Целую вечность целую

      Илья раньше считал бумажные трекеры и их заполнение воплощением беспросветной глупости. Сам вид бумажных трекеров вызывал у него скептическую усмешку. Ему казалось, что ежедневно ставить какие-то цветные галочки в клеточках напротив пунктов из разряда «зарядка», «полезный завтрак», «медитация» — показушно и как-то даже стыдно, потому что это выглядело как попытка убедить самого себя в том, что ты держишь жизнь под контролем, хотя на самом деле контроль — это когда ты просто делаешь что должно, без этих детсадовских раскрасок.       Илья проснулся и с ужасом подумал о том, что, возможно, он начал понимать тех, кто этим занимается.       Потому что каждый вечер, который теперь он не мог занять разговором с Петей, Илья смотрел в потолок и старательно подводил итоги дня. Прокручивал в голове, что делал на тренировке, какие элементы нужно подтянуть и уделить этому больше времени, думал о том, под какую музыку хотел бы поставить программу, вспоминал взгляды родителей и пытался их понять, а ещё мысленно писал на потолке.       Не пил.       Не разблокировал Петю.       Не позвонил Пете.       Не пил после этого.       Илья не знал, в какой хронологии идут эти события. То ли он сначала пил, а потом писал Пете, то ли наоборот. Илья не знал, стал ли он пить чаще, когда в его жизни появился Петя, или Петя появился как раз в тот момент, когда алкоголь уже прочно вошел в его привычку. Последовательность событий смазалась, стерлась, потеряла смысл. Он пытался восстановить ее, но каждый раз упирался в один и тот же вопрос: что было первым — бутылка или сообщение от Пети? Желание заглушить мысли или мысли, которые нужно было заглушить?       До Пети он пил, потому что было скучно. Или потому что было весело. Или потому что Макс позвал в клуб, а Эндрю уже заказал виски на всех. Это был невинный социальный алкоголь, как ему сказал врач, с которым он начал работать. Социальный алкоголь. Тупое словосочетание. Как будто алкоголь можно разделить на социальный и антисоциальный. Ну, выпил после тренировки. Ну, повеселился на вечеринке. Кто не пьет в семнадцать лет? Ему можно, особенно на правах феномена и первого фигуриста, исполнившего четверной аксель на соревнованиях. Никто не говорил ему, что это становится проблемой. Он сам не замечал, как две банки превратились в четыре, а четыре — в бутылку. Как вечеринки по пятницам превратились в вечеринки по средам, а потом и по понедельникам. Как он начал пить один, чтобы уснуть, выключить голову, перестать думать о том, что он пустой, что он никто, что вся его жизнь — бесконечная гонка за чем-то.       Потом появился Петя.       И все немного изменилось. Петя писал ему ночью, и Илья забывал о бутылке. Он лежал в темноте, смотрел на экран и чувствовал непривычное тепло не от алкоголя, а от простых и очень странных слов, которые Петя писал иногда с ошибками в английском, но с идеальной точностью в том, что касалось Ильи. Петя спрашивал, как он себя чувствует, и это было не дежурным вопросом, а искренним интересом.       Когда Петя был на связи, Илья пил меньше. Почти не пил. Зачем? У него было что-то лучше — голос в трубке, сообщения, от которых сердце билось быстрее, ощущение, что он кому-то нужен. Петя стал его алкоголем — тем, что притупляло боль, давало тепло, заставляло чувствовать себя живым. Он заменял бутылку. Он был лучше бутылки.       Но когда Петя исчезал — а он исчезал, потому что у него была своя жизнь, свои тренировки, свой Влад, своя чертова учеба, — Илья оставался один. И тогда бутылка возвращалась. Он пил не потому что хотел, а потому что не мог иначе. Тишина после сообщений Пети была громче любой музыки, пустота после звонков Пети была глубже любой ямы, и Илья заполнял ее единственным доступным способом.       Петя не знал. Или делал вид, что не знает. Иногда он спрашивал, конечно, пил ли Илья сегодня, но делал это очень робко и почти нежно. Илья либо отшучивался, либо отвечал коротко: «Нет». Иногда это было правдой. Иногда — нет. Он не хотел, чтобы Петя волновался, и не хотел, чтобы Петя читал ему нотации, а ещё не хотел, чтобы Петя ушел — как уходили все, кто подходил слишком близко и видел слишком много. Он думал, что скрывает это хорошо, но Петя все равно замечал. Петя всегда замечал.       