Целую вечность целую

      Влад думал о Пете ночью, и ему самому становилось оттого тошно, ведь ночью думают про девчонок, а не про лучших друзей.       Ночь не наступила, она вползла в комнату медленно, как вода в протекающую лодку: сначала незаметно, а потом уже было поздно, и этого Влад и боялся. Столкновения со своими мыслями. Он лежал в кровати и смотрел в потолок, который становился все темнее и темнее, пока не исчез совсем. Несмотря на страх, он не включал свет — не хотелось.       Он выключил телефон час назад, но все еще чувствовал его вес в ладони — фантомное ощущение, как будто он держал что-то, что уже исчезло. Он не писал никому, не проверял соцсети. Ему и некому писать. Алине не хотелось. Влад привык ежедневно общаться только с Петей, поэтому лежал и смотрел в потолок, слушал, как монотонно тикают часы на кухне, отсчитывая секунды.       Влад везде находил самые глупые знаки, метафоры и символы, от которых хотелось истерически засмеяться.       Тело не находило покоя. Он перевернулся на бок — неудобно. На спину — слишком жестко. На живот — подушка давила на лицо, и он задыхался. Может, оно и к лучшему. Влад сбросил одеяло, потом натянул обратно, потом снова сбросил. Кожа горела, хотя в комнате было прохладно. Он чувствовал каждую складку простыни, каждую нитку в подушке, каждую ворсинку одеяла. Все было слишком. Слишком грубо, слишком тесно, слишком… блять. В пизду.       Мышцы были напряжены постоянно. Он не замечал этого днем, но сейчас, в тишине, напряжение стало невыносимым. Плечи были подняты, как будто он ждал удара. Челюсти сжаты так, что зубы начинали ныть. Он попытался расслабиться — разжал челюсть, опустил плечи, глубоко вдохнул. На несколько секунд стало легче, а потом он снова поймал себя на том, что сжимается в комок.       Он думал о Коле. О том, как легко Коля все это сказал с нейтральной усмешкой, просто как человек, который никогда не задумывался, что его слова могут кого-то ранить. И Влад взорвался совсем неосознанно (если взрыв вообще может быть осознанным). Слова вылетели сами — он даже не понял, как это произошло. Просто открыл рот — и они уже были на кончике языка, резали нёбо, если не высвободить. А Коля замолчал в ответ: посмотрел на него с удивлением — не с обидой, а именно с удивлением, как будто впервые увидел Влада такого злого, хотя Влад часто срывался — он вообще человеком импульсивным был. Потом ушел. И Влад остался один в пустой раздевалке, сжимая в руке футболку, которую так и не положил в сумку, дрожа изнутри. Он не понимал, что это. Не понимал, почему это произошло. Он только знал, что не мог слушать, как кто-то говорит о Пете. Не мог. Как будто каждое слово царапало ему кожу изнутри до крови.       Влад защитил его. Влад, который отвернулся от него, который сказал ему «я думал, ты нормальный» и ушел, Влад орал на Колю за то, что он плохо говорил о Пете. Как это вообще работает? Как Влад мог делать и то, и другое одновременно? Как Влад мог презирать его и защищать в один и тот же момент?       Он не находил ответа. Ответа не было нигде. Даже на потолке.       Влад защитил его. Но он не знает. Он никогда не узнает. А если бы узнал — что бы это изменило? Влад все еще не мог подойти к нему. Влад все еще не мог смотреть ему в глаза. Влад все еще... что? Чувствовал отвращение? Или нет? Влад уже не понимал.       Влад сел на кровати. Ноги свесились на пол, и холодный паркет обжег ступни. Это было хорошо. Это было что-то, что он мог чувствовать, — что-то простое, понятное, реальное, осязаемое, и дать этому название. Он сидел так минуту, две, пять, глядя в темноту, и пытался разобраться в себе. Внутри был всепоглощающий хаос. Вина, злость, страх, тоска, отвращение — все смешалось в один ядовитый коктейль, и он не мог разделить его на составляющие.       Что я чувствую к Пете?       Он попытался ответить себе честно, несмотря на возникшее отвращение к слову «чувствую». Раньше — до того вечера — все было просто. Петя был его братом. Его другом. Его человеком. Влад любил его, хоть и не хотел сейчас это произносить даже мысленно. Он доверял ему, восхищался им, хотел быть на него похожим. Петя был тем, на кого Влад равнялся, — спокойный, умный, правильный. Петя был ориентиром. Петя был светом.       А потом Влад услышал тот разговор, и свет погас. Потому что оказалось, что Петя — гей. Что он влюблен в мужика. Что он плачет из-за мужика. И Влад не смог это принять. Не смог совместить в голове «Петю, который молится перед иконами» и «Петю, который целует мужика». Это было как... как если бы он узнал, что земля на самом деле плоская. Весь его мир перевернулся.       Чисто гипотетически, Петя мог быть и не геем. Есть же и те, кто на два фронта работает. И тут пососут, и тут полижут, как слышал Влад в детстве.       Но почему? Почему это так важно? Почему я не могу просто... принять?       Петя оказался другим. И Влад не знал, что с этим делать. Вся его картина мира, все его убеждения, все, на чем он вырос, — столкнулись с реальностью, в которой его лучший друг был «неправильным». И Влад выбрал убеждения на эмоциях, потому что так было легче, а пересмотреть убеждения значило признать, что он всю жизнь ошибался. А это страшно. Это очень, очень страшно.       Влад ненавидел себя за все сразу.       Влад боялся не его — себя.       Он встал и пошел на кухню. Босые ноги шлепали по паркету, и этот звук казался оглушительным в тишине. Он открыл холодильник, хотя есть не хотел. Закрыл. Подошел к раковине и включил воду, подставляя рот под струю с металлическим привкусом. Она была холодной, но не помогла от сухости. Влад стоял у окна и смотрел на пустой, освещенный редкими фонарями двор. Где-то там, в другом районе, в своей квартире, Петя, наверное, тоже не спал. Тоже смотрел в потолок. Тоже думал.       