в плечо. Она была маленькая и вся какая-то хрупкая под его руками. Пахло от неё травами, свежей выпечкой и чем-то родным, что он помнил ещё с детства.       — Зур рәхмәт, әби, — прошептал он в её платок. — Мин... мин кайтам. Я обязательно вернусь.       — Кил, Улым, кил, — ответила она тихо и погладила его по руке. — Двери моего дома всегда открыты для тебя. Он кивнул, всё ещё не отпуская её. За окном ветер гнал облака над грядками, которые он сегодня вспахал. Знакомый до каждой травинки пейзаж, который он когда-то переносил на бумагу, теперь оставался позади. . . . Закатный поезд тащился от станции к станции, не торопясь, будто тоже устал за день. Солнце садилось прямо по курсу, заливало вагон оранжевым, и Илья щурился, приставив ладонь к бровям. За окном проплывали перелески, покосившиеся дачные домики, редкие фигуры на платформах — и всё это было залито густым, почти медовым светом. Май в этом году выдался холодным, но на закате мир казался теплее, чем был на самом деле. Илья возвращался от бабушки в Юдино на электричке. Он сидел один на первом ряду. Справа через проход дремал, привалившись к окну, мужчина в форме. Позади две женщины средних лет вполголоса обсуждали цены на саженцы. Ещё дальше, ближе к тамбуру, ехала компания подростков, периодически взрываясь смехом. Кто-то листал ленту в телефоне, кто-то читал, кто-то просто смотрел в окно. Вагон был не пустой, но и не битком. Где-то в середине пути в вагон зашёл мужчина предпенсионного возраста. Уже седой, сухонький, в простой чёрной куртке и такого же цвета заношенных штанах. Седые усы топорщились в стороны, на голове сидела тёмная шапка. В руках он нёс потрёпанную гитару без чехла. За спиной у него, в окне, догорал закат — красное, оранжевое, лиловое, как акварельная растяжка. Дедушка оглядел вагон, остановился в проходе недалеко от Ильи, пристроил гитару и тронул струны. Женщины позади притихли. Мужчина взял аккорд и запел:       ...Был я смел и удачлив, а счастья не знал.       И носило меня, как осенний листок.       Я менял имена, менял города.       Надышался я пылью заморских дорог. Он допел, напоследок перебрав струны, и в вагоне повисла тишина. Илья вдруг поймал себя на том, что улыбается. Он подался вперёд и единственный из сидящих громко захлопал в ладоши. Мужчина широко улыбнулся и благодарно кивнул в ответ. Дедушка устроился на соседнем сиденье. Закат за окном почти догорел — теперь по небу тянулись только лиловые и тёмно-синие полосы. Илья на секунду прикрыл глаза и под мерный стук колёс задумался о своём. . . . До дома он добрался без приключений. Обошёл родную водонапорную башню. Машинально зашагал вдоль улиц в сторону дома. Зашёл в подъезд, поднялся на шестой этаж. Его встретила дверь, обитая старым дерматином бурого цвета, с номером «139», который держался на одном гвоздике. Илья провернул ключ в замке. В прихожей горел тусклый свет — значит, отец уже вернулся со смены. Илья разулся, потёр затёкшие плечи и повесил пальто на крючок.       — Сань, ты? — донёсся из кухни голос отца. — Как раз вовремя. Садись, ужинать будем. Первым, что почувствовал Илья, зайдя на кухню, был запах жареной рыбы и подгоревшего лука. Отец сидел за столом, начав ужинать без него. Перед ним стояла тарелка с дымящейся картошкой, нарезанный хлеб, открытая банка пива. На плите дожидалась чугунная сковородка. Илья быстро сполоснул руки после электрички. Несмотря на плотный обед и отсутствие аппетита, он сел рядом — отказываться было себе дороже. Отец сидел напротив — лысый, с короткой сединой, въевшейся в виски. Он был одет в старую застиранную футболку с логотипом политической партии и синие рабочие штаны. Руки, покрытые тёмными трещинами на пальцах, держали столовый прибор. Он жевал молча, изредка прикладываясь к банке. Потом отложил вилку, звякнув металлом о тарелку, и посмотрел на Илью.       — Май на дворе. Определился уже, куда пойдёшь? — спросил он будничным тоном. — Можно в КАИ или в Энерго на инженера. Или у нас оставайся, на связиста отучишься. Илья молчал, глядя в тарелку. Все разговоры про то, что он хочет поступать в Москву на художественное направление, отец старательно игнорировал. Он отмахивался от желаний Ильи, как от назойливой мухи.       — Я сдаю литературу, — произнёс он тихо. — И русский язык.       — И куда ты с этой литературой поступишь-то? — отец Валеры недобро рассмеялся. — На филолуха какого-нибудь?       — Пап, я ж тебе уже тысячу раз говорил, — Илья поднял глаза и встретился со сверлящим отцовским взглядом. — Я не буду ни инженером, ни связистом. Я поступаю в художественное. Последние слова он произнёс чуть громче, чем собирался. Отец взбесился мгновенно, будто только и ждал повода. Он ударил кулаком по столу так, что ложки взлетели и посуда задребезжала. Илья вздрогнул, зажмурившись на секунду.       — Чтоб я больше этого бреда не слышал! — рявкнул отец. — Будешь инженером, и точка! Мне всё равно, кем ты себя возомнил. Вон, посмотри на брата — нормальный парень, служит по контракту, Родину защищает! А ты? Ходишь вечно перемазанный красками, как девка какая-то. Илья отодвинул тарелку и встал из-за стола, не доев. Это была роковая ошибка. Отец не выносил такого, считал это неуважением. К еде, к тому, кто её приготовил, к самому факту, что кто-то смеет встать, пока он сам не доел.       — Ах ты тварь неблагодарная! — взревел он, вскакивая из-за стола. Удар пришёлся по щеке — сильный, хлёсткий, наотмашь. Илья отлетел в сторону, больно приложившись плечом о дверной косяк. Во рту сразу стало солёно, губа лопнула, по подбородку побежала кровь.       — Я всё для него делаю, а он выкобениваться вздумал! — Отец наступал как танк. Илья знал этот взгляд. Знал, что его не ждёт ничего хорошего. — Ты вообще себя в зеркало видел? Эти патлы отрастил, — он ткнул пальцем в сторону Ильи. — Не будет мой сын пидором ходить! Илья зажмурился и сделал попытку уйти, прижав руки к ушам. Но отец не дал. Он схватил его за волосы, намотал на кулак и дёрнул вниз. Илья вскрикнул, согнувшись пополам.       — Ну раз так — будешь знать, как с отцом пререкаться. — Боковым зрением, сквозь слёзы и боль, Илья заметил, как отец полез в передний карман и достал перочинный нож. — Нечего ходить как баба! Холодный отблеск пробежал по лезвию.       — Нет! Нет! Нет! — Илья начал брыкаться, рванулся изо всех сил, но отец держал крепко. Кулак впечатался ему в глаз — резко, с характерным звуком, чтоб не дёргался. Илья разом обмяк. Голова загудела, перед глазами поплыли круги. И в этот момент, тремя рваными движениями, отец отрезал его волосы. Лезвие было тупое, больше не резало, а рвало волосы. Пряди посыпались на пол, на плечи, за воротник футболки. Отрезанную часть отец выкинул под стол, брезгливо отряхнув руки, и встал.       — Сам тут всё уберёшь, — бросил он и, переступив через Илью, вышел из кухни. Хлопнула дверь в зал. Илья лежал на полу, свернувшись калачиком, и плакал. Плакал беззвучно, одними плечами, навзрыд. Голова горела в том месте, где рвали волосы. Кожа на щеке и под глазом саднила от удара. Через пару минут, когда первые волны шока схлынули, он рывком поднялся на ноги. В прихожей он сорвал с вешалки пальто, натянул прямо поверх футболки. Руки дрожали, пульс стучал в висках. Слава богу, в кармане лежала банковская карта, телефон и пачка сигарет. Дверь захлопнулась за ним с тем же глухим стуком, что и всегда. . . . На улице стремительно темнело. Погода испортилась, и без того тёмное небо затянуло тучами, начал накрапывать мелкий дождь — под стать его состоянию. Илья шёл, не разбирая дороги, засунув руки в карманы пальто. В штанах, которые днём не доставляли хлопот, сейчас было зябко, ветер пробирался под подол, кусал за голые щиколотки. Губа запеклась тёмной коркой, глаз заплывал. Он трогал языком рану и морщился. Редкие прохожие оборачивались, замечая его вид под светом уличного фонаря — кто с жалостью, кто с брезгливостью. Илья не обращал на них внимания. Он сейчас вообще мало что замечал. Он думал о