После особенно тяжелых разговоров — когда Петя спрашивал — вернее, пытался спросить — что-то о том, кто они друг для друга, когда Илья уходил от ответа, когда между ними повисала та самая неловкая, напряженная тишина, — он пил, чтобы стереть из памяти интонацию его голоса. Он не видел лица Пети, но слышал, как оно меняется и надежда сменяется разочарованием, как тепло уступает место холоду. Он слышал это и не мог вынести. Поэтому пил.       А потом он пил после того, как писал Пете, отправлял ему те сообщения, которые вообще не должен был.       I think about you too.       Эти слова вырывались из него, как вода из прорванной трубы, — он не мог их остановить. Они были правдой, но правда была опасной, потому что она означала уязвимость, а уязвимость означала, что Петя может ранить в любой момент. Он может уйти, не выдержав все это, может передумать. И Илья, отправив сообщение, сидел и смотрел на экран, и ждал ответа, и сердце колотилось где-то в горле, и ладони потели, и он ненавидел себя за эту слабость, за эту зависимость, за то, что какой-то человек, которого он никогда не видел вживую, мог заставить его чувствовать все это. И когда Петя отвечал — тепло, нежно, с этой своей невозможной искренностью, — Илья пил. Потому что облегчение было таким же невыносимым, как и ожидание. Он не знал, что с ним делать. Не знал, как принять. Поэтому заливал алкоголем — чтобы не чувствовать ни того, ни другого.       Пил, когда между ними все было хорошо. Пил, когда между ними все было плохо. Пил, когда Петя исчезал на несколько дней и Илья сходил с ума от неизвестности. Пил, когда они говорили до рассвета и Илья чувствовал себя почти счастливым — и пугался этого счастья. Алкоголь был универсальным ответом на любой вопрос. Единственным способом справиться с чувствами, которые он не умел ни назвать, ни прожить. Петя давал ему эти чувства, и Петя же не мог помочь ему с ними справиться, потому что Илья не позволял ему это.       Илья не сразу заметил, что стал хуже.       Сначала это были мелочи — такие маленькие, что он мог списать их на усталость, недосып, перегрузки. Он не высыпался уже несколько месяцев (или лет? он не помнил), и это казалось нормальным. У всех спортсменов бывают тяжелые дни, когда тело не слушается, когда мышцы ватные, когда голова гудит и хочется не на лед, а обратно в кровать. Он говорил себе: «Я просто устал». Говорил это так часто, что сам начал верить.       Но в какой-то момент Илья глухо понял, что по утрам он вставал через силу, через «не могу», через отвращение к самому себе, которое становилось особенно острым по утрам, — и шел на кухню. Открывал холодильник, смотрел на еду, которую мама или отец заботливо оставили в последний раз (если она вообще была), и не мог ничего съесть. Желудок скручивало, к горлу подступала тошнота. Он пил воду — литр, два, — но сухость не проходила. Алкоголь обезвоживал, и тело требовало влаги, которую он не мог ему дать.       На тренировках он выкладывался не полностью. Не потому что не хотел — хотел, это было единственное, что он умел, но сил не было. Он выходил на лед, делал разминку, и уже через пятнадцать минут чувствовал, как мышцы наливаются свинцом. Прыжки, которые раньше давались легко, теперь требовали усилий. Он заходил на четверной тулуп и в воздухе понимал: не докрутил. Приземлялся жестко, с наскребанием, иногда падал. Вставал, отряхивался, пробовал снова — и снова ошибался. Он делал вид, что ничего не происходит, но внутри копилась злость на свое тело, которое отказывалось слушаться.       Отец смотрел на него с трибуны молча, и это молчание было хуже любого крика. Илья знал, что отец видит. Что он замечает каждую ошибку, каждое падение, каждую помарку. Он не говорил ничего, но его взгляд был красноречивее любых слов.       Хуже всего было на ОФП. Раньше Илья ненавидел общую физическую подготовку за монотонность. Теперь он ненавидел ее за то, что она показывала ему, как низко он пал. Он не мог сделать столько подходов, сколько делал раньше. Мышцы горели и отказывали на середине упражнения. Он задыхался — не от нагрузки, а от того, что легкие, казалось, уменьшились в размере. Сердце колотилось так, что темнело в глазах. Он делал вид, что просто взял паузу, — поправлял шнурки, пил воду, — но сам знал правду: он не мог. Алкоголь разрушал его тело, и тот ресурс, на котором он держался годами, иссякал.       