О чем ты думаешь, Петь? Ты думаешь, что я тебя ненавижу? Ты думаешь, что ты один?       Да. Влад оставил его одного.       Он вытер мокрую руку об штаны и вернулся в комнату. Лег обратно в кровать, уставился в потолок. Сна все не было. Он снова и снова прокручивал в голове разговор с Колей — и тот, другой разговор, который случился раньше. Петя в раздевалке. Его заплаканное лицо. Его дрожащий голос: «Я не выбирал. Оно само». И безжалостные слова Ильи в трубке, которые ему случайно довелось услышать.       Илья его добил. А Влад... Влад добил второй раз. Влад видел, что он на дне, и вместо того чтобы протянуть руку — ударил самым больным, что у него было. «Я думал, ты нормальный». Как будто он — ненормальный. Как будто он — ошибка. Как будто он не имеет права существовать.       Влад почувствовал, как к горлу подступает ком. Сглотнул трудно и болезненно, но какой-то металлический шарик из проводки в глотке не уходил. Он давил изнутри, мешал дышать, и Влад вдруг понял, что это — стыд чистый, концентрированный и невыносимый. Он стыдился себя. Труса, который не смог быть рядом. Моралиста, который осудил друга за то, чего не понимал. Лицемера, который защищал Петю перед чужими людьми, но не мог защитить его перед самим собой.       Влад знал, что он мудак, и не знал, что с этим делать.       Он закрыл глаза и перед внутренним взором снова всплыло лицо Пети. Не то, заплаканное, из раздевалки, а сегодняшнее, на тренировке. Петя стоял у бортика и смотрел на лед, и свет падал на его лицо. Он был бледным, осунувшимся, с темными кругами, но Влад вдруг заметил то, чего не замечал раньше: у Пети были длинные ресницы. Они отбрасывали тени на щеки, и от этого его глаза казались еще глубже, еще темнее, а еще у него была тонкая шея, и когда он поворачивал голову, на ней выступали изящные жилы. И руки — с выступающими венами и аккуратными ногтями. И плечи — широкие, но не грубые. И спина — прямая, с ровной линией позвоночника и красивыми мышцами.       Влад поймал себя на том, что разглядывает Петю. Не как друга, не как брата — а как... он не знал, как. Как человека. Как объект. Просто смотрел и не мог отвести взгляд. Влад знал, что Петя… красивый, хоть и не мог сейчас это произнести вслух так, как раньше.       Я хочу, чтобы он вернулся. Я хочу, чтобы он снова был рядом. Я хочу слышать его голос, видеть его улыбку, чувствовать его плечо рядом. Я хочу, чтобы он снова клал апельсины на мою сумку и слушал мои дурацкие истории. Я хочу, чтобы все было как раньше. Но я не знаю, возможно ли это. Не знаю, смогу ли я. Не знаю, захочет ли он.       Под утро, когда небо за окном начало сереть, а птицы завели свои первые, робкие трели, Влад наконец провалился в тяжелый сон без сновидений. Он спал всего пару часов, а когда будильник зазвонил в семь, проснулся с ощущением, что не спал вовсе. Голова была тяжелой, как после попойки. Глаза щипало. Во рту было сухо и мерзко. Он с трудом сел на кровати, спустил ноги на пол и замер, глядя в стену.       Сегодня он снова его увидит и снова не сможет ничего сказать.       Влад встал и пошел в ванную. Включил холодную воду, умылся — не помогло. Посмотрел в зеркало.       Я должен что-то сделать. Я не знаю что. Но я больше не могу так.       Он выключил воду, вытер лицо полотенцем и пошел собираться на тренировку. Впереди был еще один день. Еще одна встреча с Петей. Еще одна ночь без сна. И Влад не знал, сколько еще он выдержит.

***

      В третьем часу ночи Влад вышел на балкон босиком, в одной футболке, хотя на улице было что-то около пяти градусов. Холод кусал кожу, пробираясь под тканью вдоль позвоночника. Хорошо. Может, хоть это в чувства привести сможет. Он плюхнулся на бетонный пол, привалился спиной к стене и достал сигарету из пачки трясущейся рукой. Покрутил в пальцах, сжал фильтр зубами, чиркнул зажигалкой. Маленький язычок пламени осветил его лицо на секунду, и в стекле балконной двери мелькнуло отражение. Влад не узнал себя и не захотел узнавать. Он поднёс пламя к кончику сигареты и затянулся.       Дым был горьким и горячим. Он обжёг горло, проник в лёгкие, и Влад задержал его там на пару секунд, а потом выдохнул, и дым растворился в холодном воздухе, поднялся вверх, к тёмному небу, где не было ни звёзд, ни луны, только глухая питерская облачность. Тот рассеялся и исчез, как будто ничего и не было.       Как будто ничего и не было.       Если бы можно было так сделать с последними неделями. Щелкнуть зажигалкой — и нет ее. Ни вечера того нет, ни разговора, ни слов, вылетевших из его рта. А когда это все вообще началось? Точно ли недавно? Влад с трудом вспоминал прошедшие месяцы и пытался вспомнить, когда Петя стал… таким. Отстраненным, подавленным, депрессивным, серым. Печальным. Он замечал это, но не мог сообразить, что к чему, потому что Петя молчал. А потом произошло то, что произошло.       И что теперь?       Он затянулся снова. Зажигалка всё ещё была в руке. Влад крутил её, щёлкал, смотрел на то, как пламя появляется и исчезает, и думал о том, как легко было бы отмотать время назад. Не в глобальном смысле — он не мечтал о волшебной палочке или машине времени, — а в том простом, механическом смысле, в каком старые фильмы отматывали на видеокассетах. Назад-назад-назад, серые полосы на экране, смазанные кадры, и вот ты уже в прошлом, за минуту до того, как всё случилось.       Влад закашлялся, вдруг вспоминая про открытую дверь на балкон. Он встал и закрыл ее, боясь разбудить мать, потому что тогда придется объяснять, что происходит, а Влад не хотел разговаривать ни с кем, кроме одного человека. Такая уж злая ирония: тот, с кем бы он мог это обсудить, и был причиной отвратительного состояния.       