Целую вечность целую

      Петя сидел на кровати, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку.       Гипс белел в темноте, как надгробие.       Пять недель. Пять недель он сидел в этой комнате, как в клетке, только он не птица и крылья поломаны. Пять недель смотрел на одну и ту же трещину на потолке, на одни и те же иконы в углу, на один и тот же экран, где чат с Малининым висел мертвым грузом.       Петя перечитывал его раз пятьдесят, наверное. И каждый раз внутри что-то сжималось, как пружина. Сначала он думал: «Он занят. У него соревнования, тренировки, перелёты». Потом: «Может, я ему надоел. Может, я был слишком навязчивым со своим Богом и своими чувствами». Потом: «А может, он просто нашёл кого-то другого. У него их сотни. Я сам читал те сообщения, где он пил соки и       строил глазки камерам. Я один из. Всегда один из».       Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Петя специально положил его так, чтобы не видеть уведомлений. Потому что уведомлений не было, а очень хотелось, чтобы были.       Он смотрел на гипс. На тяжелую белую глыбу, тянущую его на самое дно.       Пять недель назад он прыгал четверной сальхов, чисто, как дышал. Пять недель назад он ещё не знал, что такое сидеть и ждать, когда жизнь пройдёт мимо. Сколько-то там времени назад Илья Малинин ещё не писал ему «i would have kissed you».       Сейчас, в целом, тоже не пишет.       Петя закрыл глаза. В голове сразу всплыло лицо — не с фотографий, а своё, придуманное. Улыбка, чуть кривая, самодовольная, но тёплая. Глаза, которые смотрят прямо в душу. Губы, которые шевелятся, произнося: «you’re not just one of them».       Врёшь, Илья. Врёшь.       Безумие. Петя дернул плечом.       А что, если снять гипс?       Мысль пришла откуда-то сбоку, неожиданная, как удар под дых. Петя даже замер, прислушиваясь к самому себе. Как появилась, так и исчезла. Что, если просто взять и снять эту грёбаную скорлупу? Встать, пойти и сделать что-то, вместо того чтобы лежать и ждать, когда кто-то соизволит написать? Пойти уже наконец-то на лед.       Он не думал о последствиях. Не думал о врачах, о тренере, о матери. Думал только о том, что больше не может. Не может лежать, не может ждать, не может думать.       Петя встал. Точнее, попытался встать. Гипс тянул вниз, равновесие было таким себе, но он удержался, схватившись за спинку стула. Доковылял до стола на здоровой ноге, волоча гипс, как кандалы.       На столе лежали канцелярские ножницы. Обычные, которыми режут бумагу на открытки или картон с посылок. Петя взял их, посмотрел на лезвия: тупые и короткие. Для гипса нужны специальные, с диском. Похуй.       Он сел обратно на кровать, вытянул ногу и начал резать.       Это было трудно. Гипс не поддавался, лезвия скользили, царапали поверхность, но не резали. Петя злился. Он резал хаотично, не по линии, просто чтобы снять эту скорлупу, чтобы выбраться, чтобы освободиться.       Он никогда не матерился. Никогда. Ну почти. Его учили, что сквернословие — грех, что язык надо держать в чистоте, что слова имеют силу. Но сейчас ему было плевать на грех. Сейчас он хотел только одного — снять этот чёртов гипс. Уже было похуй. Лишь бы не остаться на этом дне. Больше так продолжаться не могло.       Ножницы соскользнули и полоснули по руке. Не сильно, царапина, выступила кровь. Петя даже не почувствовал. Он резал дальше. Минут десять, может, пятнадцать. Не засекал.       Пальцы дрожали, когда наконец гипс поддался. Трещина пошла вдоль, Петя засунул пальцы в разрез и рванул в стороны. Гипс развалился на две половинки, бинты повисли лохмотьями, вата посыпалась на пол.       Блять.       И что он сделал сейчас?       Петя сглотнул. Поднял руку и осторожно потрогал голеностоп. Кожа была холодной и сухой. Он пошевелил пальцами — они слушались. Повернул стопу — боль отозвалась тупым ударом где-то внутри пятки, не резкая, не стреляющая, просто ноющая, напоминающая. Он поставил ногу на пол. Осторожно перенёс вес. Боль стала сильнее, но нога держала, даже не подламывалась, а стояла.       Петя выдохнул. Он даже не заметил, что задерживал дыхание.       — Охуеть, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло. Он был чужим.       Он сидел так несколько минут, глядя на свою ногу. Такого опыта в его жизни ещё не было. В голове было пусто. Ни мыслей о последствиях, ни страха, ни сожалений. Только странное, почти эйфорическое чувство свободы.       А потом в голову пришла вполне понятная логическая цепочка: если он может стоять — значит, может идти. Если может идти — значит, может кататься. А если может кататься... значит все хорошо. В целом, не случится ничего страшного, если он выйдет на лед сейчас, посреди ночи, когда там уже никого нет. Никому ничего не придется объяснять. Просто попробует. Просто стоять же может, значит на коньках тоже сможет.       Он схватил телефон и набрал Владу машинально, боясь замедлиться и подумать рационально.       Влад ответил после пятого гудка. Голос был сонный, недовольный, с хрипотцой:       — Блять, ты охерел? Двенадцатый час, я сплю вообще-то. У меня тренировка завтра в семь утра, Вероника Анатольевна убьёт, если я опоздаю, а я опоздаю, потому что ты сейчас будешь мне рассказывать, как тебе грустно и одиноко, и я буду тебя утешать, а потом не высплюсь и...       — Влад.       Петя перебил. Голос звучал ровно, но Влад, кажется, что-то почувствовал, потому что замолчал на полуслове.       — Чего?       — Ты можешь договориться, чтобы прямо сейчас на лед пустили?       Влад перестал шуршать, даже дыхания не было слышно. Потом звук, будто он резко сел на кровати.       — Чего?       — На лед надо. Прямо сейчас.       — Что, блять, какой лед? У тебя гипс, ты там ползать собрался?       — Влад. Заткнись и послушай.       Влад заткнулся. Теперь было слышно, как он дышит в трубку — часто и нервно. Не проснулся ещё толком, наверное. Петя подумал, что тоже был бы в непонимании.       — Я снял гипс. И хочу на лед. Иначе мне будет очень плохо, — выпалил Петя на одном дыхании.       — Что?       — Ты можешь договориться? Чтобы нас пустили. Хотя бы на полчаса. На час. Когда никого нет. Ну, сейчас, то есть.       — Петь.. — голос Влада звучал так, будто у него сейчас сердце остановится. — Петя, у тебя нога сломана. Ты пять недель в гипсе, блин, нет, шесть должен минимум, вроде, ты не можешь просто так взять и...       — Я могу. Я уже снял. Я попробовал встать — держит. Нога не отвалилась.       — А если отвалится завтра? Если ты сейчас выйдешь и упадёшь?       — Не упаду.       — Откуда ты знаешь?       — Просто знаю. Поверь на слово.       Влад замолчал. Потом выдохнул — длинно, со свистом:       — Ты псих. Ты конченый псих, Гуменник. Ты это знаешь?       — Знаю.       — Если Вероника Анатольна узнает, она нас обоих прибьёт. Меня — за соучастие. Тебя — за идиотизм.       — Не узнает.       Влад снова замолчал. Петя не знал, было ли ему стыдно за весь этот балаган. Может, немного. Но это мелочь. Влад был единственным, кому он мог в такой ситуации позвонить.       — Блять, ладно, — ответил Влад, — у меня есть знакомый. Ладно. Я сейчас позвоню, узнаю, может ли он ключи дать. Что ты вообще за хуйню делаешь? Ты объебанный?       — Чего? Я не пью. И не употребляю! Я не настолько сошел с ума за эти полтора месяца.       — А ведешь себя так, будто хуйнул чего потяжелее.       — Да отвали, делом займись, — рассмеялся Петя.              Влад хмыкнул:       — Щас. Ладно.       Влад сбросил трубку.       Петя не осознавал до конца, что он делает. Ему страшно хотелось на лед. Это все казалось сплошной пыткой: появление Малинина в его жизни, травма, а потом монотонное сидение в комнате под осознание собственной беспомощности. Больше бездействовать он не мог. Ну вот никак.       Телефон зазвонил через пятнадцать минут. Петя схватил его сразу, даже не взглянув на экран.       — Договорился, — выдохнул Влад. — Через час. Там никого не будет, аренда кончилась, уборка в два часа ночи, так что у нас есть время. Приедешь сам? Или к тебе сначала?       — Сам. На такси.       — Ты на костылях сможешь?       — Да какие костыли, гипс же снял уже.       — Боже, Петя... Ты просто… ты пиздец. Ладно. Теплее оденься. Еблан. Пиздец.       — Влад.       — А?       — Спасибо.       Влад помолчал. Потом сказал тихо, почти неслышно:       — Ага. Аккуратно только, ладно?       — Понял.       — Всё, давай. Жду.       Влад отключился. Петя посмотрел на телефон и вдруг поймал себя на мысли, что улыбается. Впервые за несколько дней.       Потом встал и начал одеваться.       Это было испытанием. Надеть джинсы на ногу, которая месяц видела только пижаму, оказалось целым квестом. Ткань не налезала, нога отекала на глазах, Петя немного злился, дёргал, чуть не порвал штаны, но в итоге кое-как натянул. Он вышел в коридор, держась за стены. Каждый шаг отдавался в пятке тупой болью, но он шёл. Медленно, осторожно, но шёл. Начало положено.       Выйдя из подъезда, Петя вдохнул сырой ночной воздух и чуть не закашлялся. Почти конец декабря, вообще-то. Он уже и забыл. Такси подъехало через пять минут. Водитель — мужик лет пятидесяти с усталым лицом — посмотрел на него с подозрением:       — Куда в такое время, молодой человек?       Петя назвал адрес катка, не понимая, зачем спрашивать, если адрес и так указан. Водитель хмыкнул, но ничего не сказал. Видимо, привык к странным пассажирам, хотя много ли в Петербурге тех, кто ночью едет, очевидно, тренироваться? Наверно, да. Много. Население же огромное.       Всю дорогу Петя смотрел в окно. Город проплывал мимо — мокрые улицы от снега, жёлтые фонари, редкие прохожие, спешащие домой. Он думал о том, что будет через час. О том, как встанет на лёд. О том, сможет ли вообще стоять.       И о том, что Илья не пишет. Мудак.       Почему-то хотелось его назвать как-то вот так. Обидно все ещё. Непонятно почему, но обидно, хоть они друг другу ничем и не обязаны.       Такси остановилось у служебного входа — там, где он и попросил. Петя вышел и сразу увидел Влада, смотрящего куда-то в сторону. С сигаретой между пальцев.       Тот стоял, оперевшись на стену, в пуховике нараспашку, и медленно затягивался, будто пытался уменьшить скорость происходящих событий. Петя знал, что Влад не курит. Никогда не курил. Значит, нервничает так, что аж закурил. Пете стало стыдно за себя на минуту, пока Влад торопливо не затушил сигарету о стену и побежал к нему. Подбежал, схватил за плечи, заглянул в глаза:       — Ты как? Бля, давай рюкзак, тебе тяжело же…       Влад выдохнул. Потом посмотрел на ногу Пети и обеспокоенно прикусил губу. Даже через штаны было видно, как сильно она ослабла и похудела.       — Блин, Петь, она у тебя тонкая, как спичка. Ты уверен, что хочешь на лёд? Может, не надо? Может, вернёмся, пока не поздно? Апельсины поедим. Если хочешь, я с тобой буду.       — Уверен. Мне просто надо встать опять на коньки и всё будет хорошо. Я не буду на тренировки пока приходить, честно.       — А если упадёшь?       — Не упаду.       — А если больно будет?       — Потерплю. Когда не терпел? Это же спорт, Влад.       Влад посмотрел на него долгим взглядом, потом махнул рукой:       — Ладно. Пошли.       Он подставил плечо, и Петя вообще-то не хотел, чтобы ему помогали, но опёрся, и они пошли к служебному входу. От Влада пахло табачным дымом так, что аж в носу щекотало. Петя сморщился.       — Ты чего курил-то?       — А как тут не курить?       Зайдя в раздевалку Петя сразу включил свет, закатал штанины и принялся за коньки. Пытался надевать жадно, оголодавши, как никогда раньше. Влад сел напротив, смотрел, как Петя это делает. Молчал, поджав губы. Сводил брови к переносице. Нога была не только ослабшая, но и выглядела ужасно, будто трупная, подумал Влад. Сам не торопился коньки надевать, но подумал о том, что просто так пустить Петю одного на лед не может. Пришлось поторопиться. Хорошо, что додумался взять вообще.       — Ты это… ты крутой. Я бы так не смог, наверное, — украдкой сказал как-то по-детски Влад и тут же прикусил язык, опасаясь искренности.       Петя поднял голову:       — Ты чего это вдруг?       — Не знаю. — Влад пожал плечами. — Волнуюсь. За тебя волнуюсь. А если ты сейчас упадешь и доломаешь себя? Ты же вообще инвалидом остаться можешь. Я себе никогда не прощу, что тебя сюда потащил. Я вместе с тобой в яму слягу.       — Ты не потащил. Я сам тебе позвонил. Ты просто помог.              — Я тебя даже таким конченным люблю. То есть, наверное, за это и люблю, — признался Влад.       Петя улыбнулся, но ничего не ответил. Не знал, как сказать и выразить чувства, которые теплятся у него в груди. Он тоже Влада очень любил, хотя и говорил об этом редко. Но Влад сам знал. Петя закончил шнуровать коньки, встал, опираясь о стену. Нога гудела, но стоять можно было.       — Пошли, — сказал он.       Они вышли из раздевалки, прошли по коридору и оказались у бортика.       Лёд сиял под холодным светом ламп — гладкий и пустой. Ни одного человека. Петя смотрел на него и не мог отвести взгляд. Пять недель. Пять недель он не видел этого. Какой кошмар. Хорошо, что он закончился. Если это все — кошмар, то у него получилось проснуться.       — Снимай чехлы, — тихо сказал Влад, будто боясь, что Петя сам не додумается и так и продолжит стоять в ступоре.       Петя наклонился, снял чехлы с коньков, бросил их на скамейку у борта. Выпрямился. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Страшно. Только сейчас подумал о том, чем это всё может обернуться. Он читал статьи в интернете, хотя и так знал, что может случиться. Это же логично.

