Целую вечность целую

      Если говорить честно, полгода назад Петя не думал, что сможет. Не был уверен. Не в том смысле, что сомневался в собственных силах на льду — с этим как раз было в порядке, прыжки шли чисто, мышцы помнили каждую дугу и каждый поворот. Все-таки талант не пропьешь, и спортивные навыки не растерять полностью, если тело привыкло к нагрузкам и заточено под определенные действия. Петя не был уверен, что сможет жить. Не существовать, не функционировать на автопилоте, не просыпаться по утрам с единственной мыслью «надо», — а именно жить. Дышать полной грудью и чувствовать, как воздух заполняет лёгкие до самого дна. Смотреть на мир и видеть не серую пелену, за которой всё одинаково безразлично, а теплые и холодные, яркие и тусклые, неоновые и пастельные цвета; чувствовать что-то, кроме глухой, ноющей боли, которая поселилась где-то под рёбрами, слева, и стала привычной.       Когда Петя вышел из храма после исповеди, внутри была тишина, но не пустая. Пустой она была раньше, когда он лежал на кровати, уставившись в потолок, и не мог заставить себя даже пошевелиться. Та пустота была холодной, подобно сквозняку из плохо заделанного окна. Эта была другой — чистой и непорочной, как ровный лёд после заливки, без единого следа от коньков. Белый холст. Он стоял на ступенях храма, щурясь от яркого дневного света, и чувствовал это в груди, в животе, в кончиках пальцев, но думал, что это ненадолго. Что пройдёт день, может, два — и старая боль вернётся, как ноет старая травма после неудачного движения.       Дни шли. Медленно, конечно,       неуверенно, но они складывались в недели, недели — в месяцы, и Петя с удивлением обнаружил, что боль не возвращается. Ее корни никуда и не делись, они, кажется, проросли в нем навсегда, однако ощущалось это совершенно по-новому. Чувства не душили его и не подкатывали к глотке горячей волной, мешая дышать, они не становились раскаленным лезвием, подставленным прямо к горлу. Они не заставляли его стыдливо отводить взгляд от икон, проходить мимо погасшей лампадки, опустив глаза, хотя ещё напоминали о себе коротким, почти незаметным спазмом где-то в солнечном сплетении, когда Петя случайно натыкался на старый скриншот в телефоне или слышал песню, которую он ассоциировал с Ильей.       Петя научился с этим жить. Он понял то, чего не понимал раньше: боль не обязана исчезнуть полностью. Достаточно того, что она больше не управляет им. Она всё ещё здесь — но она пассажир, а не водитель.       Во всяком случае, на это повлиял Влад в большой мере тем, что снова стал бывать у него. Сначала редко и с оглядкой, как нашкодивший щенок, будто каждый раз заново проверял, можно ли ещё, не прогонят ли его, не изменилось ли что-то за те три дня, что они не виделись. Он приходил, задерживался в прихожей дольше обычного, словно ждал приглашения, которого раньше не требовалось, а потом садился на стул и начинал говорить о какой-то ерунде: о тренировках, о новой программе, которая никак не клеилась. Его голос заполнял комнату, и Петя слушал так, будто он был, прости Господи, священником или психологом, но его это не злило вовсе. Иногда вставлял короткие реплики, иногда просто молчал. Влад говорил больше, и Петя был ему за это благодарен — так было легче привыкнуть к тому, что теперь можно сидеть рядом и не бояться, что одно неловкое слово, неправильный жест или случайная пауза всё разрушит.       Все было почти как тогда, только лучше — потому что теперь между ними не было лжи. Петя больше не прятался, не фильтровал каждую фразу и не отводил взгляд, когда Влад спрашивал: «Ты чего?». И Влад больше не боялся сказать что-то «не то», прикоснуться, просто быть рядом. Они словно заново учились ходить.       Постепенно Влад осмелел и стал вести себя снова свободно и раскованно: перестал звонить перед приходом и спрашивать разрешения, мяться в дверях. Просто вваливался в квартиру, как раньше, заполнял собой все пространство и кричал с порога: «Тёть Лен, я пришёл!», а мама Пети выходила из кухни, вытирала руки полотенцем и тепло улыбалась ему. Квартира снова начала дышать, потому что от пустых стен гостиной эхом снова начал отлетать звонкий голос Влада.       А ещё горела лампадка. Петя зажигал её каждый вечер не потому что «должен» и не из страха перед каким-то наказанием, а потому что это стало частью ритма, такого же естественного, как дыхание, как тренировки, как молитвы перед сном, который теперь он не смел нарушать ради собственного спокойствия. Это было своего рода ритуалом: Петя подходил к иконам, брал спичечный коробок, чиркал спичкой. Она вспыхивала с лёгким шипением, и на секунду комната озарялась дрожащим светом. Петя подносил спичку к фитилю лампадки, смотрел, как робко разгорается огонёк, и задувал спичку. Запах горелой серы смешивался с запахом лампадного масла.       Самое важное, что поменялось в жизни Пети — это то, что он снова начал молиться, и теперь своими словами, а не заученными, не по молитвослову, не по бумажке. Петя говорил с Богом, как с отцом. Рассказывал, как прошёл день: что получилось на тренировке, что не получилось, о чём он думал, что чувствовал. Иногда благодарил — за Влада, за маму, за то, что проснулся утром и смог встать с кровати. Иногда спрашивал совета — не требуя немедленного ответа, а просто оставляя вопрос висеть в воздухе. Иногда просто сидел в тишине и уединении и смотрел на огонёк лампадки.