Он прокручивал в голове одни и те же мысли из раза в раз и, наверное, докопаться до грязной истины получилось: Петя боялся ему рассказать, а Влад оправдал его страх. Он виноват.       Влад со смешком уронил голову на руки и замер так. Сигарета тлела между пальцев, тонкая струйка дыма поднималась вверх. Огонек подбирался к коже все ближе.       Какой же он слабый. Не физически — физически он был сильным, тренированным, выносливым. Он мог часами работать на льду, мог терпеть боль в мышцах, мог заставлять тело делать то, что оно не хотело. Но когда нужно было просто остаться человеком — он сломался в одну секунду.       Он докурил первую сигарету до фильтра, обжёг пальцы и выругался шёпотом. Затушил окурок о бетонный парапет, бросил его в пустую консервную банку, которую мать приспособила под пепельницу. Достал вторую. Зажигалка щёлкнула снова, и в этот момент Влад подумал о том, что курение — это ведь тоже форма бегства. Он не решал проблему, он просто занимал руки и лёгкие чем-то, что давало иллюзию действия. Иллюзию того, что он что-то делает. Хотя на самом деле он просто сидел на полу в три часа ночи и травил свой организм никотином, потому что не мог найти в себе смелости подойти к лучшему другу и сказать три простых слова.       Прости, я долбоеб.       Или четыре.       Прости, я был неправ.       Или, может, шесть.       Я не понимаю, но я пытаюсь.       Любая из этих фраз была лучше того, что он сказал в раздевалке, но ни одна из них не была произнесена. Они все остались здесь, на балконе, вместе с ним и его сигаретами, они крутились у него в голове, как пластинка с заевшей дорожкой, и он знал, что они никуда не уйдут, пока он не превратит их в звук, в слова, обращённые к адресату.       Вторая сигарета ушла медленнее. Он курил её размеренно, глядя в темноту и думая о том, как устроена человеческая психология. Почему признать другого — так трудно? Почему для этого нужно ломать себя? Кто вообще придумал, что одни люди лучше других? И почему эта идея так въелась в него, что он даже не замечал её до тех пор, пока она не заставила его предать самого близкого человека?       Влад снова пытался вспомнить свое детство.       Отец ругался словом «пидор», когда был недоволен кем-то из коллег. Не потому, что коллеги были геями — они не были, наверное, — а потому, что это слово было синонимом слабости в его лексиконе. «Слабаки — они все такие, — говорил отец за ужином, и мать кивала, не поднимая глаз от тарелки. — Мужик должен быть мужиком». Что это значило — «мужик должен быть мужиком»? Пить пиво, материться, зарабатывать деньги, бить жену? Или, может, не плакать? Или, может, не любить мужчин? Влад никогда не уточнял. Это была аксиома. Аксиомы не требуют уточнений.       Дедушка был ещё проще. «Раньше таких сажали», — говорил он, когда по телевизору показывали какой-нибудь репортаж про западные гей-парады. Влад, мелкий ещё, не понимал, о чём речь, но интонацию считывал безошибочно: это что-то стыдное, это что-то, о чём не говорят вслух. И он усваивал это молча, как губка впитывает воду.       Потом школа. Раздевалка на физкультуре. Шутки про «опущенных». Смех, если кто-то слишком долго смотрел на другого парня. Постоянный фон из пренебрежения ко всему, что не укладывалось в узкую колею «мужского поведения». Влад никогда не был заводилой в этих шутках, но он и не останавливал их. Он смеялся вместе со всеми, потому что быть частью стада безопасно. Безопасно и... нормально.       И вот теперь это слово, «нормально», вернулось к нему бумерангом и ударило в самое больное место. Нормально ли то, что он сделал? Нормально ли предавать друзей? Нормально ли отворачиваться от людей из-за того, кого они любят? Нормально ли судить других по меркам, которые ты сам никогда не подвергал сомнению?       Нет. Не нормально. Влад это знал. Но этого было недостаточно.       Знать и чувствовать — разные вещи. Он знал, что поступил плохо, но всё ещё не чувствовал, что Петя поступил нормально. Или нет, чувствовал, но какими-то урывками, вспышками, которые тут же гасли под натиском старых рефлексов. Умом он уже понимал: Петя не виноват, Петя такой же, как был, проблема во мне и моих скребущихся кошках в черепной коробке. Но где-то на уровне подкорки всё ещё жил тот самый мальчишка, который впитал уроки отца и деда, который смеялся над шутками в раздевалке, который хотел быть «как все» и боялся выделяться. Этот мальчишка сжимался внутри Влада, как перепуганный зверёк, и шипел: «Неправильно, неправильно, этого не должно быть». И взрослый Влад не знал, как его успокоить и нужно ли успокаивать или просто вырвать с корнем, как больной зуб.       Третья сигарета зажглась почти машинально. Пальцы уже плохо слушались — холод пробрался под футболку окончательно, заставил плечи поджаться к ушам, спину сгорбить. Влад сунул свободную руку в карман шорт и нащупал на связке ключей брелок — вязаную собаку. Он достал его и поднёс к лицу. В темноте было почти ничего не разобрать, только смутный контур и слабый блеск от уличного фонаря.       Петя подарил его много лет назад. Сказал: «Смотри, на тебя похож». Влад тогда буркнул что-то вроде «спасибо, очень смешно» и бросил значок в карман, даже не посмотрев толком. А теперь он сидел и разглядывал эту дурацкую безделушку с такой интенсивностью, как будто в ней был ключ ко всем ответам. Ответов, конечно, не было. Но был Петя. Петя, который купил ему эту собачку просто так, без повода, потому что увидел в ларьке, улыбнулся и решил, что Владу будет приятно.       Влад сжал брелок в кулаке до боли.       