волосах. Глупо, наверное, после всего, что случилось, думать о волосах. Но они не шли у него из головы. Он столько лет их отращивал. Это было его маленькое «нет» всему этому миру. Его способ сказать: «Я другой. Я сам решаю, каким мне быть». И вот теперь их нет. Вместо привычной тяжести на плечах — пустота и рваные концы, торчащие в разные стороны. Как будто вместе с волосами отрезали часть его самого. Он думал об отце. Вернее, пытался не думать, но мысли возвращались, как вода в прохудившуюся лодку. Вот он сидит за столом, жуёт рыбу. Вот бьёт кулаком по столу. Вот достаёт нож. Илья прокручивал этот момент снова и снова — как отец наматывает волосы на кулак, как лезвие блестит в тусклом кухонном свете. Человек, который должен был защищать, стал тем, от кого нужно защищаться. Отец признавал только одного сына. Старший брат, Андрей, был для него эталоном — тот сын, за которого не стыдно перед соседями и друзьями. Он олицетворял всё то, что отец уважал: дисциплину, силу, долг перед Родиной. На Илью он смотрел иначе — с лёгким прищуром и поджатыми губами, будто прикидывал: «А этот в кого? Где я ошибся?» Илья другой. Но почему «другой» для отца равно «плохой»? Дождь уже вовсю разбушевался: кроссовки хлюпали, пальто насквозь промокло и отяжелело на плечах. Он слонялся без цели. Ноги сами несли его мимо знакомых гаражей, мимо аллеи Славы, мимо тёмных витрин продуктового «Алина». Юдино замирало к ночи. Илья смотрел на всё это и думал: вот она, его жизнь. То, что он рисовал. То, от чего теперь мутило. Может, он рисовал это, чтобы хоть как-то придать смысл тому, в чём смысла не было? Он остановился у автобусной остановки и сел на холодную скамейку. Достал телефон. Пальцы сами нашли контакт «Кира». Тяжело вздохнув, нажал на вызов. Пошли гудки. Один. Второй. Третий.       — Алло? Илья? Привет! — Голос у девушки был задорный, весёлый, на фоне слышались музыка, голоса, смех. — Ты чего звонишь, а не пишешь? На тебя не похоже.       — Привет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ничего. Просто хотел узнать, как ты там.       — Да нормально, мы в Адлере, отдыхаем, тут тепло, в отличие от нашей тьмы тараканьей, — она хихикнула, после недолгого молчания продолжила: — Илья, у тебя что-то случилось?       — Нет, — ответил он слишком быстро для человека, которому не о чем волноваться. — Всё в порядке.       — Илья… — голос Киры стал мягче, настойчивее. — Я по голосу слышу. Что произошло? Он зажмурился. Вот зачем она такая проницательная? Всегда ведь чувствует, когда он врёт. Захотелось рассказать ей всё — про отца, про нож, про волосы на полу, про то, как он лежал калачиком на холодном линолеуме и не мог пошевелиться. Но она была далеко, и окунать её в свои проблемы было эгоистично.       — Да ерунда, правда. Не хочу портить тебе отдых. Созвонимся позже.       — Илья, подо… Он сбросил. Отключил звук. Сунул телефон в карман. Тишина. Только ветер гудел От бабушки он только вернулся — обратно уже не уехать, электрички не ходят в такой час. К друзьям? Ближе Киры у него все равно нет. Сама Кира далеко. Митяй с Лёхой, наверное, тоже разъехались. Он был один. Совершенно один посреди этого чёртового Юдино, в одном пальто, с разбитой губой и обрубками вместо волос. И тут его будто осенило. Валера. Он совсем недавно писал в беседе, что остался в общаге на майские, когда Митяй в очередной раз подзывал его на какую-то попойку в Казани. Валера. Со своими вечно нахмуренными бровями и тёплой, хоть и редкой, улыбкой. Если и был кто-то, к кому Илья мог сейчас пойти — это был он. Илья поднялся со скамейки. Достал из кармана помятую пачку, вытащил сигарету. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от переизбытка эмоций. Он прикурил, затянулся и выдохнул дым в тёмное небо. Раньше он часто навещал или ждал около общаги знакомого. Он знал дорогу. . . . До общаги Илья добрался быстро, гонимый мокрой одеждой и адреналином. Последние метры так вообще пробежал. Сердце бешено колотилось даже не от быстрой ходьбы. Он не знал, что скажет, когда Валера откроет дверь. Он вообще не был уверен, что тот откроет. Может, спит уже. Стеклянная дверь общаги была закрыта. За ней, в будке, горел свет. Сидела комендантша, тучная тётка с чашкой в руках, вполуха слушала какой-то турецкий сериал с телефона. Он пригнулся и пролез под металлическими поручнями, затем, держась вдоль стены, проскользнул мимо будки. Комендантша как раз отвернулась к телефону, и он успел проскочить почти бесшумно. Только кроссовки чиркнули по линолеуму. Коридор встретил его полумраком. Лампы горели через одну, пол был влажный после недавней уборки. Илья интуитивно знал, куда идти — комната Валеры была почти в самом конце, единственная дверь, из-под которой выглядывала тонкая полоска света. Вот и она. Старая, обшарпанная, с пластмассовой цифрой «12», пожелтевшей от времени. Илья остановился. Поднял руку, чтобы постучать, на секунду замер, но всё же тихо постучал три раза. За дверью скрипнула кровать. Послышалась тяжёлая, но уверенная поступь. Щёлкнул замок. Дверь распахнулась. Валера стоял на пороге. В белой майке, трениках, в чёрных резиновых тапках. Волосы взъерошены, будто он только что встал. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но осёкся. Какое-то время они молча стояли друг напротив друга, как в немой комедии. Слышен был только гул одинокой лампочки.       — Можно? — хриплым голосом спросил Илья. Валера молча отступил в сторону, пропуская его.       — Проходи. — он придержал дверь плечом, пропуская Илью. — Ща тапки достану. Шина полез в шкаф, порылся на нижней полке и вытащил старые шлёпанцы синего цвета — видимо, соседа. Поставил перед Ильёй. Тот скинул кроссовки и переобулся. Его била дрожь.       — С-спасибо, — выговорил он, заикаясь от стука зубов. Валера посмотрел на него ещё раз, и во взгляде читалось: будто он только сейчас заметил, что Илья промок. Остатки волос прилипли к вискам, вода стекла за шиворот, намочив футболку. Он нахмурился.       — Да ты весь мокрый. — Он окинул Илью взглядом с головы до ног. — Ща, дам вещи. Он снова полез в шкаф, достал свою старую футболку и спортивки, кинул на кровать.       — Переодевайся. Я пока чайник поставлю. Илья кивнул и начал стягивать мокрую футболку через голову. Движения были скованные, как у побитого пса. В это время Валера вышел из комнаты. Когда он вернулся, Илья уже сидел на краю кровати в его футболке, которая была ему великовата, и в трениках, подвернутых у щиколоток. Мокрые вещи были развешаны на батарее. Валера протянул ему кружку с дымящимся чаем, Илья благодарно кивнул и начал греть ладони.       — Ну так чё, — Валера сел напротив, оперевшись руками о колени. — Расскажешь, кто это тебя так? Илья хмыкнул в кружку. Упираться и юлить не стал.       — Отец. Валера снова нахмурился.       — За что? Илья пожал плечами. Движение вышло почти небрежным, но глаза выдавали его состояние.       — За то, что слишком много хочу. Повисла пауза. Валера не стал вдаваться в подробности, за что Илья был ему безмерно благодарен. Шина сменил тему, диалог направился в другое русло. В какой-то момент Илья поднял глаза, посмотрев прямо на Валеру.       — Можно я переночую? Валера ответил не мешкаясь:       — Оставайся, — немного потупившись он поднялся с кровати и сказал. — Надо посуду помыть. Он открыл кран, подставил кружку под воду. В этот момент на телефоне, оставленном на столе, завибрировал вызов. Парень подошёл и снял трубку.       — Валера! — донёсся из динамика звонкий Светкин голос. — Братишка! Ещё раз с днём рождения! Илья замер, прислушиваясь к разговору.       — Ты так и не приехал, хоть я тебя и ждала! Поэтому подарок свой тебе придётся заслужить, прежде чем получить! — Она сделала театральную паузу. — Надеюсь, ты не один и вовсю отрываешься с друзьями! Люблю тебя! Не дожидаясь ответа, Светка скинула трубку. Валера как ни в чём не бывало продолжил мыть посуду.       — У тебя сегодня день рождения? — Илья подался вперёд.       — Типа того.       — Типа того? — переспросил Илья и вдруг улыбнулся, впервые за весь вечер. — А чего ж мы сидим? Щас я всё устрою. И понеслось. Он быстро заказал доставку, почти не глядя на цены, просто тыкал в то, что выглядело повкуснее. Две мясистые пиццы: одна сырная, с пузырящейся моцареллой, другая мясная, щедро заваленная пепперони и ветчиной. К ним — клюквенный сок и чизкейк в прозрачной коробочке. Валера откопал в шкафу две запылившиеся стеклянные рюмки и, подумав, вытащил из Жекиной тумбочки заначку в виде водки. Валера быстренько сбегал вниз, встречая курьера. Вернувшись, распечатав пакеты и накрыв на стол, они собрались. Илья прокашлялся, набрал в грудь побольше воздуха и уже начал свою речь, когда...       — Поздравляю с...       — Никаких тостов, — перебил Валера. — Давай просто выпьем. Илья пожал плечами. Рюмки столкнулись с тихим звоном. Выпили. Водка обожгла горло, прокатилась теплом по груди. Илья запил клюквенным соком.       — А знаешь, почему «Чёрный квадрат» Малевича стал популярным? — Илья снова оживился, отставил рюмку и подался вперёд. Валера приподнял бровь.       — Ну и почему?       — Потому что он пошёл против всех, — Илья замахал руками. — До него живопись была понятной: вот тебе лес, дом, люди. А он взял и закрасил холст чёрным. Просто чёрный квадрат. Он обнулил всё искусство до него.       — Реально? — с лёгким сарказмом произнёс Валера.       — Ага! — Илья аж подался всем телом вперёд. Илья говорил, и лицо у него вспыхнуло от воодушевления. Волосы, криво обрезанные, торчали во все стороны, но сейчас, когда он размахивал руками и трындел что-то про Малевича, это выглядело не жалко, а странно, дико и красиво. Он говорил, а сам смотрел на Валеру. Тот слушал, чуть склонив голову набок, и на его лице — вечно хмуром, с тяжёлыми скулами и сведёнными бровями — проступило совсем другое выражения лица.       — Странный ты, — сказал Валера, отставляя кружку. — Чё с волосами-то делать будешь? Илья провёл ладонью по голове, будто забыл, что их больше нет. Наткнулся на рваные концы, и хмыкнул.       — Отстригу ирокез. — Он растопырил пальцы, прижал волосы с боков и вытянул вверх воображаемый гребень. — Буду каждый день зализывать, пугать местных.       — Чудак ты, — беззлобно сказал Валера, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Ладно, пошли спать. Время уже позднее. Илья глянул на экран телефона. За разговором он и не заметил, как перевалило за полночь. Вроде только сидели, пили, болтали о ерунде — а уже наступило время отбоя.       — И правда, — пробормотал он. . . . Они приготовились ко сну и легли. Валера — на своей кровати, закинув руку за голову и глядя в потолок. Илья — на Сенькиной, прижавшись к стене, подтянув колени к груди. Свет погасили. Луна за окном освещала комнату — свет её лился на пол жидким серебром, заливая подоконник и край стола. Илья перебирал в памяти этот вечер. Вот он стоит на пороге — мокрый, дрожащий, с разбитой губой. Вот Валера молча отступает в сторону, пропуская его внутрь. Вот достаёт тапки, вот кидает чистую футболку, вот гремит кружками на кухне. Репин окинул взглядом Валеру. Тот лежал всё так же, глядя в потолок, закинув руку за голову. Лунный свет падал на его лицо, выбеливая скулы, делая черты резче, острее. Тени пролегли под бровями, под нижней губой, в ямке между ключиц, выглядывающих из ворота майки. Ресницы, неожиданно длинные для такого грубого лица, чуть подрагивали. При виде Валеры такого — безмятежного, расслабленного — внутри у Ильи разливалось что-то тёплое, как сладкий-сладкий мёд. Растекалось по рёбрам, по груди, добираясь до кончиков пальцев. Он смотрел на этот профиль, на эту твёрдую линию челюсти, на то, как свет скользит по скулам и тонет в тёмных волосах, — и вдруг поймал себя на мысли, что мог бы любоваться так очень, очень долго.       — Спасибо, — прошептал он больше для себя, чем для него, и смахнул одинокую слезу в уголке глаза. За окном, где-то далеко, прогрохотал состав. Луна плыла над Юдино, заливая светом пустые улицы.