Трещина пяточной кости (кальканеуса) относится к категории внутрисуставных или внесуставных повреждений опорно-двигательного аппарата, требующих строгой иммобилизации на срок от 6 до 8 недель. Преждевременное прекращение фиксации (ранее 5-6 недель) создает условия для ряда патологических процессов, исход которых зависит от степени нагрузки, индивидуальной регенерации и типа перелома.

1. Фазы репаративной регенерации и критический период

Процесс сращения костной ткани проходит три стадии:

· Первая фаза (1-2 недели): образование гематомы и асептическое воспаление.

· Вторая фаза (3-5 недели): формирование первичной хрящевой (соединительнотканной) мозоли. Данная структура не обладает достаточной жесткостью и не способна выдерживать осевую или ротационную нагрузку.

· Третья фаза (6 недель – 6 месяцев): минерализация мозоли и ремоделирование кости.

Снятие гипса на сроке 4-5 недель происходит в момент, когда механическая прочность зоны повреждения минимальна. Костные отломки удерживаются только за счет фиброзной ткани.

2. Возможные осложнения

2.1. Вторичное смещение отломков

При нагрузке (в том числе при простом стоянии или ходьбе) нестабильная хрящевая мозоль деформируется. Это приводит к расхождению линии трещины или изменению анатомического положения отломков. Пяточная кость является губчатой, что увеличивает риск компрессионного сжатия и потери высоты кости. Восстановление правильной анатомии в таком случае требует хирургического вмешательства (остеосинтеза).