Как он мог всё это забыть за одну минуту? Как мерзкое слово «нормальный» перевесило годы дружбы? Где в его системе ценностей вообще находилась дружба, если она оказалась такой хрупкой, такой лёгкой, такой незначительной по сравнению с какими-то вбитыми в голову с детства предрассудками?       Ответ был там же, где и всё остальное: в страхе. Влад боялся. Он боялся, что если он примет Петю, то ему придётся принять и то, что его собственная картина мира была ошибочной. А это означало бы, что он — не тот, кем себя считал. Что его ценности, его убеждения, его «я» — всё это построено на зыбкой почве чужих мнений, а не на чём-то твёрдом и настоящем. Признать это означало бы потерять себя. Или, наоборот, найти — но для этого нужно было сначала отпустить то, за что он держался.       Влад выпустил дым через нос и уставился в темноту. Балкон напротив был тёмным — соседи спали, как и все нормальные люди в это время. Нормальные. Опять это слово. Оно преследовало его, как навязчивый мотив, и он не мог от него избавиться. Кто такие нормальные? Люди, которые не лезут не в своё дело? Люди, которые не мучаются бессонницей в три часа ночи? Люди, которые никогда не предавали друзей за то, что те любят «не тех»? Если так, то Влад был ненормальным по всем пунктам.       Он усмехнулся и затянулся снова. Дым показался ему особенно горьким, но он уже не обращал на это внимания — рецепторы притупились, всё притупилось. Только мысли оставались острыми, как осколки стекла, и каждая из них царапала где-то глубоко внутри.       Я хочу, чтобы он вернулся.       Эта мысль была самой простой, примитивной, почти детской, но она была самой честной: Влад не хотел разбираться в социальных конструктах, не хотел изучать природу гомофобии, не хотел рефлексировать о влиянии патриархального воспитания на своё мировоззрение. Он хотел только одного — чтобы Петя снова был рядом. Чтобы он улыбался. Чтобы слушал бесконечные Владовы истории и кивал в нужных местах. Чтобы они вместе шли с тренировки через парк, и Влад бы жаловался на усталость, а Петя бы говорил: «Терпи, казак, атаманом будешь». Чтобы всё было как раньше. Просто как раньше.       По сути, возвращаться должен Влад, ведь это он ушел.       Но «как раньше» не будет. Влад понимал это с той же ясностью, с какой понимал, что солнце встанет утром, даже если сейчас небо затянуто тучами. Даже если Петя простит его — а он, судя по всему, простит, потому что Петя вообще был патологически склонен к прощению, — даже если они снова заговорят, даже если напряжение постепенно спадёт и они вернутся к прежнему общению... между ними уже всегда будет эта трещина. Шрам. Едва заметный рубец на том месте, где Влад воткнул нож. И каждый раз, когда Влад будет видеть Петю, он будет вспоминать. И Петя тоже будет вспоминать. И ничего с этим не сделать.       От этой мысли стало так горько, что Влад на секунду зажмурился. Он хотел крикнуть, но не крикнул. Вместо этого сделал ещё одну затяжку и закашлялся особенно сильно, так что на глазах выступили слёзы. Хотя, может, это были не от кашля слёзы — он не был уверен.       Я бы хотел отмотать назад, — подумал он в сотый раз за эту ночь, и эта мысль была такой же бесполезной, как и предыдущие девяносто девять. Потому что время не отматывается, слова, однажды сказанные, нельзя забрать обратно, поступки имеют последствия, и эти последствия приходится расхлёбывать, даже если ты к ним не готов. Особенно если не готов.       Он затушил сигарету о бетонный парапет и как раз собирался зажечь следующую, когда что-то внизу привлекло его внимание.       Двор был пуст — это Влад знал наверняка, потому что последние полчаса он гипнотизировал именно этот вид. Качели, пустые лавочки, чахлые кусты, которые администрация района посадила прошлой осенью и которые до сих пор не решили, выживать им или нет. Панельная девятиэтажка напротив, тёмная громада на фоне тёмного неба. Фонарь, единственный на весь двор, давал тусклое жёлтое пятно света, в котором обычно ничего не происходило.       Но сейчас в этом пятне кто-то стоял.       Влад замер с сигаретой в одной руке и зажигалкой в другой. Сердце — он готов был поклясться, что услышал это, — сердце сделало один громкий удар и затихло, как будто тоже решило посмотреть, кто там внизу.       Фигура была мужской. Это он понял сразу — по ширине плеч, по росту, по тому, как человек держал руки в карманах куртки. Куртка была тёмная, кажется, синяя, с капюшоном, но лица было не разглядеть — фонарь светил за спиной, оставляя черты в тени. Человек стоял неподвижно, глядя куда-то... Куда? На качели? На подъезд Влада? Просто в пустоту?       Влад почувствовал, как внутри всё обрывается. Это было не узнавание — это было что-то другое, более древнее, почти животное. Реакция на знакомый силуэт, которую мозг выдал раньше, чем включились фильтры.       Петя?       Он сам не заметил, как встал и подался вперёд. Влад чуть не опрокинулся на перила. Пришлось схватиться за холодный металл, чтобы удержать равновесие. Сигарета выпала из пальцев и упала куда-то вниз, на землю.       Там, в жёлтом пятне фонаря, стоял кто-то, кто двигался как Петя. Держал плечи как Петя. Опускал голову как Петя, даже стоял, перенеся вес на одну ногу, ровно так, как это делал Петя, когда ждал чего-то или кого-то.       Но что Петя мог делать под его окнами в четвёртом часу утра? Это не имело смысла. Петя жил в другом районе. Петя не гулял по ночам — он вообще был домоседом. И уж точно Петя не стал бы стоять под окнами Влада после всего, что случилось.       Или стал бы? Влад сглотнул. Во рту было сухо, горло саднило от дыма. Он вглядывался в темноту с такой интенсивностью, что начали слезиться глаза. Фигура внизу пошевелилась, сделала шаг вперёд, и свет упал на лицо.       