Иногда по утрам он смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Лицо было одутловатым, под глазами залегли тени, которые не исчезали даже после выходных. Кожа стала бледной, почти серой. Он медленно разрушал себя. Знал, что выпитая бутылка — это минус один прыжок, минус один подход, минус один шанс, но знание не помогало. Он не мог остановиться. Алкоголь был единственным, что притупляло боль, которая приходила после разговоров с Петей или после того, как Петя исчезал.       Теперь, когда Петя был заблокирован и удален, Илья не пил. Не потому что тяга исчезла — она никуда не делась, она всегда была где-то на периферии, как старая травма, которая ноет к перемене погоды, а потому что алкоголь потерял смысл. Раньше он пил, чтобы заглушить чувства к Пете или чтобы заглушить их отсутствие, теперь чувств не было — ни к Пете, ни к кому-либо еще. Он больше не нуждался в том, чтобы выключать голову, — голова и так была выключена. Он больше не нуждался в том, чтобы притуплять боль, — боли не было.       Но где-то глубоко, под слоем этой анестезии, он знал: если когда-нибудь он разблокирует Петю, или позвонит ему, или просто увидит его имя на экране, — все вернется. Чувства, страх, потребность. Желание выпить — не для удовольствия, а чтобы перестать чувствовать. Петя был триггером. Петя был источником. Петя был тем, ради кого Илья пил, и тем, ради кого он пытался не пить. И теперь, без Пети, ему не нужно было ни то, ни другое.       Поэтому заблокировать Петю было, как ему казалось, лучшим вариантом.       Илья встал в пять без будильника. До него оставалось ещё около тридцати минут, но топтавшаяся по нему Миу-Миу жила по собственным внутренним часам, никак не связанным с людскими. Во рту сушило, но Илья сразу же утолил эту жажду водой, не задерживаясь в кровати.       Завтрак готовил механически, ориентируясь только на мышечную память, потому что ещё не проснулся до конца. Миу-Миу и Мисти уже вовсю грызли сухой корм из миски, крутясь у него под ногами. Ел без аппетита, но и без прежнего отвращения. Он понимал, что это нужно для того, чтобы провести эффективную тренировку.       На каток Илья приехал раньше всех, вообще-то, не специально, однако это было совсем не плохо. Удалось посидеть лишние двадцать минут в тишине, монотонно шнуруя коньки. Потом вышел на лед и сразу же поехал вокруг, разминаясь. Лезвия скользили привычно, оставляя после себя снежные полосы, и Илья следил за ними глазами, подобно коту, увидевшему болтающийся брелок.       Мышцы окончательно разогрелись и налились теплом, когда он ускорился на втором круге. Тело работало хорошо, и Илья ни о чем не думал. На четвертом он начал сложную дорожку шагов с резкими сменами ребер и твиззлами, просто чтобы проверить, может ли, ни на что не надеясь. И смог. Илья ощущал себя только-только смазанным механизмом, хоть и не понимал, для чего он этим занимался. После разминки перешел к прыжкам.       Прыгнул четверной лутц с небольшой шероховатостью на выезде и тут же почувствовал на себе пару внимательных глаз. Отец уже стоял за бортиком и пристально за ним наблюдал. Илья повернулся к нему и дежурно улыбнулся, чтобы задержаться подольше и попытаться понять по глазам, о чем тот думает. Лицо отца не выражало прежнего недовольства и разочарованного безразличия. Теперь он наконец-то снова оценивал. Илья прыгнул ещё раз и на этот раз идеально чисто.       К концу тренировки он перешел к тому, что делал для себя. На земле сальто практиковать вообще легко, на льду — труднее, другой разбег, другая точка отталкивания и приземление, но он учился через падения и подъемы на ноги. Сегодня все вышло особенно хорошо. Илья разогнался, не надеясь ни на что, оттолкнулся и перевернулся в воздухе, а следом мягко приземлился на лезвия. По инерции он проехал ещё несколько метров и остановился, тяжело дыша. Уголки губ непроизвольно поползли вверх, когда сердце колотило грудную клетку.       Сзади к нему подъехал Эндрю, и Илья рефлекторно дернулся от испуга, чуть не зарядив тому локтем по лицу.       — What the fuck are you doing, man? — отчеканил Илья.       — Calm down, please, — Эндрю поднял руки, показывая благие намерения.       Эндрю объехал его и остановился у бортика, опираясь на него. Илья обвел взглядом его взмокшие волосы и скатывающуюся по виску каплю пота. Ничего интересного, это же не Петя. Он подумал об этом и сразу же ущипнул себя.       — What's up? Chasing that quad axel again?       — Already did it, — Илья дернул плечами и поджал губы. Он не видел в этом ничего удивительного. — Twice.       — Of course you did. 