2.2. Формирование ложного сустава (псевдоартроз)

При сохранении подвижности между отломками процесс остеогенеза блокируется. Края кости склерозируются, покрываются фиброзным хрящом, формируя патологическую подвижность. Псевдоартроз пяточной кости приводит к хроническому болевому синдрому и выраженному нарушению опороспособности конечности.

2.3. Посттравматический деформирующий артроз подтаранного сустава

Более чем в 70% случаев переломов пяточной кости повреждение затрагивает суставные поверхности. Нестабильность и микротравматизация хряща при ранней нагрузке запускают дегенеративные изменения. Артроз подтаранного сустава проявляется тугоподвижностью, отечностью и болью при ходьбе по неровной поверхности. Лечение данной патологии на поздних стадиях — артродез (хирургическое обездвиживание сустава), что приводит к утрате полной амплитуды движений.

2.4. Плантарный фасциит и тендинопатии

Биомеханика стопы напрямую зависит от конгруэнтности суставов и оси пяточной кости. Деформация кальканеуса после преждевременной нагрузки изменяет тягу ахиллова сухожилия и подошвенной фасции. Возникает хроническое перенапряжение этих структур, ведущее к энтезопатиям и фасцииту.

2.5. Синдром хронической боли (КРБС)

Травма пяточной области и последующая нестабильность могут провоцировать развитие комплексного регионарного болевого синдрома. Это нейропатическое состояние характеризуется жгучей болью, вазомоторными нарушениями и трофическими изменениями тканей, плохо поддается лечению.

2.6. Атрофия мягких тканей и нейромышечный дефицит

Длительная иммобилизация неизбежно вызывает гипотрофию мышц голени и стопы. При преждевременном снятии гипса мышечный корсет еще не восстановлен, что усугубляет нестабильность голеностопа и повышает риск рецидива травмы. Снижение проприоцептивной чувствительности ведет к нарушению координации.

3. Выводы

Снятие гипса при трещине пяточной кости на сроке ранее 6 недель (особенно без контрольной рентгенографии и клинической оценки) сопряжено с высоким риском осложнений, многие из которых носят необратимый характер и приводят к стойкой утрате трудоспособности или завершению спортивной карьеры. Критерием готовности к снятию иммобилизации является наличие рентгенологических признаков консолидации (исчезновение линии перелома, наличие костной мозоли) и отсутствие болезненности при пальпации. Даже при формальном снятии гипса требуется строго дозированная нагрузка в период реабилитации.

      Петя понимал. Возможно, не в полной мере осознавал головой. Но больше так не мог. Ему казалось, что на его месте любой спортсмен поступил бы так.       — Я рядом, — сказал Влад. — Буду у борта. Если что — хватайся за меня. Даже если просто поскользнёшься, ладно? Ну пожалуйста, Петя, дай тебе помочь.       — Лады.       Петя сделал шаг на лёд.       Лезвие коснулось поверхности. Он перенёс вес — и едва не упал. Нога дрожала, не слушалась, подкашивалась. Он схватился за борт, повис на нём, тяжело дыша.       — Блять! — Влад подлетел мгновенно. — Всё нормально? Болит? Может, хватит?       — Нет. — Петя мотнул головой. — Подожди. Хватит меня отговаривать. Я справлюсь. Сейчас.       Он стоял, вцепившись в борт, и пытался унять дрожь в ногах. Сенсорная амнезия. Мозг забыл, как управлять ещё одной конечностью в полной мере. Мышцы атрофировались, связки ослабли, координация ушла. Но тело-то помнило, как кататься. Да что там кататься: как прыгать в четыре оборота. Он знал, как это делается. Конечно. Талант и упорный труд не проебешь.       — Попробуй просто постоять, — предложил Влад. — Никуда не ехать.       Петя кивнул. Он прикрыл глаза и стоял так несколько минут, сквозь ресницы смотрел на нервно вздымающуюся грудь Влада. Слушал, как лёд слегка потрескивает под лезвиями. Чувствовал холод, поднимающийся от поверхности. Вдыхал воздух, пахнущий морозом.       А потом открыл глаза, оторвался от борта и сделал шаг.       Один шаг. Второй. Третий. Он ехал. Медленно, неуклюже, как, блять, ребенок, который только учится кататься. Ноги тряслись, колени подкашивались, но он ехал. Это было невообразимо. Неописуемые чувства. Когда он последний раз так радовался?       — Давай, Петя! — крикнул Влад сбоку. Он ехал параллельно, готовый подхватить в любой момент. — Давай, братан! У тебя получается!       Влад правда рассмеялся так искренне, что Пете захотелось жить и стараться снова.       Петя сделал круг. Весь ушёл в это — в движение, в скольжение, в ощущение льда под ногами. Боль в пятке была, но она ушла на второй план, затмилась чем-то большим — счастьем. Эйфорией. Или эйфория прошла уже? Нет, наверное. Ладно.       Он снова был на льду.       Второй круг. Третий. Он начал чувствовать себя увереннее, перестал трястись, начал пробовать простые дуги.       — Да ало! — крикнул Влад. — Не гони. У тебя ещё мышц нет, упадёшь.       — Не упаду, — ответил Петя, но скорость сбавил.       Они катались молча. Влад рядом, как тень, готовый подстраховать. Петя — медленно, осторожно, но с каждым кругом всё увереннее. Через полчаса Петя остановился у борта, тяжело дыша. Нога жгуче болела, отек увеличился, это чувствовалось, ведь конёк давил невыносимо. Но он улыбался.       — Сделал, — выдохнул он.       — Сделал, брат, — Влад подъехал, хлопнул его по плечу. — Ты реально псих, Гуменник. Я горжусь тобой.       Петя посмотрел на него. Влад улыбался во весь рот, глаза блестели. Видимо, тоже переживал не меньше.       — Спасибо, — сказал Петя. — Серьёзно. Если бы не ты...       — Если бы не я, ты бы всё равно припёрся сюда один, я же знаю, тебя хлебом не корми, — перебил Влад. — Просто я хотя бы подстрахую.       Петя хмыкнул. Влад прав.       — Ладно, поехали обратно. Нога твоя скоро лопнет, судя по размеру. Надо лёд приложить.       — Знаю.       Они съехали со льда, сели на скамейку. Петя стянул коньки — нога была красная, отёкшая, с синими прожилками вен. Влад присвистнул:       — Красотища. Ну ты и долбоеб. Мать увидит — убьёт.       — Не увидит. Я скажу, что это от долгого сидения.       — Ага, а отсутствие гипса как объяснить?       — Сходил в больницу, сказали «все, давайте снимать».       — На пятой неделе? Че, дурак?       Они вышли из катка в третьем часу ночи. В такси сели вместе. Холодно и жарко одновременно.       — Довезу до дома, — сказал Влад. — А то вдруг в обморок упадёшь по дороге и опять что-нибудь себе сломаешь. Может у тебя челлендж какой-нибудь. Кто тебя знает? Или ты убиться решил. Я за тебя ручаюсь перед ВероникАнатольной.       — Это она тебе наказала?       — В смысле наказала? Никто меня не наказывал пока, вроде.       — «Наказала» значит «нарекла». Ну типа… как сказать-то… сказала так сделать, в общем.       — А-а, нет, я сам за тебя поручился. Она об этом не знает.       — Емае, — выдохнул Петя, — ладно, спасибо. Завтра опять хочу покататься.       — Упрямый, как баран.       — Сам баран.       Такси остановилось у дома. Петя вышел, опираясь на Влада. Дошёл до подъезда, хромая, обернулся:       — Ты домой как?       — На такси. Не боись, доберусь. Ну или пешком, хз. Движение — жизнь.       — Спасибо тебе. Правда.       — Да ладно, — Влад махнул рукой. — Ты же мой любимый брат, хоть и не брат. Иди уже, ложись. Завтра позвоню, проверю, живой ли.       — Живой.       — Ну-ну, а ты заранее не говори, кто знает?       Влад уехал. Петя поднялся на лифте, зашёл в квартиру. Тихо, все спят. Он доковылял до кровати, упал на неё, не раздеваясь. Нога болела. Но так спокойнее.