Это был не Петя. Конечно, это был не Петя. Какой-то парень, может, чуть старше, в тёмно-синей куртке, да, но это просто совпадение, у половины Питера такие куртки. Лицо — чужое, никак не связанное с Владом или его жизнью. Парень постоял ещё секунду, поправил капюшон и пошёл дальше так спокойно, как будто не было никакой драмы, как будто он не был только что центром чьей-то внутренней катастрофы.       Влад выдохнул. Он не заметил, что всё это время не дышал.       Фигура скрылась за углом дома, и двор снова опустел. Качели висели неподвижно. Кусты колыхались от ветра. В панельной девятиэтажке напротив зажглось одно-единственное окно — кто-то там тоже не спал.       Влад только что на секунду поверил, что это Петя, и его первая реакция была не отвращением и не страхом. Его первая реакция была...       Он попытался подобрать слово. Надежда? Облегчение? Радость? Ни одно из этих слов не подходило до конца. Это было что-то более простое и примитивное. Как будто внутри у него сидел какой-то сторожевой пёс, который узнал своего, и этот пёс в ту же секунду завилял хвостом. Свой. Там внизу свой. Позови его. Скорее.       Свой, а не чужой.       Не неправильный.       Не ненормальный.       Свой.       И от осознания этого у Влада перехватило дыхание. Потому что это было доказательством. Не логическим, не рациональным, но самым что ни на есть физическим, телесным доказательством того, что его подсознание уже приняло Петю, даже если сознание ещё сопротивлялось. Где-то глубоко внутри, под слоями предрассудков, под коркой гомофобного воспитания, под страхом и стыдом, Влад всё ещё любил Петю. Всё ещё считал его своим. Всё ещё был готов защищать — как тогда в раздевалке с Колей. Всё ещё хотел, чтобы он вернулся.       Он медленно опустился обратно на пол. Ноги дрожали, руки дрожали ещё сильнее, и он не знал, от холода это или от того, что только что случилось. Секундное ложное узнавание перетряхнуло его сильнее, чем часы размышлений. Одно дело — сидеть и рассуждать о том, что «я должен принять Петю». И совсем другое — почувствовать это всем телом в момент, когда мозг дал сбой и не успел включить защитные фильтры.       Вот, значит, как. Вот что на самом деле.       Он полез в пачку за новой сигаретой, но пачка была пуста. Семь штук — всё, что оставалось на вечер, — ушли одна за другой, пока он сидел здесь, пережёвывая свои мысли. Влад смял пачку и бросил её в консервную банку. Пусто. Внутри тоже было пусто.

***

      Тренировка будет просто отвратительной.       Влад понял это, едва выйдя на лёд. Ноги были ватными, голова — чугунной, координация — никакой, хотя обычно он не жаловался на координацию. Но сегодня всё шло наперекосяк. Тело не слушалось. Вероника Анатольевна орала что-то с бортика — Влад даже не разбирал слов, только раздражённую интонацию, и интонация эта ничего хорошего не предвещала.       Они работали над прыжками. Вероника Анатольевна гоняла их по кругу: разгон, заход, толчок, приземление. Снова и снова. Влад делал четверной риттбергер и срывал его раз за разом.       Первый — недокрут. Ушёл в лёд плечом.       Второй — перекрутил, приземлился на две ноги.       Третий — сорвал ещё на заходе, потому что в голове что-то щёлкнуло.       Влад стиснул зубы и пошёл на новый заход, но внутри уже всё кипело. Он снова разогнался, вошёл в дугу, оттолкнулся — и в прыжке понял, что опять недокручивает. Он попытался довернуть, но тело было уже не там, и он рухнул всей массой. Плечо встретило лёд первым, потом бок, потом бедро. Влад остался лежать, глядя в потолок.       — Вставай! — голос Вероники Анатольевны донёсся как сквозь вату. — Поднимайся, чего разлёгся!       Влад хотел подняться: упёрся ладонями в лёд, попытался оттолкнуться — и не смог. Не потому что боль была невыносимой, нет, просто сил не было. «Докурился», сказал бы Петя. Тело отказывалось слушаться. Мышцы дрожали, лёд холодил ладони, а внутри была такая пустота и усталость, какой он не чувствовал никогда в жизни. Это была никакая не физика, а просто неделя без нормального сна и бесконечного самокопания вместо еды.       Влад не слушал, что говорила Вероника Анатольевна. Он закрыл глаза. Лёд приятно холодил затылок. Может, полежать так ещё немного? Пять минуточек. Десять.       Вдруг издалека начал приближаться шорох коньков, и Влад узнал по скрежету лезвий, вонзающихся в лед, кто это.       Шаги затихли. Все затихло. Никто не кричал, никто не звал на помощь. Кто-то стоял над ним и ждал, а потом раздался тихий голос, ставший за это время (Влад не знал за сколько) почти незнакомым.       — Ну вставай.       Влад открыл глаза.       Петя стоял над ним. Свет от прожекторов падал сзади, и лицо его было в тени, но Влад разглядел всё: и тёмные круги под глазами, и заострившиеся скулы, и плотно сжатые губы. Петя был измученным не меньше самого Влада, но он стоял на ногах и протягивал руку, которую Влад не протянул тогда, в раздевалке.       Влад уставился на эту руку. В голове было пусто, ни одной связной мысли. Только где-то на задворках сознания мелькнуло: он же меня ненавидит. Я его предал. Он не должен. Он не обязан.       А Петя все ждал и ждал.       — Вставай, — повторил он. — Простудишься.       У Влада все в горле сжалось оттого, что Петя стоял над ним и беспокоился, не простудится ли он, после всего, что он ему наговорил.       Он протянул руку и схватился за ладонь Пети.       Хватка была крепкой как и всегда. Петя рванул его вверх, как мешок с песком. Влад пошатнулся, но устоял. Ноги дрожали, плечо ныло, но он встал прямо напротив Пети так близко, что видел: под глазами у Пети залегли тени, а сами глаза — красные, то ли от усталости, то ли от чего-то ещё.       Их руки всё ещё были сцеплены. Петя не отпускал. И Влад не отпускал.       