***

      Утренняя тренировка началась без происшествий. Лёд был свежезалитым, с лёгким глянцевым блеском под софитами. Петя вышел из раздевалки, а за ним хвостиком следовал Влад, почему-то прыгая на одной ноге.       — У тебя все нормально? — спросил Петя, когда они уже подходили к выходу на лед.       Петя обернулся, и в глазах Влада читалась такая смесь трагизма и абсурда — вселенская скорбь пополам с осознанием комичности происходящего, — что он почувствовал, как уголки губ невольно ползут вверх. Он попытался сдержаться — сжал челюсти аж до скрипа зубов, задержал дыхание, — но Влад, увидев его героические усилия сохранить серьезное лицо, фыркнул первым. И они синхронно рассмеялись.       Влад опёрся одной рукой о бортик, пытаясь удержать равновесие, потому что смех сотрясал всё его тело и он рисковал завалиться набок вместе с поджатой ногой. В свободной руке он держал практически сломанный пополам чехол для конька — вернее, то, что от него осталось. Он попытался что-то рассказать — открывал рот, делал глубокий вдох, набирая воздух для длинной тирады, но тут же срывался на новый приступ смеха, и слова превращались в неразборчивое фырканье, в шипение, в какие-то утробные звуки, которые только подливали масла в огонь. Петя стоял напротив, скрестив руки на груди, и ждал, хотя его плечи тоже тряслись от сдерживаемого хохота. Мышцы живота уже начинали ныть от напряжения.       — Блять, — начал Влад, но осекся и заржал снова. — Это просто пизда.       Петя, услышав речь Влада, построенную на одних матах, по привычке обернулся, выискивая поблизости Веронику Анатольевну. Не хотелось лишние пять минут стоять в планке на льду или отжиматься после тренировки. Но тренера нигде не было видно, а Владу, видимо, было плевать на конспирацию и нормы приличия.       — Ты как так вообще?       — Сука, не знаю, клянусь!       Петя согнулся пополам от смеха, уперев руки в колени. Он уже не пытался сдерживаться — это было бесполезно. Петя выпрямился, вытер слёзы рукавом куртки, попытался сделать серьёзное лицо — и снова заржал, потому что Влад всё ещё стоял на одной ноге и смотрел на него с выражением оскорблённой невинности.       Так и смеялись до тех пор, пока из раздевалки не начали выползать все остальные. Влад снял с другого конька целый чехол и закинул оба на бортик, куда свои вещи положил и Петя.       Петя ступил на лед. На катке всегда было холодно, но декабрьским утром мороз пробирал до костей. Тело не слушалось и никак не хотело разогреваться, даже несмотря на флисовку, плотно застегнутую под горло.       Однако на настрой Пети это не повлияло никак. Он не спеша проехал первый круг по периметру, настраиваясь на работу. Лезвия коньков скользили по льду без сопротивления. Петя чувствовал каждое их микродвижение. Приятно. Он вдохнул холодный воздух, обжигающий легкие, и начал разминаться.       Вероника Анатольевна сидела на своём обычном месте — на трибуне, и, казалось, была полностью поглощена телефоном. Её палец лениво скользил по экрану, а взгляд был рассеянным. Возможно, она листала новости не потому, что ей интересно, а потому что нужно чем-то занять руки и глаза, пока спортсмены отрабатывают свои элементы. Она не смотрела на лёд, но каким-то образом всегда знала, кто что делает. Время от времени она поднимала голову и резко выкрикивала указания, а потом снова возвращалась к экрану.       Петя отрабатывал дорожку шагов. Он уже разогрелся, мышцы перестали быть деревянными, и теперь тело слушалось относительно легко, почти без усилий. Лёд скрипел под коньками, и в этом была своя медитация: ты не думаешь, ты просто двигаешься, и мир сужается до размеров катка, до музыки, которая звучит в голове, и холода, поднимающегося ото льда.       Влад работал на другом конце катка — прыгал каскад, раз за разом заходя на тройной тулуп. Петя держал его в поле зрения. Краем глаза видел, как он разгоняется, отталкивается, группируется в воздухе — его тело собирается в тугой комок, — и как приземляется, выезжая из прыжка. Несмотря на конфуз с чехлом, Влад тоже был в хорошей форме и расположении духа: прыжки шли чисто, без недокрутов и этих его обычных «бля, опять».       Вдруг Петя заметил, когда проезжал круг, восстанавливая дыхание, — Вероника Анатольевна замерла всем телом. Её палец остановился на полпути, спина выпрямилась, а плечи напряглись. Она смотрела в телефон так, будто увидела что-то, в реальность чего не могла поверить. Её лицо — обычно спокойное, даже скучающее, с лёгким налётом какого-то профессионального цинизма, — изменилось. Брови сдвинулись, губы приоткрылись словно в потрясении.       Она медленно поднялась со стула. Телефон был зажат в её руке так крепко, что побелели костяшки. У Пети внутри все сжалось от предчувствия чего-то. Мысленно он начал судорожно перебирать все свои и чужие косяки, каждую оплошность личную и командную, чтобы заранее придумать оправдания или морально подготовиться к принятию вины. Вспомнил, как Влад халтурит на каждой ОФП систематически, как они устраивали спарринги в раздевалке, когда Петя упомянул, что в детстве его отдали на борьбу, а потом из беспрерывного потока мыслей его вырвал оглушительный голос Вероники Анатольевны:       — Все к бортику! — крикнула она, и фраза эхом отлетела от стен. — Живо!       