'Cause you're not human. What else is new?       Илья так давно ни с кем не разговаривал по пустякам (кроме Пети), что ему показался этот диалог слишком подозрительным, и это заставило его прищуриться в раздумьях, но Эндрю, видимо, это совершенно не беспокоило. Тот безмятежно промакивал краем футболки лоб и облизывал губы.       — Been messing with the backflip. Эндрю уставился на него, оторвавшись от своих очень увлекательных дел.       — Wait. Backflip? On ice?       — Yeah. Landed it just now. Wanna see?       — Dude, what the fuck. — Эндрю покачал головой, и Илья расслышал в его голосе больше восхищения, чем возмущения. — You know ISU's been talking about lifting the ban, right? Like, actually. Word is they might greenlight it for next season. Something about making the sport more «entertaining» or whatever.       Илья потянулся к бутылке воды, стоящей на бортике.       — I heard.       — And you're already out here flipping like it's nothing. Man, if they actually allow it, you're gonna be the first one to bust it out in comp. That's some main character energy right there.       Илья хмыкнул, делая глоток воды.       — That's the point.       — Of course it is. — Эндрю усмехнулся. — 'Cause why let someone else have the glory when you can snatch it first, right? You're unbelievable.       — I just wanna be ready. If it happens, I'll do it. If not, it's for shows. Anyway, it's another tool.       — Another tool. — Эндрю покачал головой. — Most skaters are out here stressing about their triple axels, and you're collecting tools like it's a hardware store. You know people are gonna lose their minds if you pull a backflip at Olympics, right? Like, actual chaos. Commentators will have a stroke. Twitter will explode.       — Good.       — Of course you'd say that. — Эндрю оттолкнулся от бортика, собираясь снова кататься. — Alright, go ahead, be iconic or whatever. I'm gonna go practice my mortal, non-historic elements like a peasant.       — Have fun.       Эндрю уехал, качая головой, а Илья остался у бортика, допивая воду. Разговор не вызвал у него никаких особенных эмоций, хотя на периферии мелькнуло холодное удовлетворение. Конгресс Международного союза конькобежцев действительно планировался в июне, и шанс, что запрет на сальто отменят, был высок. Илья не преследовал великих целей, как Адам Сяо Хим Фа, но ему хотелось просто показать себя. Если повезет — нужно будет вставить в новую произвольную, если нет — оставить для шоу. Резонанс будет все равно. С каждым днем Илья становился все больше и больше уверенным в своем сальто, и он знал, что если будет продолжать в том же духе, то на ближайшем выступлении это станет не просто элементом, а на самом деле очередным доказательством того, что он — лучший. Еще один повод для всех смотреть на него и думать, что он может то, чего не могут другие: совмещать четверной аксель и сальто.       После тренировки Илья сидел в раздевалке и расшнуровал коньки. Мышцы приятно гудели знакомой усталостью после хорошо выполненной работы. Илья не выжимал из себя последние соки и не двигался через невыносимую боль, а просто делал то, что должен был, и тело резонировало. Он заметил, что в последнее время это стало происходить чаще: он делал что-то, что от него требовалось, и это получалось. Не идеально, но достаточно, чтобы отец перестал смотреть на него с тем выражением, которое Илья ненавидел больше всего: смесью разочарования и терпеливого ожидания. Это выражение преследовало его с детства — на тренировках, на соревнованиях, дома за ужином. Иногда ему казалось, что отец смотрит так даже во сне.       Не идеально, конечно. До идеала было далеко. Илья просто не знал, зачем ему идти к нему.       Он стянул коньки и протер лезвия, а потом нацепил чехлы и убрал. Илья делал все медленно, потому что мышцы слушались с легкой задержкой, как будто тоже привыкали к новому режиму. Он осторожно провел безымянным пальцем по торчащему лезвию. Коньки были его единственным незаменимым инструментом для достижения всего. Его единственным якорем.       В раздевалке было пусто. Тишина стояла такая, что он слышал, как где-то в углу монотонно капает вода из неплотно закрытого крана. Эндрю ушел еще до конца его тренировки, хлопнув на прощание дверью и бросив что-то про «увидимся завтра», Макс ушел с ним. Остальные фигуристы появлялись позже — их тренировка начиналась через час. Илья специально старался выстраивать график так, чтобы приходить первым и уходить до того, как каток заполнится большим количеством людей.       