***

      Спалось хорошо. Малинин почти не снился, лишь в последний час сна, наверное. Прогресс есть. Даже не жарко и нога не чесалась, только болела адски.       Вылезать из под одеяла ему не хотелось. Походить — очень, но с утра на полностью трезвую и отошедшую от эйфории голову было страшно пугать родителей.       Каждое биение пульса отдавалось в пятке тяжелым молотом, отек расползся по всей стопе и перекинулся на щиколотку, сделав ногу похожей на надувную игрушку. Он приподнялся на локте, посмотрел на это безобразие и подумал, что по крайней мере он не умер.       В комнату постучали.       — Петь? Ты встал? — голос мамы был мягким, но Петя уловил в нем те нотки, которые появлялись, когда она волновалась. — Завтракать будешь?       — Ага, сейчас, — ответил он и замер, соображая, как будет добираться до кухни.       Решение пришло само собой. Он натянул длинные спортивные штаны, которые скрыли бы отек, и попытался встать. Нога отказывалась нормально работать. Пришлось идти, припадая на пятку и стараясь не хромать слишком сильно. Каждый шаг бил вспышкой боли где-то в затылке.       Мама стояла у плиты. Папа сидел за столом с книгой. Обычное утро. Петя дополз до стула, сел, выдохнул.       — Доброе, — сказал он максимально будничным тоном.       Мама обернулась, улыбнулась, поставила перед ним тарелку с омлетом. И замерла.       Петя проследил за ее взглядом и понял, что попал. Штанина задралась, когда он садился, и открыла лодыжку. Не просто лодыжку, а сине-багровую, распухшую конечность, которая заканчивалась голой стопой. Без гипса. Без бинтов. Вообще без всего.       Тишина повисла такая, что можно было резать и продавать кусками.       — Петя, — голос мамы стал очень тихим. Это было страшнее, чем если бы она закричала. — А где гипс?       Папа поднял голову от телефона, посмотрел на ногу сына, потом на жену, потом снова на ногу. Отложил телефон.       — Ты снял гипс, — констатировал он. Это был не вопрос.       Петя почему-то улыбнулся. Нервно так, виновато.       — Ну... да.       — Сам? — мамин голос все-таки сорвался в верхние частоты. — Ты сам снял гипс? Петя, ты с ума сошел? У тебя же трещина! Тебе шесть недель минимум! Ты как это сделал? Чем? Зачем?       Бла-бла-бла, шесть недель, шесть недель… А что, лучше сидеть дальше и деградировать, пока сезон идет?       — Мам, — Петя поднял руки, пытаясь ее успокоить. — Мам, подожди. Я все объясню.       — Что объяснять?! — она уже не говорила, она почти кричала. — Ты инвалидом себя сделать хочешь? Ты представляешь, что теперь может быть? Кость же не срослась! Она же хрупкая сейчас, как стекло! Ты наступал уже? Ты ходил? Господи, Петя, зачем?       — Я не мог больше лежать, — выпалил Петя. — Понимаешь? Не мог. Я с ума сходил в этой комнате. Я просто встал и снял. И все.       — «И все»? — папа встал из-за стола, подошел поближе, присел на корточки, рассматривая ногу. Отек, синева, распухшие вены. — Сынок, это не «и все». Ты хоть понимаешь, какие могут быть последствия? Ложный сустав, артроз подтаранного сустава, хронические боли, карьере конец — это если по-хорошему. А по-плохому — операция, титановые пластины, полгода реабилитации с нуля.       Да знал он, знал. Все он знал.       — Я знаю, — Петя опустил голову. — Я читал. Вчера.       — И читал, и сделал? — мама всплеснула руками. — Петя, ты — спортсмен, ты должен беречь себя! Ты головой думал?       — Голова болела, — честно ответил Петя. — Я думал... мне казалось, что если я еще день пролежу, я просто перестану существовать. Понимаете? Не умру, а именно перестану. Растворюсь. Исчезну.       Папа вздохнул. Посмотрел на жену. Та стояла, сжимая полотенце так, что костяшки побелели.       — Ладно, — сказал папа. — Поздно плакать. Что сделано, то сделано. Надо ехать в травмпункт.       — Пап, я...       — Без разговоров, — отрезал папа. — Одевайся. Я машину прогрею.       — Я сама с ним, — мама уже снимала фартук. — Ты иди куда планировал.       — Да куда там? — папа махнул рукой. — Вместе поедем.       Петя сидел и чувствовал себя полным идиотом. С одной стороны — стыдно. С другой — где-то глубоко внутри жило дурацкое, неправильное, но очень теплое чувство: он сделал это. Он встал. Он вышел. Он катался. Даже если сейчас врачи скажут, что все плохо, тот час на льду у него никто не отнимет. Нерационально все ещё. Зато честно.       Мама помогла ему одеться, глядя на опухшую ногу с ужасом и жалостью.       — Болит?       — Терпимо, — соврал Петя.       В машине ехали молча. Мама сидела на заднем сиденье рядом с ним, держала за руку и смотрела в окно. Молилась.

О, Премилосе́рдый Бо́же, О́тче, Сы́не и Святы́й Ду́ше, в Неразде́льней Тро́ице покланя́емый и сла́вимый, при́зри благоутро́бно на раба́ Твоего́ Петра, боле́знию одержи́маго; отпусти́ ему́ вся́ согреше́ния его́; пода́й ему́ исцеле́ние от боле́зни; возврати́ ему́ здра́вие и си́лы теле́сные; пода́й ему́ долгоде́нственное и благоде́нственное житие́, ми́рныя Твои́ и преми́рныя бла́га, что́бы о́н вме́сте с на́ми приноси́л благода́рныя мольбы́ Тебе́, Всеще́дрому Бо́гу и Созда́телю на́шему.

Пресвята́я Богоро́дица, всеси́льным заступле́нием Твои́м помоги́ мне умоли́ть Сы́на Твоего́, Бо́га моего́, об исцеле́нии раба́ Бо́жия Петра.

Аминь.