Петя затормозил, высекая из-под конька веер ледяной крошки. Она разлетелась в стороны мелкими алмазными брызгами и осела на поверхность. Петя повернулся к тренеру и уже приготовился идти на эшафот, ведь Вероника Анатольевна редко так сильно повышала голос. Она вообще была из тех тренеров, которые говорят тихо, но так, что все замолкают. А сейчас она не просто говорила громче обычного — она стояла возле выхода на лед, выпрямившись во весь рост, смеряла каждого суровым взглядом.       Петя подъехал к бортику и встал с краю. Успокоить дыхание так и не получилось: грудь вздымалась и опускалась, сердце колотилось где-то в горле, мышцы бёдер гудели от напряжения. Влад подъехал следом, чуть не врезавшись в Петю, и упёрся рукой в борт. Его влажное плечо коснулось чужого.       — Чего она? — спросил Влад шёпотом, косясь на Веронику Анатольевну.       Петя пожал плечами. Он не знал, а Владу, видимо, показалось, что он успел все пропустить. Петю мучило томительное ожидание, пока остальные собирались рядом и никак не могли замолчать. Вероника Анатольевна обвела взглядом группу — кто-то перешёптывался, кто-то толкался локтями, кто-то допивал воду из бутылки. Тишина нарастала постепенно и утраивала напряжение. Петя не знал, встревожен ли кто ещё помимо него.       Когда гул голосов окончательно стих, Вероника Анатольевна наконец начала говорить:       — Дали квоты все-таки окончательно на Олимпиаду, — начала она медленно, будто пыталась успокоить сама себя. — Одна мужская плюс запас, одна женская плюс запас. Ещё одна пара в танцах и одна спортивная, но это нас меньше интересует. Под нейтральным статусом.       Тишина встала гробовая. В ней можно было расслышать дыхание не только свое и ближнего, но и тех, кто стоит в нескольких метрах от тебя. Сердце начало колотиться с неадекватной скоростью, на которую бы Женя Семененко, как врач, недовольно покачал головой. Петя себя чувствовал так, будто он завис в воздухе и не знал, упадет или приземлится чисто.       Олимпиада. Девять букв или пять слогов, в которые умещается главная мечта любого спортсмена.       Петя вдруг увидел из-под прикрытых век себя маленького. Ему было пять лет, и он только начал кататься, толком ещё не умел прыгать. По телевизору показывали кадры с прошедшей Олимпиады — кажется, в Турине — и Петя сидел на полу перед экраном, прижимая к груди подушку, и смотрел, как фигуристы выходят на лёд. Он не понимал тогда ни баллов, ни технического контента, ни разницы между большинством прыжков. Он видел среди мельтишащих цифр только одно: красоту. Людей, похожих на птиц, особенно когда они широко раскидывали руки, выполняя элементы, и Петя сказал тогда сам себе, шёпотом: «Я тоже так хочу». Это была даже не мечта. Это была уверенность. Разумеется — детская и до жути наивная. Он не сомневался, что однажды тоже выйдет на олимпийский лёд.       Потом, годы спустя, эта уверенность потускнела. Не исчезла — Петя никогда не позволял себе забыть о ней, — но перестала быть абсолютной верой, которая не требовала доказательств. Он узнал, сколько работы нужно, чтобы просто попасть на отбор. Узнал не из книг и не из разговоров — узнал собственным телом. Каждая тренировка, сорванный прыжок, каждая капля пота, которая стекала по вискам, — всё это было платой за право стоять на этом льду. Он узнал, сколько нужно тренироваться, чтобы прыгнуть тройной: часы, складывающиеся в дни, дни — в недели, недели — в месяцы, пока мышцы не начинали помнить движение лучше, чем сознание. Он узнал, сколько нужно терпеть, чтобы не сломаться: боль в суставах после десяти попыток одного и того же прыжка, когда лёд встречает тебя жёстко и не прощает ошибок; усталость, которая накапливается незаметно, как вода в трюме, и однажды ты понимаешь, что уже не можешь дышать; страх, который подступает к горлу перед каждым стартом и который нужно научиться превращать в топливо.       Олимпиада перестала быть просто картинкой с телевизора. Она перестала быть тем волшебным свечением, которое маленький Петя видел сквозь трудности. Она стала целью, и эта цель держала его на плаву в самые трудные дни. Когда программа не клеилась, когда тело отказывалось слушаться, Петя закрывал глаза и представлял себе этот момент: он стоит на олимпийском подиуме, и на шее у него висит медаль. Золотая. Тяжёлая. Он берёт её в руки и подносит к губам, как делали все чемпионы, которых он видел по телевизору. Он кусает золото и чувствует металлический привкус на языке, и этот привкус — вкус победы. Он не знал, каков он на самом деле, этот вкус, но воображал его с такой яркостью, что иногда, выезжая из особенно чистого прыжка, почти ощущал его во рту.       Никто не заставлял его. Ни мама, которая никогда не давила и просто тихо поддерживала. Ни Вероника Анатольевна, которая умела быть строгой, но никогда не кричала на тех, кто и так выкладывался до предела. Ни Влад, который сам горел той же мечтой и понимал без слов. Петя сам выбрал это. Сам вставал в шесть утра, когда за окном ещё было темно, и плёлся на каток, ещё не до конца проснувшийся. Сам оставался после тренировок, когда все уже уходили в душ, и отрабатывал дорожку шагов до тех пор, пока ноги не начинали дрожать.

А потом всё рухнуло.