Илья стянул тренировочную футболку и надел чистую, шмыгнув носом. Краем глаза заметил свое отражение в маленьком зеркале, висевшем на внутренней стороне дверцы шкафчика, и на секунду замер. Лицо стало резче, скулы острее, под глазами все еще лежали тени, но они были уже не такими глубокими, как несколько месяцев назад. Илья не замечал этого. Кожа перестала быть серой, глаза — красными. Он выглядел... не здоровым, нет, до статуса «здоров» ещё далеко, но хотя бы функционирующим, как машина, которую починили после аварии: кузов выправили, двигатель перебрали, но внутри что-то все равно работает не так, как раньше.       Он отвернулся и натянул футболку. Нечего разглядывать. Есть работа, которую нужно делать. Есть цели, которых нужно достигать. Все остальное не нужно.       Илья уже застегивал сумку, когда дверь приоткрылась и в проеме показался отец. Илья поднял голову и напряг плечи, заметив его бегающий взгляд не от неуверенности, а наоборот. От полной готовности ко всему, что может произойти. Тот окинул взглядом его снизу вверх, проанализировал лицо, позу, как всегда ничего не спрашивая. Конечно, он же и без вопросов знал, как себя чувствует сын и о чем думает.       — Закончил? — спросил отец. Его голос был ровным, без единого намека на эмоциональную отдачу или нежность.       — Да.       — Зайди к нам в кабинет. Надо поговорить.       Илья кивнул, закинул сумку на плечо и пошел следом. «К нам» — значит, мама тоже там. Это было необычно. Он видел ее реже. Обычно отец разбирал тренировки один, говорил все сухо и по делу: что получилось, что нет, над чем работать завтра. Мама же почти всегда подключалась только когда речь шла о чем-то стратегическом — программы, соревнования, планы на сезон или здоровье. Если они оба ждали его в кабинете, значит, разговор будет серьезным. Может быть, о постановке новых программ, может быть, о его посещении врача, может быть, о чем-то еще, о чем Илья не хотел думать, потому что думать о некоторых вещах было все еще больно.       Он шел по коридору, и шаги отдавались эхом от кафельных стен. Лампы дневного света жужжали под потолком. Илья смотрел под ноги, считая шаги машинально — раз, два, три, четыре — привычка, оставшаяся с тех времен, когда он пытался занять голову чем угодно, лишь бы не думать о Пете. Сейчас думать было можно. Мысли были спокойными, и Илья иногда себя сравнивал с поверхностью замерзшего озера. Никаких бурь и прорывов, не было, но где-то глубоко, под этим льдом, он знал: одно неверное движение — и все треснет.       Илья вошел в кабинет и тут же почувствовал себя в разы дискомфортнее, чем в раздевалке. Стены будто создавали неосязаемое давление на органы. Душно. Илья поднял взгляд на доску с заметками, висевшую слева от двери, а потом на календарь рядом.       Расписание ISU на ближайшие два сезона, распечатанное на принтере и приколотые кнопками. Илья скучающе обвел глазами даты и слова, и вдруг остановился. Красным маркером были резко обведены какие-то даты и им же что-то подписано. Он ничего не понял. Отцовский почерк не поддавался расшифровке. Сообразил, что все это яркое недоразумение происходит на многообещающей странице:

2025-2026 Olympic

      Мама сидела на стуле у окна, сложив руки на коленях. Она не листала телефон, не смотрела на пейзажи. Когда Илья вошел, она подняла голову и окинула его тем же сканирующим взглядом, что и отец, словно проверяла, насколько он соответствует какому-то внутреннему стандарту, который она для него установила. Илья подошел к ней и коротко обнял одной рукой.       — Садись, — сказал отец, закрывая дверь.       Илья сел на свободный стул, оказавшийся ужасно жестким и будто даже ортопедическим, ибо держать спину не прямо, находясь на нем, было невозможно больно. Все стулья в этом кабинете — неудобные. Может быть, специально, чтобы никто не расслаблялся. Отец встал у доски, а мама осталась у окна, Илья оказался между ними и съезжился, ощущая себя на перекрестке двух линий огня.       — Через два года Олимпиада, — сказал отец, не оборачиваясь. Он смотрел на календарь, постукивая пальцем по красной отметке. Палец двигался ритмично, как метроном. Напрягало. — Ты это знаешь.       