      Папа вел аккуратно, без рывков, но быстро. Петя заметил, как побелели его костяшки на руле.       В травмпункте было людно. Очередь, запах лекарств, чужие боли. Петя сидел на стуле, вытянув ногу, и рассматривал плитку на полу. Рядом причитала бабушка с перевязанной рукой, где-то плакал ребенок. Мама записывалась в регистратуре. Папа стоял рядом с Петей, загораживая его от толпы.       — Сынок, — тихо сказал папа, когда очередь почти подошла. — Ты главное не бойся. Что бы ни сказали — будем решать. Прорвемся.       — Я не боюсь, — ответил Петя. — Я просто... ну, сам виноват. Знал же.       — Знал, — согласился папа. — Но я понимаю. Спортсмен без льда — как рыба без воды. Задыхаешься. Я твои тренировки смотрел, я видел, как ты горел. И как погас в последние недели. Думаешь, мы не замечали?       Петя поднял голову. Папа смотрел на него с такой теплотой, что стало неловко.       — Замечали, — продолжил папа. — И мама переживала. И я. Но мы думали — потерпит. А ты не потерпел. Может, это и неправильно с медицинской точки зрения, но... характер у тебя такой. Он есть. Без характера в спорте делать нечего.       — Ты меня не ругаешь?       — Ругаю, — усмехнулся папа. — Еще как ругаю. Глупый поступок. Но поздно ругать, что уж сделаешь.       — Гуменников Петр? — выглянула медсестра.       — Гуменник, — поправил Петя.       Зашли в кабинет. Врач — молодой парень, уставший после ночной смены, судя по мешкам под глазами — посмотрел на ногу, присвистнул.       — Сам снял?       — Сам, — признался Петя.       — Красавчик, — без особого восторга сказал врач. — Ну, пошли на снимок. Там посмотрим, что ты натворил.       Рентген делали долго. Укладывали ногу в разные положения, крутили, просили не дышать. Петя лежал на холодном столе и смотрел в потолок. В голове крутились обрывки мыслей: про вчерашний лед, про Влада, про то, что сейчас скажет врач.       Через полчаса они сидели в кабинете и смотрели на снимки, разложенные на световом столе. Врач водил пальцем по линиям, что-то отмечал, хмыкал.       — Ну, интересная картина. Я бы даже сказал «удивительная».       Петя замер. Мама рядом сжалась, вцепившись в ремешок сумки. Папа стоял за спиной, и Петя чувствовал его дыхание — частое, нервное.       — Что там? — не выдержала мама.       Врач обернулся, посмотрел на Петю долгим взглядом, потом перевел глаза на родителей.       — Сами сняли, говорите? Ножницами?       — Ножницами, — подтвердил Петя. Голос предательски дрогнул.       — Канцелярскими?       — Ага.       Врач хмыкнул, покачал головой и вдруг улыбнулся. Странно так, будто не ожидал.       — Ого.       — Получилось? — переспросил папа недоверчиво.       — А вы посмотрите, — врач поманил их к столу и ткнул пальцем в снимок. — Видите эту линию? Это трещина. Была. А теперь посмотрите сюда, — он обвел контур кости, — видите эти затемнения, эту неоднородность? Это костная мозоль. Она уже формируется, причем активно. Не хрящевая стадия, а уже минерализация пошла. Понимаете, что это значит?       Петя посмотрел на него. Он, вообще-то, понимал, мама тоже, только папе нужно было объяснение.       — Это значит, — терпеливо объяснил врач, — что кость срастается быстрее, чем обычно. Организм молодой, спортивный, обмен веществ ускоренный, плюс — может, генетика хорошая. Если судить по снимку, то эти пять недель гипса сделали свое дело. Трещина закрывается. Еще немного — и можно будет забыть. Ну, в пределах возможного.       — Так ему не нужен новый гипс? — выдохнула мама.       Врач почесал затылок, снова посмотрел на снимок, потом на ногу Пети — опухшую, синюю, страшную.       — Новый гипс, — медленно проговорил он, — это как подстраховка. Обычно я бы сказал: надо. Но с другой стороны — вы уже сняли, ходили, наступали, даже на лед выходили, я правильно понял?       Петя кивнул, чувствуя, как краснеет.       — Когда успел? — усмехнулся папа.       — И смещения нет, — продолжил врач. — Кость держится. Мозоль есть. Если я сейчас снова закатаю вас в гипс на три недели — это, конечно, безопасно. Но вы же опять сбежите?       — Не сбегу, — буркнул Петя, отводя глаза.       — Сбежите, — уверенно сказал врач. — Я таких упертых знаю. Вы, спортсмены, — отдельная каста. Вам лишь бы на лед. Ладно, слушайте сюда.       Он сел на стул, жестом предложил Пете сесть тоже, хотя Петя и так сидел, и заговорил строго:       — Гипс накладывать не буду. Но это не значит, что можно расслабиться. Сейчас у вас, — он ткнул пальцем в сторону Петиной ноги, — кость в процессе сращения. Она как сырая глина — если надавить, деформируется. Поэтому режим: полный покой ноге. Никаких нагрузок. Никакого стояния. Никакой ходьбы без костылей. Костыли — обязательно. Наступать на пятку — нельзя. Вообще. Понял?       — Понял, — кивнул Петя.       — Через две недели — контрольный снимок. Если все будет хорошо, начнем потихоньку разрабатывать. Если нет — пеняй на себя, гипс все-таки наложу, и уже без дураков. И вот еще что, — врач достал рецепт, начал быстро писать. — Ортез. Жесткий, фиксирующий голеностоп. Будешь носить постоянно, кроме сна. Это вместо гипса, но снимать можно. Для гигиены там, для сна. Но при любой попытке встать — надеваешь. Это не обсуждается.       Петя смотрел на рецепт и не верил. Неужели пронесло? Неужели не придется снова лежать в этой белой скорлупе?       — Спасибо, доктор, — сказал папа с чувством.       — Спасибо скажете, если через полгода прыгать будет, — отмахнулся врач. — А сейчас — идите.       — Мы проследим, — пообещала мама.       В коридоре Петя выдохнул так, что, кажется, стекла задрожали. Мама обняла его, папа хлопнул по плечу — осторожно, стараясь не задеть ногу.       — Ну ты и везучий, — сказал папа. — Хоть убей.       — Знаю, — Петя улыбнулся.       В машине Петя написал Владу:

Владик минибро

В общем

Был в травме

Если придешь вечером, то расскажу

      Дома было легче. Ортез, который купили в ортопедическом салоне по дороге, оказался странной конструкцией из пластика и ремешков, но когда Петя надел его, нога перестала болтаться, зафиксировалась жестко, и даже боль немного утихла. Мама заставила его сразу лечь и приложить лед.       — Две недели, — сказала она строго. — Две недели ты лежишь и не рыпаешься. Потом посмотрим.       — Я понял, мам.       — И чтобы я не узнала, что ты опять куда-то полез. Влад мне все расскажет.       — Влад — предатель, — буркнул Петя, но беззлобно, зная, что на самом деле ничего тот не расскажет.

      Вечером Влад действительно пришел. Ворвался, как обычно, с апельсинами, колой и пиццей. Он серьезно так питается каждый день? Увидел ортез, присвистнул.       — О, а это че за космическая штука?       — Замена гипсу, — объяснил Петя. — Снимать можно.       — Круто. То есть ты больше не мумия?       — Не мумия. Но ходить нельзя. Вообще.       — А на лед?       — Тем более.       — Да кому ты пиздишь, мальчик-зайчик, — Влад вздохнул, сел на стул, вытянул ноги. — Слушай, а может, оно и к лучшему? Ну, что гипса нет. Психологически легче, наверное. А то этот белый кокон — он реально давит.       — Давит, — согласился Петя. — А теперь хоть снять могу, ногу помыть, почесать, где чешется.       — О, это святое, — засмеялся Влад. — Помню, когда я руку ломал, под гипсом так чесалось — готов был стену грызть. Слушай, а ты ведь реально пиздец рисковал. Я когда увидел твою ногу вчера — думал, мне плохо станет. Она же синяя была, как у трупа. Я думал, все, хана.       — А я не думал, — признался Петя. — Я вообще не думал. Просто делал.       — Это и страшно, — Влад отложил пиццу, посерьезнел. — Ты вообще в курсе, что у тебя крыша едет от сидения? Тебе надо чем-то заниматься. Голову загружать.       — Чем? — Петя усмехнулся. — Книжки читаю. Фильмы смотрю. Все равно в потолок пялюсь. Не могу я без спорта, Влад. Сам подумай, ты бы смог?       — Не знаю, нет, наверное. Не думал об этом.       Петя всем пообещал, что две недели не будет ничего делать, только отдыхать и восстанавливаться. Даже ходить без трости не будет.       И очень надеялся, что это обещания сдержит.