Он хотел сказать «спасибо». Или «прости». Или ещё что-то. Но слова застряли в глотке. Он просто смотрел, и Петя смотрел тоже, а потом Петя осторожно отпустил его руку и сказал:       — Соберись. Ты можешь лучше.       Петя давал ему что-то, чего Влад не заслужил. Аванс. Кредит доверия. Возможность. Он развернулся и отъехал к противоположному бортику так медленно, будто все силы потратил на этот короткий диалог. Влад остался стоять и смотреть ему вслед. На прямую спину, на то, как Петя идеально плавно катится, несмотря ни на что.       И тут его накрыло.       Петя всё ещё был выше и лучше него.       Вот в чём была шутка. Влад лежал на льду, разбитый собственной виной, собственным страхом, собственной слабостью, а Петя, которого он отвратительно отверг, разбил, предал, подошёл и поднял его. Он всё равно подошёл. Он всё равно протянул руку.       Почему? Из жалости? Из христианского всепрощения? Из старой дружбы, которую не смог до конца убить даже такой удар?       Влад не знал. Но он знал другое: если закрыть глаза на то, что Петя любит мужиков, — на эту единственную, крошечную, ничтожную деталь, — то Петя оставался лучшим человеком из всех, кого Влад знал. Лучшим, чем он сам. Лучшим во всём. В великодушии. В силе духа. В умении прощать. В способности встать и прийти на помощь, даже когда тебя самого растоптали.       И Влад, который считал себя «нормальным», валялся на льду. А Петя, которого он назвал «ненормальным», стоял на ногах и протягивал ему руку.       Вот так. Вот так всё перевернулось.       Влад заставил себя оторвать взгляд от Петиной спины и поехал в другой угол катка.       Тренировка продолжилась. Влад больше не падал. Он теперь смотрел на Петю иначе. Раньше он равнялся на него, потому что Петя был спокойный, умный, правильный. Теперь он равнялся на него, потому что Петя оказался сильнее. Он, даже сломанный, даже раздавленный, мог подойти и помочь, а Влад не мог. Влад сбежал.

***

      Тренировка закончилась в семь, но Влад вышел из спорткомплекса только в начале восьмого.       Он специально задержался. Сначала долго стоял под душем: вода почти кипяток, била в затылок, стекала по позвоночнику, по лопаткам, по икрам. Он стоял и смотрел, как пар клубится под потолком, как капли скатываются по кафельной стене, оставляя мокрые дорожки. В этих дорожках не было никакого смысла, просто вода и гравитация, но Влад разглядывал их, как разглядывают карту незнакомой местности, — внимательно и без понимания. Можно было простоять так целую вечность, пока не кончится горячая вода, но вода всё не кончалась, а стоять вечно было нельзя.       Потом он сидел на скамейке в раздевалке и делал вид, что переписывается с кем-то в телефоне. На самом деле просто листал экран: погода, новости, спортивные каналы, и не читал ни строчки. Буквы расплывались перед глазами, складывались в бессмысленные цепочки, в случайные сочетания согласных и гласных. Телефон был тёплым в руке, почти горячим, и этот жар казался единственной живой вещью во всей раздевалке. Всё остальное было мёртвым: металлические шкафчики с облупившейся краской, деревянные скамейки, отполированные сотнями спин и задниц, чьи-то забытые носки в углу, скомканные и осиротевшие, лампы дневного света, которые гудели на одной ноте, как застрявшая пластинка.       Потом он шнуровал кроссовки. Шнурки были слишком длинными, или пальцы слишком непослушными — петля всё время соскальзывала, и он завязывал узел снова и снова. Завязывал, распускал, завязывал опять. Это было медитативное занятие. Шнурки скользили между пальцев и Влад думал: если завязать идеальный узел — такой, чтобы шнурки легли ровно, без перекосов, без торчащих петель, — то, может быть, всё остальное тоже встанет на свои места. Может быть, мир за пределами раздевалки тоже поддастся упорядочиванию, если подойти к нему с правильным усилием. Глупая мысль, детская, магическое мышление, но Влад всё равно завязал шнурки четыре раза, пока они не легли как надо. Пока петли не стали симметричными, а узел не расположился ровно по центру.       Когда он наконец вышел на крыльцо, то застегнул кофту до горла и поднял капюшон. В кармане звякнула мелочь, горсть монет, медяки и пятёрки, сдача с прошлых покупок, которую он ленился переложить в кошелёк. В другом кармане лежали ключи с брелоком.       Домой не хотелось. Дома его ждал диван с продавленными пружинами, которые впивались в спину в одних и тех же местах, а еще тишина, а в тишине, как известно, заводятся мысли. Мысли были как комары: чем тише вокруг, тем громче они звенят. Они кружили над головой, садились на самое больное и вонзали свои маленькие хоботки, и от них не было спасения.       Поэтому он не пошёл домой. Он пошёл в магазин.       Пол блестел влажным блеском — старый линолеум, вытертый тысячами ног до зеркальной гладкости; пахло хлебом и бытовой химией. Он пошёл по проходу медленно, занимая время, потому что так-то ему и не нужно было ничего покупать. Ноги ступали бесшумно, кроссовки гасили шаги. Мимо проплывали полки: консервы с горошком и кукурузой, банки с соленьями — огурцы, помидоры, лечо, стеклянные бутылки с маслом, пакеты с мукой, коробки с чаем, баночки с кофе. У каждой вещи было своё место, своя ячейка, своя цена. Всё разложено, расставлено, подписано. Порядок. Владу снова показалось, что он сходит с ума, ведь ему захотелось иметь такой же порядок внутри — чтобы каждая мысль лежала на своей полке, чтобы каждая эмоция была подписана и расфасована по пакетам с указанием срока годности, но внутри у него был не супермаркет, а блошиный рынок в час пик. Такие глупые мысли возникали.       