      Сначала были обрывочные новости, передаваемые шёпотом в раздевалке. Кто-то прочитал в телефоне, кто-то услышал от тренера, кто-то просто почувствовал по тому, как напряглась атмосфера на катке. Когда-то три года назад он сидел на скамейке в раздевалке, расшнуровывал коньки, и тут Коля, не отрываясь от экрана, сказал: «Кажется, нас отстраняют». В раздевалке стало тихо — так тихо, что было слышно, как капает вода в душе. Петя замер. Руки застыли на шнурках. Он не сразу понял, что именно чувствует. Это был не страх — страх придёт позже. Скорее оцепенение.       А потом Влад — он всегда реагировал быстрее всех — сказал: «Да нет, это временно. На пару месяцев, максимум на год. Ну сколько может продлиться? Они же не могут вот так просто взять и закрыть всё навсегда». И все ухватились за эти слова, как утопающие хватаются за соломинку. Петя тоже ухватился. Ему нужно было верить, что это временно. Потому что признать обратное означало бы признать, что всё, ради чего он жил последние десять лет, — всё это может никогда не случиться. Что Олимпиада, которую он видел в своих снах, к которой он шёл через боль, пот и слёзы, — она может просто исчезнуть. Не потому что он недостаточно хорош. Не потому что он проиграл. А просто потому что так решили люди, которым плевать на то, что одним действием можно разрушить тысячи жизней.       Это было самое трудное — не сама новость, а её нелогичность. Петя мог принять поражение в честной борьбе. Мог принять, что кто-то прыгнул лучше, чем он. Мог принять травму, неудачу, ошибку. Но он не мог принять, что его мечту отменили, что годы тренировок, часы на льду, боль, пот, слёзы, недосып, разбитые колени, сорванные спины — всё это может оказаться напрасным не потому что он не справился, а потому что кто-то где-то принял решение, и это решение никак не связано с ним.       Он помнил, как они с Владом сидели после тренировки, на которой новость окончательно подтвердилась. Они не пошли домой, просто сидели на скамейке в пустой раздевалке, и Влад, всегда громкий и уверенный, молчал. Петя видел его растерянное лицо, и не знал, что сказать. Ему самому было нечего сказать. Внутри была пустота. Он смотрел на свои руки, на шнурки коньков, на потёртый чехол, и думал: «И что теперь? Ради чего всё это?»       Месяцы текли медленно, как густой кисель. Сначала все ещё надеялись. Переглядывались в раздевалке, обсуждали новости, строили прогнозы. «Вот-вот нас вернут. Скоро объявят. Я слышал, там переговоры идут». Каждое утро Петя просыпался и первым делом проверял телефон — вдруг что-то изменилось. Вдруг объявили, что всё кончено, что спортсмены возвращаются на международную арену. Но дни шли, и ничего не менялось. Надежда становилась всё тоньше, всё призрачнее, и однажды Петя поймал себя на том, что больше не проверяет новости по утрам, потому что устал надеяться. Надежда — это тоже работа, и она выматывает не меньше, чем тренировки.       Он продолжал выходить на лёд. Каждый день. Без пропусков. Потому что что ещё оставалось делать? Потому что лёд был единственным местом, где всё ещё имело смысл. Но даже на льду что-то изменилось. Петя чувствовал это, но не мог сформулировать словами. Как будто воздух стал плотнее и каждый прыжок теперь был не шагом к мечте, а просто движением. Физикой.       Он думал о тех, кто был старше. Для них эта новость стала концом карьеры, потому что они не могли ждать. У них не было времени на «временно». Они уходили тихо, и Петя видел пустые лица в раздевалке. Люди, которые всю жизнь шли к одной-единственной цели, а потом им сказали: «Всё, пути нет». И они остались стоять перед закрытой дверью, не зная, куда идти дальше. Петя смотрел на них и думал: «Я не хочу так. Я не могу так». Но страх уже поселился внутри: а что, если он тоже не дождётся? А что, если «временно» затянется на годы? А что, если Олимпиада, которая была его путеводной звездой, просто погаснет?       Он гнал эти мысли. Заталкивал их глубже, вместе с болью и обидой. Но они возвращались. По ночам, когда он лежал без сна и смотрел в потолок. На тренировках, когда он выезжал из прыжка и ловил себя на мысли, что не чувствует ничего — ни радости, ни азарта, ни привычного удовлетворения. Мечта, которая казалась такой близкой, вдруг отдалилась на неопределённое расстояние. И самое страшное — он не знал, вернётся ли она когда-нибудь. Он не знал, будет ли у него шанс. Не знал, сможет ли он когда-нибудь выйти на олимпийский лёд и почувствовать, как замирает сердце перед первым прыжком. Эта неизвестность была хуже всего. Хуже поражения, хуже травмы, хуже боли. Потому что с поражением можно смириться. С травмой можно восстановиться. А с неизвестностью — нельзя. Она разъедает изнутри.       А сейчас Петя не мог поверить, что все это — реальность. Из своих мыслей его вырвала только яркая боль в копчике и холод под штанинами. Задумавшись, он не заметил, что Влад, стоявший рядом, повернулся к нему. Его раскрасневшееся, возбуждённое, с горящими глазами и прилипшими ко лбу мокрыми волосами лицо было, наверное, самым счастливым лицом, которое Петя видел за последние полгода.       — Олимпиада! — заорал Влад. Его голос сорвался на верхней ноте, и получилось почти визгливо, но ему было плевать. — Петь, ты понял? Олимпиада!       Он подъехал к Пете резко, совершенно не рассчитывая траекторию, и врезался в него всем телом: сгрёб в охапку, и они вместе рухнули на лёд. Удар был не сильным — Влад в последний момент всё-таки попытался смягчить падение, — но ощутимым. Петя кожей столкнулся с ледяной крошкой, и холод мгновенно пробрался сквозь тренировочные штаны, сквозь куртку и футболку. Влад оказался сверху, его колено больно впилось Пете в бедро, локоть придавил Петину грудь, и Петя на секунду потерял дыхание — не от боли, а от неожиданности.       — Мы едем, блять, Петя! — орал Влад прямо ему в лицо. Его голос гремел так, что, казалось, его слышно было в другом конце спорткомплекса. — Ты понимаешь это? Понимаешь?       Орал, впрочем, не только Влад, его голос бы даже терялся среди визгов, если бы он не был так близко. Петя заметил краем глаза, что кто-то из младших подпрыгнул на льду и чуть не упал так же, как они, кто-то обнял соседа так, что тот выронил бутылку, и она покатилась по льду, разбрызгивая воду. Всё смешалось в один громкий, радостный, почти неконтролируемый гул. Лёд дрожал от топота коньков, воздух звенел от криков.       Петя лежал на льду, чувствуя, как ледяная крошка забивается под воротник и тает на шее, как Владово колено больно давит на ногу, как его горячее дыхание обжигает скулу и ухо — и смеялся, потому что это было так привычно и тепло: сбить с ног, уронить на лёд и тут же орать от счастья, даже не заметив, что он кого-то раздавил. Это было так нелепо, так абсурдно, так прекрасно, что Петя не мог сдержаться. Он смеялся, запрокинув голову на лёд и чувствуя, как холод обжигает затылок. Этот смех шёл откуда-то из живота, из самого центра, и он сотрясал всё тело.       Он не пытался скинуть Влада. Слезы собирались в уголках глаз.       Вероника Анатольевна что-то кричала про дисциплину, про то, что они не в песочнице, и лёд — не место для щенячьих игр. Но её голос звучал не строго — в нём слышалась улыбка. Она не злилась, она все понимала. Может быть, даже разделяла их радость — просто не могла себе позволить показать это так ярко.       Крики постепенно стихали. Объятия распадались. Ребята возвращались к реальности — кто-то уже подбирал упавшую бутылку, кто-то отряхивал ледяную крошку с одежды. Влад наконец слез с Пети и подал ему руку в мокрой перчатке. Петя схватился за неё, чувствуя, как Владовы пальцы сжимаются вокруг его запястья, и одним рывком поднялся на ноги, едва не упав снова.       — Ты меня чуть не убил, — сказал Петя, отряхиваясь.       — Не ной! — отозвался Влад и хлопнул его по плечу с такой силой, что Петя пошатнулся.       И только когда тишина наконец вернулась — все успокоились, выстроились у бортика, выровняли дыхание, — Вероника Анатольевна продолжила. Теперь уже деловым тоном, будто они на собрании, но всё ещё с теплом в голосе она рассказывала про планы. Сначала гран-при России, которое решит, кто поедет на отборочный турнир, ну и, конечно, личные результаты. Потом сентябрь. Пекин. Критерии, сроки, требования — всё по полочкам. Она звучала монотонно, и кто-то из младших уже начал перешёптываться, но Петя слушал предельно внимательно. Он впитывал каждое слово, каждую цифру, каждую дату, не потому что боялся упустить что-то важное — он знал, что тренер потом повторит и пришлёт в общий чат, а потому что это был момент, который останется с ним навсегда. Момент, когда его мечта — та, что теплилась где-то глубоко даже в самые тёмные месяцы, — вдруг стала реальной. Осязаемой. С датами и сроками.       Но вместе с радостью — или, скорее, под ней, как скрытое течение под спокойной водой, — медленно пришло осознание.       Петя посмотрел на Влада. Тот стоял, всё ещё тяжело дыша после всплеска эмоций, и его лицо было открытым, радостным, почти детским. Влад ещё не осознал. Он всё ещё был там — в моменте «мы едем на Олимпиаду». В этом его «мы» было столько уверенности, столько нерастраченной веры в то, что всё будет хорошо, что Петя не решился разрушить её. Он смотрел на Влада и думал:       Одна квота на всю страну, а претендентов — десятки. И они с Владом — главные конкуренты. Соперники по-настоящему. Сейчас, в эту самую минуту, они стояли на одном льду, дышали одним воздухом, радовались одной новости. Но где-то там, впереди, уже маячил Гран-при и отбор. И на этом отборе только один из них получит квоту.       Соревноваться с людьми, которых ты любишь, — это гораздо труднее, чем соревноваться с незнакомцами. Но и гораздо честнее, потому что ты не можешь ненавидеть соперника. Ты можешь только уважать его и бороться изо всех сил.       Петя не испугался этой мысли. Он хотел быть первым. Это инстинктивное желание каждого спортсмена — стоять на высшей ступени, быть первым в списках, держать золотую медаль, а не серебряную. Петя смирился. Они с Владом всегда были соперниками — на тренировках, на соревнованиях, в борьбе за внимание тренера. Но раньше это было будто бы понарошку. Раньше на кону не стояло ничего, кроме медалей и баллов, а теперь на кону стояла Олимпиада.       Он снова посмотрел на Влада. Тот наконец начал что-то понимать — Петя видел это по его лицу. Радость медленно, как вода, впитывающаяся в песок, уступала место осознанию. Брови Влада сдвинулись всего на пару миллиметров, но Петя заметил, что его взгляд стал острее, сосредоточеннее. Влад переваривал информацию, и Петя почти физически ощущал, как у него в голове щёлкают шестерёнки.       Они встретились взглядами. Влад смотрел на Петю — уже не так, как минуту назад, когда орал «мы едем» и сидел на нём сверху, придавливая к льду всей своей радостью. Тот взгляд был открытым, пьяным от счастья, почти безумным. Этот был другим. Радость в нём ещё не погасла — она тлела где-то в глубине, как угли под золой, — но на первый план вышло что-то предельно неспокойное. И это что-то было направлено на Петю.       