Илья поднял голову, невольно вспоминая о том, как в две тысячи двадцать втором федерация выбрала другого, потому что Илья был недостаточно стабилен, недостаточно опытен, недостаточно хорош. Конечно. Он же тогда только вышел из юниоров, и никто не мог доверить такую тяжелую миссию только вылупившемуся птенцу. Котенку с закрытыми глазами.       — В следующем году домашний чемпионат мира в Бостоне. Он станет для тебя проверкой, способен ли ты выдержать на своих плечах статус абсолютной звезды фигурного катания, и, помимо этого, ты должен обеспечить стране максимальное количество квот на Олимпиаду, то есть три. На меньшее, чем золото, я не рассчитываю. Сейчас ты стремительно идешь на поправку, после того, как… свернул на кривую дорожку, — говорил отец.       Илья вздрогнул, услышав последнее предложение, и испуганно обернулся к матери. Та даже не смотрела на него, исходя из чего он сообразил, что она обо всем знает.       — Ну я кому, блять, говорю? — окликнул отец.       Илья вернул взгляд на доску.       — Затянулись мы в этом году как-то, — отец посмотрел на свои наручные часы. — Конец весны, а программы даже не в черновом варианте. На этой неделе начинаешь с ними работать, пойдут как раз на Чемпионат мира, так что постарайся над контентом. Уровень растет, соперники не лежат на диванах своих. В новом сезоне ты должен выдать большее.       Илья слушал. Он слышал цифры, даты, прогнозы, и чувствовал, как внутри что-то медленно, очень медленно начинает отзываться. Он не ощущал ни радости, ни волнения, только то, что стены начали давить ещё сильнее, и воздух постепенно заканчивался, заставляя Илью дышать коротко. Боже, блять, как же жарко. Окно открыть, может? Открыто и без того.       В раннем детстве Илья впервые встал на коньки и понял: от него ждут. В шесть, когда начал прыгать двойные, услышал первое «ты можешь лучше». В девять, когда отец впервые сказал:       «Ты можешь быть лучшим»       «Можешь» в его устах всегда звучало как «должен».       Теперь Илья не различал, кому именно и что он должен. Маме, себе, отцу — неважно. Просто обязан.       Мама заговорила тихо, ее голос мягче отцовского, но в нем тоже не было тепла. Была холодная констатация факта и больше ничего.       — Мы говорили с федерацией, — начала она. — Они рассчитывают на тебя как на лидера. Ты — лицо американского мужского одиночного. Ты это понимаешь?       Илья посмотрел ей в глаза и свел брови, чувствуя на своей спине взгляд отца.       — Понимаю, — сказал он.       — Если ты выиграешь Бостон, — отец подошел и посмотрел на него в упор. Илья знал этот взгляд: почти математический расчет. Отец всегда рассчитывал. Он просчитывал траектории, баллы, риски так же, как просчитывал жизнь собственного сына. — А ты выиграешь. Ты станешь двукратным чемпионом мира. Дважды подряд. Такого у американцев не было с Дика Баттона. Сечешь?       Илья распахнул глаза шире, закусывая губу. Отец сделал паузу не для драматического эффекта, а как будто давая Илье время осознать вес этих слов. Илья осознавал так, что слышал в ушах собственное сердцебиение. Он знал историю фигурного катания, конечно, а кто нет? Отец заставил его выучить ее еще в детстве. Дик Баттон. Человек, который первым прыгнул двойной аксель, первым сделал тройной прыжок на соревнованиях, выиграл две Олимпиады подряд и пять чемпионатов мира. Легенда в самом буквальном смысле слова.       Илья не был легендой в сравнении с ним. Его любили так называть средства массовой информации, но какой толк от этих слов, если был кто-то лучше него? Илья сделал то, что казалось раньше невозможным, — прыгнул аксель в четыре с половиной оборота, и это был первый шаг к становлению кем-то большим и заслуживающим ношения на руках.       — А если после этого возьмешь Олимпиаду, — продолжил отец, и его голос стал еще жестче, — это будет тройная корона. Тройная, блять! Мир, мир, Олимпиада. Тройная корона, Илья. Ты будешь в одном ряду с величайшими. Ты снова войдешь в историю.       Все слова казались оглушительными и доводили до звона в ушах. Снова войти в историю. Не просто войти — закрепиться в ней, выбить свое имя на скрижалях так глубоко, чтобы никто и никогда не смог стереть. Илья почувствовал, как в груди что-то вспыхнуло болезненно, словно кто-то провел лезвием по коже. Он не понял, что это. Не смог бы назвать, даже если бы его спросили и пришлось бы сильно постараться. Он вообще редко понимал, что чувствует — чувства были для него чем-то чужим, незнакомым, как язык, которого он никогда не учил. Петя старался это исправить, но Илья ему не позволил.       