Влад дошёл до фруктового отдела и остановился, глядя на апельсины. Они лежали горкой и подсветка делала их слишком яркими, почти неестественными, как будто кто-то взял и подкрутил насыщенность на максимум. Даже сквозь вездесущий запах кондиционеров для белья, хлебный дух, аромат кофе, который доносился из соседнего отдела, — сквозь всё это пробивался их химозный аромат. У Влада он всегда ассоциировался с Новым годом, с мандаринами в хрустальной вазе на столе, с подарками, завёрнутыми в блестящую бумагу, с гирляндами, которые мигали разноцветными огнями, а ещё с Петей.       Влад выбрал четыре самые большие штуки и сложил их в маленький целлофановый пакет, завязал свободным узлом. На кассе была небольшая очередь — человека два-три, — но она двигалась быстро. Знакомая кассирша с нарощенными ресницами и родинкой на правой щеке орудовала сканером с удивительной скоростью. Влад выложил продукты на ленту и проводил их взглядом.       Кассирша пробила молоко, энергетик, пачку сигарет, которую попросил Влад, батон, взяла в руки пакет с апельсинами, покрутила его, ища наклейку со штрих-кодом. Кассирша устало вздохнула, не найдя ее, и набрала код вручную. Её пальцы пробежали по клавиатуре с той же скоростью, с какой она пробивала товары.       — Пакет нужен?       — Да.       Она протянула ему большой серый пакет с логотипом магазина. Влад расплатился и отошёл к стойке у окна, чтобы сложить продукты. Можно было прямо у кассы, но он не хотел задерживать очередь, да и какая разница где.       Раскладывая продукты в пакете (геометрически и статистически рассчитывая, порвется он или нет), он вдруг беспричинно поднял голову и увидел, что у соседней кассы, прямо перед ним, спиной к нему, стоял Петя.       Влад замер. Замер до того, как сообразил, что замер. Тело среагировало раньше, чем мозг. Руки застыли над пакетом, пальцы всё ещё сжимали прозрачный кулёк с апельсинами, который он не успел положить на место. Сердце пропустило удар, а потом забилось в два раза быстрее, пытаясь наверстать упущенное. В горле пересохло мгновенно.       Петя стоял, прижимая телефон плечом к уху. Левое плечо было поднято выше правого, левая рука придерживала трубку, правая складывала продукты в такой же серый пакет, как у Влада. Движения были медленными и уж совсем рассеянными, Петя делал все одной рукой, и пакет никак не хотел открываться до конца, края слипались. Он пытался разлепить их большим и указательным пальцами, одновременно слушая, что говорят в трубке.       — Да, мам, иду я.       Голос у Пети был тёплый, почти домашний, хоть и звучал он по-прежнему смертельно заёбанно. Владу показалось, что тот мечтает уже поскорее повесить трубку.       — Перцы? Да, взял. Зелёные. Красных не было. Мандарины я смотрел. Там какие-то сушёные, не стал брать.       Петя говорил и складывал продукты, периодически останавливаясь, чтобы поправить телефон, который сползал с плеча. Он не видел Влада.       — Ладно, мам. Давай. Я дома буду через час. Да.       Петя замер. Телефон опять соскользнул, и он опять поймал его плечом, чуть наклонив голову вбок. Правая рука перестала перебирать продукты и просто легла на край пакета, пальцы чуть подрагивали. Он слушал, что говорит мама, но лицо у него было отсутствующее, обращённое внутрь.       — Чего? Я не помню, как они выглядят. В синей упаковке?       Влад смотрел на его замершую фигуру и вдруг сорвался с места. Неожиданно даже для самого себя. Он не думал. Думать было некогда. Думать — это для тех, у кого есть время, а у Влада времени не было. У него была секунда. Может, две. И он не собирался тратить их на размышления.       Он перехватил свой пакет поудобнее (продукты качнулись и предательски зашуршали в сером целлофане) и быстрым шагом ринулся к выходу. Расстояние между ним и Петей сокращалось с каждой секундой — пять метров, четыре, три. Влад шёл ровно, не ускоряясь, не замедляясь, как будто ничего не происходило и он вообще не замечал человека у соседней кассы. Лицо он постарался сделать нейтральным и не выражающим никаких эмоций, хотя внутри всё колотилось ужасно. У него аж ладони взмокли.       Два метра.       Петя всё ещё говорил по телефону. Точнее, слушал — мама что-то рассказывала ему, и он слушал, наклонив голову, застыв, все ещё не двигаясь. Его пакет с продуктами стоял наполовину полный, а приоткрытый рюкзак висел на одном плече.       Метр.       Влад прошёл мимо него. Они были буквально в шаге друг от друга. Это так близко, что почувствовал запах его геля для душа, и в тот момент, когда они поравнялись, рука Влада сама выдернула прозрачный кулёк с апельсинами из большого пакета. Боже, это было так громко, что Влад на секунду испугался, что прямо сейчас его поймают с поличным, но он не остановился. Не сбавляя шага, сунул апельсины прямо в открытый пакет Пети. Четыре оранжевых шара упали на дно, поверх зелёных перцев, с глухим увесистым стуком.       Влад увидел краем глаза, что Петя вздрогнул, но почему-то не обернулся. Странно. Мама всё ещё говорила в трубке, и Петя, на секунду отвлёкшись на шорох, снова погрузился в разговор, списав всё на случайность, на соседей по очереди, на что угодно.       Влад выскользнул из магазина, почти сорвавшись на бег. Колокольчик звякнул, дверь громко закрылась за спиной и ветер дунул ему в лицо. Блять. Ну и что это, собственно, было? Петя заметил? Зачем вообще нужно было это делать? Подумает теперь ещё, что Влад считает, что он не в силах себе апельсины купить.       Влад шёл через двор, сжимая в руке пакет, ставший на треть легче, потому что теперь в нём не было тех апельсинов, и внутри (и снаружи тоже) всё дрожало от чистейшего адреналина. Он как будто с парашюта прыгнул или что-то ещё более страшное совершил, будто повиновавшись зову пустоты. Он только что сделал что-то абсолютно безрассудное, совершенно идиотское, стопроцентно непродуманное, бесполезное, глупое. Мысли неслись, перебивая друг друга, каждая пыталась пробиться вперёд, занять место, быть услышанной, и от этого шума Влад почти оглох.       