Влад не боялся конкуренции. Петя знал это точно с тех самых пор, как они детьми впервые вышли на один лёд и поняли, что будут бороться друг с другом за каждый балл, за каждое место на пьедестале, за каждое одобрение тренера. Влад никогда не боялся проигрывать. Он злился, орал, швырял перчатки в стену, но не боялся. А теперь — теперь в его глазах стояло что-то, чего Петя не видел раньше. Не страх проиграть и даже не ревность медалей к сопернику, а глубинная, почти инстинктивная тревога, которая не имела никакого отношения к спорту.       Петя попытался прочитать этот взгляд, но он ускользал, как вода сквозь пальцы. Что там, в голове у Влада? Думают ли они об одном и том же? Влад тоже перебирает в уме имена — своё, Петино, ещё чьё-то, — и пытается понять, кто из них поедет, а кто останется? Или он думает о другом: о том, что только что, в порыве счастья, он кричал «мы», а теперь это «мы» рассыпается на «я» и «ты»? О том, что путь к Олимпиаде — это путь, на котором они будут не вместе, а друг против друга? О том, что дружба, которую они с таким трудом восстановили, пройдя через ад непонимания и обиды, снова может треснуть — на этот раз под тяжестью не слов, а обстоятельств?       Петя не знал. Он не мог залезть Владу в голову. Но он видел, как подрагивают его пальцы, сжимающие бортик, и желваки ходят под кожей на скулах. Как он дышит — всё ещё часто, но теперь не от радости. Влад с трудом переваривал какую-то информацию.       Петя на всякий случай едва заметно кивнул. Это было не согласие и не обещание, потому что Петя не знал, на что соглашаться и что обещать, но ему хотелось дать понимание, что он рядом. Этот кивок был нужен не столько Владу, сколько ему самому, чтобы не потеряться в собственных мыслях.       Он отвернулся к тренеру. Вероника Анатольевна уже перешла к деталям отбора — датам, срокам, требованиям к программам. Краем глаза он всё же наблюдал за Владом. Тот стоял, опираясь на борт обеими руками, и смотрел прямо перед собой — на лёд, на софиты, на тренера, — но взгляд у него был отсутствующий.       Петя чувствовал странное спокойствие. Раньше — полгода, год назад, — такая новость выбила бы его из колеи. Он бы начал переживать ещё до того, как тренер закончила говорить. Его мозг уже прокручивал бы сценарии — один за другим, как страшные фильмы, которые невозможно остановить. «А что, если не я? А что, если я проиграю? А что, если мы с Владом станем врагами? А что, если я не справлюсь?». Он бы лежал без сна, смотрел в потолок и видел перед собой лицо Ильи, которое он никогда не видел вживую, но представлял с мучительной ясностью: лицо Ильи, стоящего на олимпийском пьедестале. Потому что шанс, что Илья не поедет на Олимпиаду, был просто исключён. Он был слишком хорош, слишком стабилен, слишком уверен в себе. А Петя — Петя не был уверен. Петя сомневался в себе даже в лучшие времена, а в худшие — просто тонул в этих сомнениях.       Хуже было не то, что золото упадет в руки к Илье, а то, что Петя увидит его вблизи. По-настоящему.       Теперь всё было иначе. Новость всё ещё звучала в ушах — «одна мужская квота, одна замена», — но внутри не было паники. Не было того липкого, удушающего страха, который раньше поднимался откуда-то из живота и мешал дышать. Вместо него было что-то другое. Спокойствие? Да, но не равнодушное. Скорее, осознанное. Как будто Петя смотрел на всё это с небольшого расстояния. Не со стороны, нет. Он всё ещё был внутри, всё ещё был частью этого. Но теперь он видел больше, чем просто борьбу за медаль. Он видел себя. Видел Влада. Видел всё, что они пережили, и понимал: Олимпиада — это важно. Невероятно важно. Но она не важнее того, что они построили между собой за эти месяцы. Она не важнее тишины, которая наступила внутри после исповеди.       Он снова посмотрел на Влада — теперь уже не краем глаза, а прямо. Влад всё ещё стоял, опираясь на борт, но плечи, которые были напряжены минуту назад, чуть опустились. Пальцы, которые сжимали бортик до побелевших костяшек, расслабились. Он всё ещё не улыбался, но тревога в его глазах стала менее острой. Как будто он тоже приходил к тому же выводу. Петя не знал этого наверняка. Но ему хотелось в это верить.       Аделия стояла чуть в стороне от общей группы — не потому что хотела обособиться, а просто так вышло. Когда Вероника Анатольевна объявила новость и каток взорвался криками, объятиями и хаотичным топотом коньков, её чуть оттеснили к краю, к самому бортику. Она не протискивалась обратно, смотрела на всеобщее ликование со стороны.       Она слышала крики — «Олимпиада!», «Квота!», «Мы едем!» — и они доносились до неё как будто сквозь толщу воды. Не то чтобы она не разделяла этой радости. Разделяла. Где-то внутри, под слоем других, более сложных чувств, теплилось что-то похожее на счастье. Но оно было далёким, приглушённым, как музыка, которая играет в соседней комнате. Она не могла позволить себе раствориться в нём полностью, потому что её мозг уже работал и просчитывал шансы.       Одна женская квота. Одна замена. Эти слова впечатались в её сознание, как будто были выжжены калёным железом. Они не оглушили её — она вообще редко позволяла чему-либо оглушать себя, — но заняли всё пространство внутри. Она стояла, опираясь одной рукой на борт, и чувствовала, как под пальцами холодеет пластик, но почти не замечала этого. Её мысли уже унеслись далеко вперёд: Гран-при, сентябрь, Пекин. Кто ещё претендует? Она перебирала в уме имена, как карты в колоде, раскладывала их по невидимым полочкам. Эта прыгает четверные. У этой стабильный тройной аксель. Эта сильна в дорожках. А у меня — у меня что? Я должна выиграть.       Эта мысль не была новой, разумеется, она жила в ней годами, с самого детства, когда Аделия впервые вышла на лёд и поняла: вот место, где она может доказать. Что доказать? Всё. Что она существует. Что она чего-то стоит. Что она не просто девочка из ниоткуда, а фигуристка, которую запомнят. Эта мысль была её топливом. Но иногда — как сейчас, например, — она становилась тяжелее обычного.       