Но тело понимало все.       Тело всегда понимало раньше разума.       Сердце забилось чаще, норовя пробить ребра и заявить о себе, ладони почти в миг стали влажными, и он вытер их о штаны. Незаметно, как ему казалось, но мама, конечно, заметила. Дыхание сбилось окончательно — он попытался вдохнуть глубже и не смог, как будто воздух стал слишком густым и тяжелым для его легких. В висках стучало в такт сердцу и отцовским словам, в такт чему-то удушающему, что поднималось из самой глубины.       Голод.       Сначала Илья подумал, что это страх не оправдать, не дотянуть, сорваться, как он срывался раньше, но страх ощущался иначе — страх был холодным, липким, он сковывал движения, мешал дышать. А это было горячим, хотя дыханию тоже препятствовало. Это жгло изнутри, разгоняло кровь, требовало движения.       Он попытался понять, что с ним происходит — и не смог. Он не умел раскладывать чувства по полочкам, не умел называть их словами. Его не научили. В детстве его учили прыгать, а не чувствовать. Ему говорили: «будь сильным». И он стал сильным. Он стал лучшим. Он научился превращать эмоции в прыжки — страх в адреналин, злость в скорость, боль в высоту, но так и не научился понимать, что именно он чувствует. Он знал только, что ему жарко, что сердце колотится, что хочется встать и начать делать что-то — прямо сейчас.       Это «что-то» было больше, чем он сам. Больше, чем Олимпиада, чем тройная корона. Это было... он не знал, как назвать. Потребность. Необходимость. Долг перед кем-то еще, может, перед тем самим собой, смотрящим Пекин по телевизору и сжимая кулаки до крови.       Перед Петей.       Имя всплыло в голове противно, хотя Илья запретил себе думать о Пете, но сейчас, в этом жарком, душном кабинете, образ прорвался сквозь все запреты.       Илья сжал челюсти так, что зубы заскрипели и заболели. Он не хотел думать о Пете. Не сейчас. Не здесь. Но мысль уже зацепилась, уже пустила корни, уже начала разворачиваться в голове.       Возможно, Илья хотел бы, чтобы Петя увидел его.       Он не произнес это вслух, даже в голове это прозвучало тихо, почти робко, как будто сама мысль боялась быть озвученной. Илья хотел, чтобы Петя понял. Хотел, чтобы Петя знал: он был прав, когда верил в Илью. Он был прав, когда любил его. Илья не был ошибкой. Не был никем.       В кабинете повисла тишина. Такая густая, что Илья слышал, как тикают часы на стене. Он смотрел на отца, потом на мать. Они оба ждали его реакции.       Илья молчал. Он думал о том, сколько раз он был на грани, рассматривая свои трясущиеся руки. Сколько раз он срывался, пил, лежал на полу и хотел исчезнуть. Сколько раз он был никем в собственных глазах и в глазах других. «Я не знаю, кто ты», — сказал он Пете, и это была неправда. Петя не был никем. А вот он, Илья, — был.       И Илья был обязан стать легендой.       — Хорошо, — спокойно сказал он наконец, переняв интонацию отца. — Будем работать.       Отец смотрел на него еще несколько секунд пристально, пытаясь понять, можно ли верить этому «хорошо». Отец всегда проверял его — каждое слово, каждый жест, каждый поступок. Он не верил на слово. Он верил только результатам.       — Завтра выходной на моральную подготовку, а потом начинаем полный цикл, — сказал он наконец. — Олимпийская подготовка. Чемпионат мира — само собой. Поблажек больше никаких не будет.       — Понимаю.       — Это значит, что ты работаешь с утра до вечера. Лед, ОФП, хореография, питание, сон. Никаких вечеринок и отвлечений. Ты не подводишь нас. Ты не подводишь себя. Ты делаешь то, что должен. В конце межсезонья можешь себе отпуск запланировать на недельку.       Илья кивнул. Он знал этот режим. Он жил в нем всю свою жизнь, с небольшими перерывами на срывы и попытки самоубийства. Теперь он возвращался к нему сознательно и с полной уверенностью в том, к чему это должно привести.       — Посмотрим, — сказал отец и отвернулся к календарю, давая понять, что разговор окончен.       Мама встала со стула. Она подошла к Илье — не вплотную, но ближе, чем обычно, — и на секунду задержала на нем взгляд.       — Ты хорошо работал сегодня, продолжай в том же духе.       Это была не похвала, а объективная оценка его стараний. «Хорошо работал» — это не «я горжусь тобой» и не «ты молодец». Просто профессиональное признание того, что сегодняшняя тренировка прошла продуктивно. Илья понимал этот язык. Он вырос на нем. Он не знал другого.       — Я пойду, — сказал он.       Мама кивнула и направилась к двери. Отец остался стоять у доски, делая вид, что изучает расписание. Илья усек намек. Он подхватил сумку и собрался уходить.       Но когда Илья уже взялся за ручку двери, до него донесся шепот матери, явно обращенный к отцу, а не к нему:       — Он стал собраннее. Ты заметил?       Илья замер. Его пальцы застыли на холодном металле ручки. Он знал, что подслушивать нехорошо, но что-то держало его на месте. Может быть, желание услышать что-то еще или старая, детская потребность в одобрении, которую он так и не смог изжить, сколько ни пытался.       — Посмотрим, надолго ли, — ответил отец. — Он уже показывал, что может собраться. А потом срывался. Ты помнишь март? А октябрь? А тот раз, когда он пропал на три дня и мы не знали, жив ли он вообще? Я не готов пока верить.       — Он не пьет половину месяца, — сказала мама. В ее голосе появилась едва заметная нота надежды. — Врач говорит, динамика положительная.       — Это не гарантия. Ты сама знаешь. Алкоголизм не лечится за полгода. Это на всю жизнь. И он может сорваться в любой момент. Особенно когда давление возрастет. А оно возрастет — с подготовкой к Олимпиаде, с чемпионатом мира, с ожиданиями федерации. Я хочу верить. Но я не могу.       Тишина. Илья услышал, как мама вздохнула коротко, и у него защемило в груди снова, только теперь детской злостью. Да, у него есть проблема, но зачем это демонизировать так и предсказывать, что будет потом? Он старался! Он правда старался!       — Он сильный, — сказала мама наконец. — Он всегда был сильным. Даже когда срывался — он поднимался. Это чего-то стоит.       — Сила — это не просто подниматься после падений, — заявил отец. — Сила — это не падать вообще. А он падал. Много раз. Слишком много. Я не хочу снова проходить через это.       Илья закрыл глаза и прислонился лбом к двери.       — Я тоже не хочу, — тихо призналась мама. — Но мы должны дать ему шанс.       — Я даю ему шанс. Я всегда давал ему шанс. Но я больше не готов верить на слово. Пусть доказывает. Делом. Каждый день. Каждую тренировку. Каждый прыжок. И тогда посмотрим.       Илья выпрямился. Он открыл дверь и вышел в коридор, закрыл дверь за собой и встал у стены, прижавшись к ней спиной.       Он слышал эти слова всю свою жизнь. В разных формулировках, с разными интонациями, но смысл был всегда один: доверие нужно заслужить. Любовь нужно заслужить. Право на существование нужно заслужить. Все нужно заслужить. Он не был нужен просто так, безусловно — он был нужен, только если был лучшим. Если ошибался — терял это право. Если падал — должен был подняться и доказать, что достоин второго шанса. И третьего. И четвертого. И так до бесконечности.       Он думал о том, что отец прав. Не в том смысле, что Илья — ничтожество, хотя, может быть… В том смысле, что доверие действительно нужно восстанавливать. Он подвел их слишком много раз. Срывал тренировки, пропадал на несколько дней, пил, врал, делал вид, что все в порядке, когда все катилось в пропасть. Он давал обещания и нарушал их. Он говорил «я справлюсь» и не справлялся. Он говорил «я больше не буду» — и срывался снова.       Отец видел это — видел и молчал. А потом поставил ультиматум: либо ты заканчиваешь с этим, либо ты свободен. Илья выбрал первое — не потому что хотел жить, а потому что не хотел терять карьеру. Карьера была единственным, что делало его кем-то. Единственным, что давало ему право существовать.       Он стоял в коридоре и смотрел в серую стену напротив.       «Посмотрим, надолго ли».       Он покажет им. Покажет, что он может. Что он не просто вышел из пике — он взлетит. Он выиграет Бостон, он привезет три квоты, он станет двукратным чемпионом мира. А потом возьмет Олимпиаду, чтобы доказать самому себе, что он не никто. Что он чего-то стоит. Что он не просто ошибка природы, не просто сломанная игрушка, которую пора выбросить. Он — Илья Малинин, и он лучший. Он должен быть лучшим, потому что иначе он никто. Иначе его не за что любить.       Илья отлепился от стены, поправил сумку на плече и пошел к выходу. В голове крутились обрывки мыслей — об Олимпиаде, о сальто, об отце, о словах, которые он слышал всю жизнь и которые продолжали звучать в его голове, даже когда он оставался один.        Он обязательно подумает об этом завтра ещё раз, когда будет менее уставшим.