***

      Не сдержал.       Две недели — это ничто по сравнению с теми пятью, которые он уже отлежал. Да. Их можно посидеть, тем более теперь он чувствует себя гораздо лучше. Сначала две недели сидеть, а потом реабилитация. Но что значит «реабилитация»? Это значит — сначала плавание, потом ЛФК, потом какие-то дурацкие упражнения на резинках, потом — может быть — лёд. Месяц. Целый месяц без льда. Ещё месяц.       А если он прямо сейчас просто выйдет и покатается? Не прыгать, не крутить обороты, просто поехать? Кость же почти срослась, врач сам сказал — динамика отличная, мол, у молодых быстро. Нога держит вес, он ходит — и ничего не болит. Ну, почти не болит. Ну, ноет слегка. Но это же не боль, это просто... усталость.       С другой стороны — страх.       Петя вспомнил, что читал в интернете про переломы пяточной кости. Про ложные суставы, про артроз, про то, как люди потом хромают всю жизнь, потому что поторопились. Про титановые пластины, про операции, про полгода реабилитации с нуля. Он всё это помнил. Он не был дураком.       Но ещё он помнил другое — как стоял у бортика пять недель назад, как ему накладывали гипс. Как смотрел на лёд и чувствовал, что внутри что-то умирает. Как потом сходил с ума от бездействия. Как резал гипс ножницами, потому что больше не мог.       Это может стоить ему здоровья, карьеры и всего остального. Ну и ладно. А что делать, если не рисковать? Терять время?       Дней пять Петя развлекался хождением по квартире. Просто наматывал круги, намеренно наступая на травмированную ногу, чтобы проверить, насколько это больно. Больно. Все еще. Так и должно быть. Нога гудела, ныла, но это было терпимо.       Но пальцы слушались, стопа тоже, наконец-то собственная конечность ощущалась своей. Более менее.       На шестой день крыть стало хуже, чем до этого, потому что теперь он может, физически может встать и пойти на лед, но не делает этого. Потому что врач сказал. Потому что сам начитался. Потому что Влад переживает.       Ладно, похуй.       Или не похуй?       Окей, что случится, если он завтра пойдет и встанет на лед? Риск есть, что не удержится, упадет, вот тогда все может быть плачевно, но он же уже был там, между прочим, в тот момент, когда шансы допустить огромную и непоправимую ошибку были предельно велики. Но все же хорошо.       Спал неспокойно. Думал и метался от «нет, я достаточно усилий приложил, теперь надо восстановиться» до «утром встаю и еду на лед». Седьмой день выдался паршивым.       Петя проснулся в шесть утра — просто открыл глаза и понял, что больше не уснет. За окном было темно, город спал, только редкие машины шуршали шинами по мокрому асфальту. Он лежал, смотрел в потолок и думал.       Сегодня утренняя тренировка в семь. Он знает это расписание наизусть, оно въелось в подкорку за годы. В семь утра они выходят на лед, делают разминку, потом дорожки, потом прыжки. Влад будет там, и девчонки, и тренер. Все будут там. А он будет здесь. Лежать. Смотреть в потолок и читать книжки, от которых уже тошнить начало.       Петя закрыл глаза и попытался представить, как это будет — если он прямо сейчас встанет, оденется, возьмет коньки и поедет. Как войдет в раздевалку, как будет натягивать коньки на ногу, которая пять недель видела только гипс и ортез. Как выйдет на лед под взглядами всех.       Они будут в шоке. Это точно. Вероника Анатольевна, скорее всего, начнет орать. Влад вылупит глаза и скажет что-то вроде «ты совсем ебанулся?». Девчонки будут перешептываться. А потом? А потом он просто встанет на лед и поедет. Один круг. Медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому движению. И поймет — сможет или нет.       Бред.       Но внутри уже поднималось что-то другое. Не страх, не сомнение — азарт. Тот самый, который заставляет делать четверные, когда сил уже нет. Тот самый, который толкает вперед, когда разум говорит «стоп». Он сел на кровати, свесил ноги. Посмотрел на свою стопу — бледную, худую, но живую. Пошевелил пальцами. Повращал стопой. Боль отозвалась глухим эхом, но не острая. Привычная уже.       Я не буду прыгать. Просто покатаюсь немного, проеду пару кругов. Никаких прыжков. Если станет больно — уйду, меня никто не заставит остаться.       Но кто ему поверит? Он сам себе не верил. Потому что знал: если лед позовет, он не сможет остановиться.       В полседьмого он все еще сидел на кровати.       За окном начало светать, серый декабрьский рассвет пробивался сквозь грязные стекла. Где-то в соседней квартире зашумела вода — соседи просыпались. А Петя сидел и смотрел на рюкзак, в котором лежали коньки. Он достал их вчера вечером, просто чтобы проверить, не заржавели ли лезвия. Как будто могли за неделю. Коньки были в порядке.       Интересно, Влад поймет? Или тоже будет кричать? Не, Влад не будет. Петя вспомнил их разговор недельной давности. Влад тогда сказал: «Ты вообще в курсе, что у тебя крыша едет от сидения?». Он был прав. Крыша действительно ехала. И сейчас уже съехала окончательно.       Если он не пойдет, то сойдет с ума страшно и бесповоротно.       И дело было не только в Малинине, не только в том, что тот не писал. Дело было в нем самом. В том, что пять недель без льда превратили его в тень. В том, что он перестал чувствовать себя живым. В том, что каждое утро начиналось с мысли о том, как это все надоело.       Он не мог больше. Просто не мог.       Ладно. Похуй.       Встал, натянул тренировочные штаны, свитер, куртку. Закинул рюкзак на плечо. Вышел в коридор, прислушался. Родители спали — суббота, можно было не вставать рано. Петя вызвал такси и выскользнул наружу.       Холодный воздух ударил в лицо, заставил поежиться. Хромать старался меньше, чтобы не привлекать внимания, хотя в шесть утра на улице никого не было. Не хотелось лишних глаз. Их и так сегодня предостаточно будет.       Машина приехала через пять минут. Водитель просто кивнул. Они не разговаривали.       Всю дорогу Петя смотрел в окно. Город просыпался медленно, нехотя, как большой зверь после спячки. Зажглись первые фонари, где-то уже ехали троллейбусы. Нормальные люди ехали на работу. А он ехал на лед. Нарушать правила, рисковать карьерой, делать то, что нельзя.       Петя прошел в раздевалку, стараясь ступать тихо, чтобы никого не встретить раньше времени. В раздевалке было почему-то пусто, даже опаздывающих нет — приходящих за 15 минут до тренировки. Только он. Петя сел, снял кроссовки, уставился на свою ногу. Вот она — бледная, худая, с синеватыми прожилками вен. Сейчас она справится? Или подведет?       Вот и узнаем.       Натянул носок, потом конек. Шнуровал медленно, осторожно, стараясь не затягивать слишком сильно, но чтобы нога чувствовала опору. Потом второй конек — на здоровую ногу.       Встал, опираясь о скамейку. Перенес вес на больную ногу. Пошатнулся — мышцы все еще помнили пять недель бездействия и один час действия неделю назад, — но устоял. Сделал шаг, второй, нога слушалась. Нормально. Пойдет.       Петя подошел к двери, ведущей на лед, и замер. Страшно, но это нормально. Был бы он настоящим спортсменом, если бы не рисковал? Нет.       