Она поглядывала на Влада и Петю. Они только что рухнули на лёд, сцепившись в объятиях, и теперь Влад орал что-то восторженное, а Петя лежал под ним и смеялся. Аделия смотрела на них и чувствовала что-то, чему не могла подобрать названия. Не зависть — нет, ей вообще такое было не нужно, она в тепле не нуждалась. Скорее, недоумение. Как они так могут? Как они могут так легко, так безоглядно радоваться, когда на кону стоит всё? Когда одна квота на двоих — это не просто билет на Олимпиаду, а приговор их дружбе? Как они не просчитывают последствия? Как они не боятся?       Она сама боялась всегда. Глубинный страх оказаться недостаточной. Недостаточно быстрой, недостаточно гибкой, недостаточно артистичной. Страх, который просыпался в три часа ночи и нашёптывал: «Ты проиграешь. Ты упадёшь. Ты забудешь дорожку. Ты подведёшь всех. Ты никто без медалей». Она знала этот голос наизусть и давно перестала с ним бороться. Она просто сжимала челюсти и шла на лёд. Снова и снова.       Она невесомо и бесшумно подъехала к Пете и Владу. Она привыкла, что на неё смотрят, и каждое движение тела было выверено до миллиметра, даже когда она этого не осознавала. Влад всё ещё был громким, возбуждённым, его руки хлопали обоих по спинам с такой силой, что Петя поморщился. Аделия коротко обняла Петю. Чтобы дотянуться до него, конечно, пришлось сильно постараться, поэтому тот практически поднял ее в воздух и чуть не закружил. Потом Влада. И вдруг она почувствовала, как Владова ладонь на секунду задержалась на её плече, и что-то внутри неё дрогнуло. Ей хотелось задержаться в этом объятии чуть дольше, чуть дольше быть под чьим-то крепким крылом, но тело уже отстранялось по привычке. Она не умела долго быть рядом. Она умела быть в движении.       Потом она подъехала к девочкам, которые сгрудились у другого бортика, и обнялась с ними тоже. Чуть более отстранённо, чем с Петей и Владом, — ровно на ту долю секунды, которая выдавала в ней человека, привыкшего держать дистанцию. Она знала, что девочки это замечают. Знала, что они шепчутся за её спиной. Обсуждают, что она холодная и ей на всех плевать. Но она не могла иначе. Она не умела иначе. Открыться означало стать уязвимой, а уязвимость на льду стоит баллов.       Когда все вернулись к тренировке, она снова оказалась у бортика одна. Оперлась на него обеими руками, ее спина была прямой, плечи развёрнуты, в этом была собранность. Концентрация. Она смотрела на лёд перед собой, но не видела его. Её взгляд был обращён внутрь. Она всё ещё считала. В голове раскручивался бесконечный, изматывающий внутренний монолог. «Если я прыгну чистые четверные на Гран-при, у меня будет преимущество. Но если она тоже прыгнет — преимущества не будет. Тогда всё решит вторая оценка. Тогда мне нужно кататься чище, выразительнее, музыкальнее. Тогда нельзя ошибаться ни в чём. Ни в дорожке, ни во вращениях, ни в подаче. Нигде». Она перебирала свои слабые места, как перебирают бусины на чётках.       Она думала о том, что только что видела — Петю и Влада, их радость, их смех. И не могла понять. Как они не думают о том, что только один из них поедет? Как они не боятся, что их дружба — то, что она видела между ними, то, что казалось таким прочным, — разобьётся о это противостояние? Может быть, они уже думали об этом. Может быть, они просто умеют отделять одно от другого. Может быть, их дружба достаточно крепка, чтобы выдержать. Она не знала. У неё никогда не было такой дружбы. У неё были соперницы, коллеги, приятельницы — но не было человека, с которым она могла бы упасть на лёд и смеяться, как они. Она сама не позволяла себе такого. Это было слишком рискованно.       Она услышала скрип коньков — Петя подъехал к ней и затормозил рядом. Она не обернулась сразу. Досчитала про себя до трёх, закончила мысль, в которую была погружена, и только потом повернула голову.       — Ты в порядке? — спросил Петя. Голос у него был тихий, и она вдруг поняла, что он спрашивает не из вежливости. Возможно, он действительно хотел знать.       Аделия посмотрела на него снизу вверх. На его лицо — спокойное, умиротворённое, — и на секунду ей стало интересно: как он этого добился? Как он не боится? Как, кажется, в любой ситуации он сохраняет эту невероятную спортивную хладнокровность?       — Да, — тихо сказала она и кивнула. Слова вырвались сами с непоколебимой интонацией, которая, казалось, шла не из горла, а откуда-то из самой глубины: — Я должна выиграть.       Аделия не сказала «хочу», она сказала «должна», и в этом было всё: вся её жизнь, вся её суть и та невидимая тяжесть, которую она несла на своих тонких плечах. Внутри у неё всё сжалось в тугой, знакомый до боли узел, когда она произнесла это. Она знала, что это звучит странно, да, конечно, Петя, может быть, хотел бы услышать что-то другое, но она не умела говорить по-другому. Аделия вообще не умела говорить о себе — только о результате. Слова «я хочу» казались ей детскими, капризными, лишёнными веса. «Хотеть» можно мороженое. «Хотеть» можно в отпуск. А победа — это не про «хотеть». Это про «должна». Потому что если ты просто хочешь — ты можешь не получить. А если ты должна — ты сделаешь всё, чтобы получить. Ты встанешь в четыре утра. Ты выйдешь на лёд, даже когда колени болят адски. Ты прыгнешь этот четверной, даже если в прошлый раз упала. Просто у тебя нет выбора. От этого зависит то, кем ты являешься.       