Я сделал это. Я реально это сделал.       Эта мысль билась где-то на поверхности, самая громкая. Он сунул апельсины в пакет Пете. Просто взял и сунул. Как вор, как будто четыре дурацких цитруса могли заменить четыре дурацких слова, которые он так и не сказал. Блять. Блять, блять.       Он заметил? Не заметил?       Петя вздрогнул. Влад помнил это отчётливо, плечо дёрнулось, пальцы сильнее сжали телефон на долю секунды, но он не обернулся, не повернул голову, не посмотрел по сторонам, просто продолжил слушать трубку и стоять столбом. Значит ли это, что не заметил? Или заметил, но не успел среагировать? Или заметил и специально не обернулся — потому что понял, кто это, и не захотел встречаться взглядом? Или он просто настолько устал, что ему плевать?       Вот это было бы хуже всего, если Петя понял и не обернулся, потому что не захотел сталкиваться конкретно с Владом. Апельсины — это, конечно, мило, но они не отменяют того, что Влад сказал в раздевалке, что Влад предал его и поступил как уебан, каким Влад себя и считал.       Влад перехватил пакет поудобнее. Легче стало почему-то не только физически, но и ментально, ведь он наконец сделал хоть что-то, а не просто сидел и думал. Страшнее — потому что теперь придется снова разгребать последствия, если Петя увидел и задаст вопрос, а Влад не сможет на него ответить.       И что с этим делать теперь?       Влад не знал. Он вообще не планировал и сделал это чисто на каких-то собачьих инстинктах. Увидел хозяина — беги к нему.       Может, Петя ничего не заметил. Может, он так и ушёл домой, погружённый в разговор с мамой, и даже не заглянул в пакет до самого дома, а когда заглянул — увидел четыре апельсина и подумал: «Откуда? Я же не брал». И решил, что кассирша ошиблась. Или что они волшебным образом материализовались из воздуха. Или что он сам положил их машинально и забыл.       Но Петя не был дураком. Петя всегда замечал детали. Петя был внимательным — дотошным, даже занудным в своей внимательности. Он помнил, кто что любит, кто что говорил месяц назад, кто какую музыку слушает. Он не мог просто не заметить четыре апельсина в своём пакете. И он не мог не понять.       А если понял — что почувствовал? Разозлился? Закатил глаза и выбросил апельсины в мусорку? Или, наоборот, улыбнулся? Или просто пожал плечами и пошёл дальше, потому что ему глубоко плевать на Влада и его дурацкие жесты?       Влад надеялся на второй вариант. Не на то, что плевать, а на то, что улыбнулся хотя бы чуть-чуть, хотя бы краешком губ, потому что если Петя улыбнулся — значит, он ещё может улыбаться. Значит, Влад не убил в нём всё.       Двор кончился, началась аллея к дому — ряд тополей, голых и чёрных на фоне серого неба. Влад шёл и всё ещё прокручивал этот момент. Как он выдернул пакет. Как тот зашуршал и как Петя вздрогнул. Как апельсины упали на дно, поверх перцев. Как сам Влад ускорил шаг к двери, стараясь не побежать, потому что бежать было бы глупо — бегущего сразу видно.       А что, если Петя всё-таки обернулся в последний момент? Что, если он успел увидеть спину Влада? Что, если он сейчас стоит в магазине и смотрит на дверь, за которой только что закрылся его бывший лучший друг? Что, если Влада он не считает бывшим лучшим другом? Что, если Влада он в уме называет лаконичным «знакомый»? Что, если он сейчас тоже думает — что-то вроде: «Это был он? Нет, не может быть. Или может?»       Влад представил Петю, стоящего с приоткрытым ртом и телефоном в руке. Мама всё ещё что-то говорит в трубке, а Петя не слышит. Петя смотрит на апельсины в своём пакете и пытается понять.       Пытается. Но не понимает.       Или понимает, но не верит.       Или верит, но не хочет верить.       Да кто знает, что там у Пети в голове. Влад никогда не умел читать его мысли — Петя всегда был сложным, всегда был закрытым, всегда носил в себе больше, чем показывал. Может быть, он сейчас злится. Может быть, ему смешно. Может быть, ему всё равно. Может быть, он плачет (Влад только недавно узнал, что ему доступна и такая эмоция). Может быть, он ничего не чувствует — просто пустота, как у Влада всю эту неделю. Пустота, в которую апельсины падают, как в колодец, и даже эха не слышно.       Влад прикусил губу. Все, хватит. Хватит гадать. Он сделал что сделал. Отматывать назад поздно — апельсины уже в Петином пакете, и обратно их не забрать. Да и не хочется забирать. Несмотря на весь этот страх, на все эти мысли, которые крутятся в голове, как бешеная карусель, — ему не хочется забирать апельсины обратно. Ему хочется, чтобы они остались у Пети. Чтобы Петя принёс их домой. Чтобы положил в вазу на кухне. Чтобы съел за ужином, думая о чём-то своём.       А Влад? Влад купит новые. Завтра. После тренировки. Снова зайдёт в магазин, снова возьмёт апельсины. И, может быть, опять сделает что-то безрассудное.       Завтра будет тренировка. Завтра он снова увидит Петю. И, может быть, Петя посмотрит на него иначе. Или не посмотрит вообще. Или посмотрит, но ничего не скажет. Вариантов было много, и ни один из них не был гарантирован. Но Влад почему-то больше не чувствовал того парализующего страха, который держал его всю неделю. Страх всё ещё был, но теперь он был другого сорта — не страх наказания, а страх неизвестности. А неизвестность — это не приговор. Это просто отсутствие информации.       Он подошёл к подъезду, набрал код, толкнул дверь. Лифт как всегда не работал. Влад поднимался пешком на пятый этаж, перепрыгивая через ступеньку.