Лед сиял под яркими лампами. На льду уже были люди — Петя увидел знакомые фигуры и замер, задержал дыхание. Вдруг резко стало так волнительно. Влад нехотя крутил какие-то дорожки в углу, остальные разминались у бортика, Вероника Анатольевна стояла в центре с секундомером. Петя подошел к борту, снял чехлы с коньков. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, хотя было холодно. Он перешагнул через борт и ступил на лед. Лезвие шаркнуло по нему.       Тишина наступила мгновенно.       Он почувствовал, как все взгляды устремились на него. Как Влад замер на полудвижении. Как девчонки обомлели и просто смотрели. Как Вероника Анатольевна медленно повернулась, и на ее лице отразилось сначала непонимание, потом шок, потом — что-то среднее между яростью и испугом. То брови нахмурила, то рот приоткрыла. Петя не понял, что именно она испытывает, мог только догадываться.       — Петя? — ее голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Ты что здесь делаешь?       Он не ответил. Просто оттолкнулся и поехал.       Медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому движению. Лед скользил под коньками — привычно, родно, будто и не было этих пяти недель. Нога ныла.       — Петя! — голос тренера догонял его, но Петя не останавливался. Он ехал по большому кругу, чувствуя, как внутри разливается что-то огромное и теплое.       Влад подлетел к борту, схватился за него, глядя на Петю круглыми глазами.       — Ты… — крикнул он и чуть вслух не выругался. Подъехал ближе к остановившемуся Пете и договорил:       — Ты охуел?       Петя только улыбнулся и продолжил.       Сделал несколько кругов.       Нога начала уставать, но он не останавливался. Он ловил момент, впитывал его каждой клеткой. Воздух, холод, лед, скольжение — наконец-то.       — Гуменник! — Вероника Анатольевна уже не кричала, она орала. — Немедленно к борту!       Он послушался. Подъехал, схватился за бортик, тяжело дыша. Тренер стояла напротив, и лицо у нее было такое, что Петя на секунду испугался — вдруг ударит? Она же, блин, может! Никогда так не делала, но кто ее знает? Хотя если и ударит, то Петя поймет за что и будет искреннее признавать ее правоту.       — Ты с ума сошел, — сказала она тихо, но от этого тихого голоса мороз пошел по коже сильнее, чем от крика. — Совсем с ума сошел.       — Я не прыгал, — выдохнул Петя. — Я просто ехал. Нога держит. Нормально всё.       — Ты понимаешь, что мог себе сделать? Если бы ты упал? Если бы кость не выдержала?       — Но не упал же, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.       Вероника Анатольевна посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. Потом перевела глаза на ногу, на то, как она слегка подрагивает от усталости.       — Болит?       — Немного.       — Где?       — В пятке. Но не остро. Просто... усталость.       Она молчала так долго, что Петя перестал дышать. Влад замер у борта, остальные забыли про разминку. Тишина висела в воздухе, густая, как кисель какой-то. Вот. Все. Петя осознал, что наделал, но остановиться не захотел. Все равно было хорошо, потому что рядом стояла родная Вероника Анатольевна, подальше Влад и ещё подальше другие спортсмены. Теперь все хорошо.       — Два круга, — наконец сказала Вероника Анатольевна. — Медленно, без резких движений. И если я замечу, что ты хромаешь — вылетишь отсюда быстрее, чем забежал. И на месяц без льда. Понял?       Петя не поверил своим ушам.       — Понял, — выдохнул он.       — Езжай давай. А остальные — работать! — рявкнула она на застывших фигуристов. — Чего встали?       Лед снова ожил. Девчонки закрутились в дорожках, Влад, все еще ошалевший, поехал отрабатывать свои элементы, все равно оборачиваясь. А Петя медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому движению, поехал по кругу.       Вдруг рядом возникла Алина. Она ехала рядом неспешно, пыталась сравняться и, видимо, что-то сказать.       — Петя! — окликнула его Алина. — Ты как тут вообще?       Петя перевел на нее взгляд и улыбнулся. Он протянул руку и хотел потрепать ее по волосам, но они были зализаны в гладкий пучок.       — А вот так.       — Как тебе на лед разрешили выйти?       — Я не спрашивал.       Аделя проехала мимо, бросив Алине вслед:       — Ещё б Гуменнику разрешение нужно было.       — Безответственно как-то. Рискует же жесть, — спросила Алина.       — А ты в группу здоровья пришла? — парировала Аделя и ни на секунду не давала сомневаться, что перешла от Тутберидзе. Заметно было.       Петя пожал плечами. Он согласен с ними двумя, но с Аделей больше, раз сейчас стоял на льду.       Петя продолжил, уже не отвлекаясь. Он проехал два круга, остановился у борта снова, чувствуя себя под прицелом. Вот зачем ему рентген, если у него Вероника Анатольевна есть? Она посмотрела на него, потом на ногу.       — Сними коньки. Прямо сейчас. И завтра придешь с направлением от врача. Если врач скажет, что можно хотя бы легкие нагрузки — я тебя допущу. Если нет — будешь сидеть до победного. И чтобы я больше не видела таких сюрпризов, понял?       — Понял, — кивнул Петя.       Он съехал со льда, сел на скамейку в раздевалке и начал расшнуровывать коньки. Руки дрожали — то ли от усталости, то ли от адреналина, то ли от того, что только что произошло. Когда он стянул конек с больной ноги, то увидел, что стопа покраснела, слегка припухла, но не критично. Все нормально.       Рядом плюхнулся Влад. Он уже переоделся, видимо, бросил тренировку.       — Ты идиот, — выдохнул он. — Ты просто идиот.       — Знаю, — улыбнулся Петя.       — Как ты это сделал? Как ты вообще решился?       — Просто встал и пошел. Не думал. Если бы думал — не пошел бы.       Влад покачал головой, потом вдруг засмеялся.       — Знаешь, а ведь Вероника Анатольевна тебя не выгнала. Она вообще-то могла. Должна была. А она разрешила два круга. Ты понимаешь, что это значит?       — Что она меня жалеет?       — Что она видит, как тебе хреново без льда. И что ты реально готов рискнуть, лишь бы вернуться. Таких не выгоняют. Таких берегут. Но ты долбоеб все ещё.       Петя посмотрел на друга и вдруг почувствовал, что глаза начинает щипать. Он быстро отвернулся, сделал вид, что разглядывает коньки.       — Ладно, — сказал он хрипло. — Мне к врачу завтра.       — Дойдешь?       — Дойду.       — Я провожу.       — Не надо, у тебя тренировка.       — Уже нет, — Влад усмехнулся. — Я сам свалил, пока она не видит. ВероникАнатольна на тебе все внимание сосредоточила все равно.              К врачу завтра Петя, конечно, опять сходил. Дали бумажку, где рекомендуются легкие нагрузки, бла-бла-бла, ЛФК. Пришлось включить все свои навыки обаяния и коммуникаций с людьми, похлопать глазками, но это было не зря. Пойдет. Вероника Анатольевна все поймет, даже если потом будет крепко обнимать его со слезами на глазах и говорить, какой он дурак и что он пожалеет.       Зато он снова жив. И Малинин был уже не так важен. Пока спустя неделю он не написал.       Блядство.

***

      Музыка долбила так, что вибрация отдавалась в грудной клетке, смешиваясь с ударами сердца. Басы пульсировали где-то в затылке, превращая мысли в кашу. Илья стоял, прислонившись спиной к прохладной стене бара, и пил уже даже не помня какой по счёту виски. Стакан приятно холодил пальцы, лёд звенел при каждом глотке.       Вокруг мельтешили тела, лица, руки. Красный неон смешивался с синим. Кто-то постоянно подходил, что-то кричал, хлопал по плечу, но Илья отвечал не глядя, механически кивал, потому что так надо, потому что так проще.       Макс где-то в толпе развлекался — Илья краем глаза видел, как друг обнимает каких-то девушек у дальнего столика, громко смеётся, размахивает руками. Хорошо ему. У Макса всё просто: выпил, потанцевал, с кем-то переспал — и счастлив. У Ильи тоже.       Он допил виски, поставил стакан на узкий выступ за спиной и уже собирался заказать ещё, как вдруг кто-то взял его за руку.       — Hi, — раздалось над ухом, перекрывая грохот.       Илья повернул голову. Девушка. Брюнетка, длинные волосы рассыпаны по голым плечам, короткое платье блестит под светом прожекторов. Глаза подведены так, что кажутся огромными, губы блестят. Она улыбалась, чуть наклонив голову.       — Hi, — ответил Илья.       — What’s up? — она шагнула ближе, почти вплотную.       — I dunno, — честно ответил он.       Она засмеялась, будто он сказал что-то смешное, и положила руки ему на плечи. Запах духов — приторно-сладких, тяжёлых — ударил в нос. Илья невольно поморщился, но она не заметила. Или заметила, но ей было всё равно.       — Let's go dance, — сказала она, и это было не предложение, а утверждение.       Она потянула его за собой, и Илья послушно пошёл. Потому что так проще. Потому что если сопротивляться, придётся объяснять, говорить, а говорить не хотелось. Хотелось просто плыть по течению, не думая. Танцпол был забит. Тела двигались в такт, мелькали руки, головы, блестки пота на коже. Диджей влил какой-то медленный трек с тягучим басом, и ритм стал плавнее.       Девушка встала напротив него, обвила его шею руками и прижалась всем телом. Илья автоматически положил ладони ей на талию. Кожа под его пальцами была горячей, чуть влажной, платье — тонким, почти невесомым.       Она двигалась в такт, извиваясь, тёрлась о него, запрокинув голову и глядя снизу вверх. Её руки скользнули с его плеч на грудь, потом на живот, обводя контуры тела сквозь полупрозрачную блузку.       — You have tight abs, — прокричала она, довольно улыбаясь.       Илья ничего не ответил. Ему этот комплимент показался странным. Он просто стоял, чувствуя её руки на своём теле, и это было... никак. Совсем никак. Она прижималась сильнее, тёрлась бедрами о его бедра, закинула руки ему на плечи, потом снова на шею, пальцами перебирала волосы на затылке. Её дыхание — горячее, с запахом коктейля — обжигало шею.       — You are silent, — сказала она, почти касаясь губами его уха.       Илья пожал плечами. Говорить не хотелось.       Она отстранилась чуть-чуть, посмотрела ему в глаза. В её взгляде было что-то голодное, оценивающее. Она смотрела на него как на кусок мяса, как на трофей, как на возможность.       — You’re handsome, — сказала она, облизнув губы. — Too much.       И снова прижалась, теперь уже вплотную, так что он чувствовал каждую линию её тела. Её руки забрались ему под блузку, гладили спину, царапали ногтями. Она тянулась к его лицу, пытаясь поцеловать. Илья чуть отвернулся, и она поцеловала его в щёку, оставив влажный след. Потом в шею, в ключицу, куда дотянулась. Она впивалась в него, как пиявка, впитывала, вбирала, забирала.       — Let's get some privacy? — прошептала она, кусая мочку уха.       Илья смотрел поверх её головы куда-то в стену, где мигали неоновые огни. И вдруг поймал себя на мысли, что не чувствует ничего. Абсолютно. Ноль. Пустота.       Он чувствовал её руки на своей коже, её дыхание, её тело, прижатое к нему, — и внутри было пусто, как в высохшем колодце. Ни возбуждения, ни интереса, ни даже раздражения. Просто... ничего.       Она что-то ещё шептала, гладила, теребила, а он смотрел в стену и думал о том, как же всё это надоело.       Все они одинаковые.       Все эти девушки в клубах, которые липнут к нему, потому что он Илья Малинин, потому что у него имя, потому что он может дать им кусочек своей славы. Они все хотят одного — прикоснуться, забрать, использовать. Они смотрят на него и видят не человека, а возможность.       Она снова потянулась к его губам, и Илья механически позволил себя поцеловать. Её губы были мягкими, влажными, навязчивыми. Она целовала жадно, глубоко, вкладывая всю себя в этот поцелуй, а он стоял и чувствовал только лёгкую тошноту от приторного вкуса её помады.              В голове вдруг всплыло другое лицо. Другое.       Петя. Петя, который никогда не лез, не лип, не требовал. Он просто писал. Снова и снова. Делился своими мыслями, своими чувствами, своей болью, наверное. Он не просил ничего взамен, хотя, может, и хотел. Он просто писал, точнее, отвечал, потому что не мог иначе. Потому что Илья был для него важен.       А эта девушка, которая сейчас облизывала его губы и засовывала язык ему в рот, — она даже не спросила, как его зовут. Ей было всё равно, кто он на самом деле. Ей было важно только то, что он — известная личность, кусочек славы, который можно урвать. Или красивое лицо.       Илья вдруг резко отстранился, отодвинул её от себя.       Она посмотрела на него с недоумением, обидой, непониманием.       — What?       — I said «enough».       Он развернулся и пошёл сквозь толпу, расталкивая тела, не глядя по сторонам. В голове шумело — то ли от алкоголя, то ли от мыслей, которые вдруг навалились, тяжёлые, как бетонные плиты.       Вокруг грохотала музыка, мелькали люди, кто-то задел плечом, извинился, побежал дальше. А он стоял и думал о том, что единственный человек за последние месяцы, который отнёсся к нему по-настоящему, — это тот парень, о котором он даже не вспоминал все это время.       Все эти люди видели в нём что угодно: тело, лицо и золотые медали.       А Петя видел человека.       Наверно.       — Твою мать, — выдохнул Илья.       Где-то в глубине зала началась драка. Илья услышал крики, звон стекла, но даже не повернул головы. Ему было плевать. Максим, наверное, вляпался, как это происходит обычно.       А ещё начались вспышки камер, когда Илья полез разнимать Максима, сцепившегося с каким-то мужиком. Видимо, случайно поцеловался с замужней. Неудивительно.       Уже дома Илья развалился на кровати, закинув ноги на ее спинку. Блять. Уже несколько фото, где не только Максим дерется с кем-то, но и он целуется (точнее, его целуют) с той девушкой. Илья тяжело вздохнул. В комментариях под ними писали:       «Сборная США в нескольких картинках»       Илья был согласен.       В целом, сейчас не так волновало. Это все проблемы завтрашнего его. Он продолжил листать ленту.       Илья прикусил губу. Через полчаса он уже не знал, как так получилось, что он полупьяный читал интервью с Гуменником на каком-то русском спортивном сайте, и не знал, как на это все реагировать.       Гуменник травмировался полтора месяца назад, а сейчас везде гуляют фото «загадочного русского фигуриста на льду», а заголовки статей СМИ пестрят, вроде бы, кликбейтными фразами.

Петр Гуменник и Вероника Дайнеко: «Я снял гипс и вышел на лед. Не мог больше терпеть»

      — Петр, вы получили травму, получается, шесть недель назад, так? Как проходит восстановление?       — Наверное, да, я не засекаю (смеется). Восстановление нормально, даже очень хорошо, учитывая то, что гипс я снял канцелярскими ножницами.       — Зачем?       — Не мог лежать больше и терпеть.       Илья читал дальше и не мог оторвать взгляд от экрана, нахмурив брови. Внутри что-то шевельнулось.       — Вы ведь знали про риски?       — Конечно. Разумеется. Я понимал, что рискую. Может быть артроз, пластины, операция. Я всё это читал в интернете, конечно, но когда ты пять недель лежишь и смотришь в одну точку, когда ты чувствуешь, как жизнь проходит мимо... Это страшнее, чем риск. Я чувствовал, что в любом случае мне будет плохо, только если я выйду на лед, то будет получше. Вот.       — И вы не боялись?       — Боялся (ухмыляется). Очень боялся. Но когда я встал на лед... когда я просто поехал... это стоило всего. Даже если бы я сейчас сломался окончательно — этот момент у меня бы никто не отнял.       — А как отреагировала на это Вероника Дайнеко?              — Думал, убьет. Но потом разрешила два круга. Сказала: «Если упадешь — убью». Я не упал.       — Что теперь?       — Теперь — точно восстанавливаться. Если повезет — через месяц начну прыгать. Если нет... (пожимает плечами) Думаю, повезет.       — Вероника Анатольевна, как вы отреагировали, когда увидели Петра Гуменника на льду впервые после травмы?       — (кивает) Убить была готова. Все нервы мне сожрал.       — Как вы смотрите на перспективу Петра? Какие у вас прогнозы?       — Я в нем не сомневаюсь никогда, боюсь только немного. Не хочу никаких прогнозов давать.       Илья смахнул вкладку, на которой было открыто это интервью. Он потер лицо руками, словно пытаясь убрать изнутри какое-то странное поднимающееся к горлу чувство. Это было не симпатия и не жалость, что-то другое. Он оказался таким же. Гуменник. Таким же одержимым, таким же безумным, таким же готовым на всё ради льда. Он снял гипс ножницами. Он рискнул карьерой. Он вышел и поехал. Потому что не мог иначе.       Илья вдруг подумал: а он сам смог бы? Если бы у него была травма, если бы врачи сказали «лежи», если бы все вокруг твердили «нельзя» — он смог бы взять и пойти? Или послушался бы?       Нет. Он бы тоже встал и поехал.       Илье подумалось о том, что спустя все эти диалоги, хранящиеся в их чате в Инстаграме, спустя столько, должно быть, искренних слов, Гуменника он не знал ни капли, хотя он и не интересовался особо. Но это факт.       Гуменник чужой. Конечно. Ему все чужие.       Чужой, но ставший чуть более интересным.