Аделия не помнила, когда это «должна» поселилось внутри неё. Кажется, оно было всегда. Сначала оно тихим — «ты должна стараться», «ты должна слушаться тренера». Потом, когда пришли первые победы, оно стало громче: «Ты должна удержаться. Ты должна подтвердить. Ты должна быть лучше, чем вчера». А потом, когда она стала старше и увидела, как быстро мир забывает тех, кто не стоит на вершине, оно превратилось в набат: «Ты должна быть первой. Иначе ты никто». Это был ее собственный голос, окрашенный интонацией тренера.       Аделия знала, откуда он взялся. Оттуда, где она выросла, разумеется: из бесконечных сравнений, взглядов, оценок, которые всегда можно было оспорить, но никогда — изменить. Из осознания, что в фигурном катании ты существуешь ровно до тех пор, пока твоё имя на табло горит первой строкой, как только оно опускается ниже — ты исчезаешь. Ты становишься «подающей надежды», «перспективной», «той, которая могла бы». А «могла бы» — это самое страшное слово. Хуже, чем «проиграла». Потому что «проиграла» — это факт. А «могла бы» — это приговор.       Она не хотела быть «той, которая могла бы». Она хотела быть той, которая сделала. Которая стоит на пьедестале, кусает медаль и чувствует холод металла на губах. Это ощущение было единственным, что имело значение, и ради чего стоило терпеть всё остальное: боль, усталость, одиночество. Да, одиночество — она могла признаться себе в этом, хотя никогда не сказала бы вслух. У неё были знакомые, коллеги, соперницы — но не было никого, кто понимал бы, что значит нести это «должна» на своих плечах. Никто не понимал. Никто.       Аделия ждала, что Петя начнёт спорить. Всегда начинали. «Ты не должна», «Ты слишком давишь на себя», «Ты имеешь право на ошибку». Она слышала эти слова десятки раз, и каждый раз они вызывали у неё одну и ту же реакцию: глухое раздражение, смешанное с усталостью. Люди говорили это из лучших побуждений, они хотели помочь, облегчить её ношу. Но они не понимали: эта ноша была единственным, что у неё было. Отними её — и что останется? Кто она без этого «должна»? Аделия не знала и боялась узнать.       Но Петя ничего не сказал вообще. Он просто стоял рядом и смотрел на неё с высоты собственного роста.       Ей вдруг стало неуютно. Аделия не привыкла к тому, что на неё смотрят без оценки. Без восхищения, без жалости, без желания что-то сказать. Ей захотелось отстраниться, уйти, спрятаться за привычной маской. Там было безопаснее.       Петя же смотрел на Аделию и чувствовал, что не мог отделаться от ощущения, что он уже видел это. Уже слышал этот напряженный голос, когда речь идет об обязательствах.       Тот же груз. Та же одержимость. Та же, наверно, прямая спина и сжатые челюсти. То же «должен», вытеснившее все остальные слова. Илья говорил: «Я должен быть первым. Я должен быть лучшим. Иначе я никто». И Аделия — Аделия говорила то же самое. Другими словами, другим голосом, но суть была та же: победа или смерть. Пьедестал или небытие.       Оказалось, что Илья всё ещё здесь. Не в его телефоне, не в его сообщениях, не в ночных мыслях — а вот так, неожиданно, в лице другого человека. Как будто судьба решила показать ему: смотри и запоминай. Ты видишь этот груз? Ты знаешь, как он разрушает. Ты не можешь спасти Илью — он далеко, он заблокировал тебя, он выбрал свой путь. Но, может быть, ты сможешь что-то сделать для неё?       Петя смотрел на Аделию — на её хрупкие плечи, которые держали эту непомерную тяжесть, на её побелевшие пальцы, вцепившиеся в борт, на её взгляд, устремлённый вперёд и одновременно внутрь, — и чувствовал беспомощность. Огромную, всепоглощающую беспомощность. Потому что он знал: этот груз нельзя снять. Нельзя объяснить, что он лишний. Нельзя доказать, что человек ценен сам по себе, без медалей и побед. Каждый должен дойти до этого сам. Пройти свой путь. Упасть и подняться. Илья не дошёл — или дошёл, но не так, как хотелось бы Пете. Илья остался там, в своём «должен», и Петя ничего не мог с этим сделать.       И сейчас, глядя на Аделию, он видел повторение той же истории. Только теперь он был не внутри неё — он был снаружи. Беспомощный свидетель. Он хотел сказать: «Ты не обязана», хотел, чтобы она поняла раньше, чем станет слишком поздно. Но он знал: слова не помогут. Они никогда не помогают.

***

      Так получилось случайно. Влад зашёл после тренировки. Они уже давно перестали придумывать предлоги для того, чтобы побыть вместе, но сегодня и предлог не понадобился: Влад просто пошёл за Петей к выходу, а потом — к метро, а потом — к подъезду, и вот он уже сидел на кухне, прихлёбывая чай, и говорил о чём-то своём. Петя слушал вполуха, но не потому что ему было скучно, а потому что слушать Влада было всё равно что слушать шум дождя за окном: не обязательно вникать в каждое слово, достаточно просто быть вблизи.       Влад зевнул как-то по-щенячьи, даже не прикрывая рта, — широко, беззастенчиво, и Петя сказал: «Оставайся». Влад не стал спорить и смиренно приподнял руки, мол, «сдаюсь, уговорил». Может быть, он сам этого ждал и специально тянул время, чтобы не уходить. Петя не спрашивал. Ему было всё равно, почему Влад остался. Важен был сам факт.       В квартире Пети у Влада была своя одежда. Она лежала в нижнем ящике комода, и это было настолько естественно, что Петя даже не задумывался об этом. Старая футболка с вытянутым воротом, которую Влад забыл сто лет назад и которую Петя не стал выбрасывать. Тренировочные штаны с логотипом каких-то соревнований, застиранные до бледности. Запасная пара носков. Зубная щётка в ванной — она стояла в стакане рядом с Петиной уже много месяцев. Зарядка от телефона, которая вечно путалась с Петиной, потому что они обе были белые и одинаковые. Потрёпанная книжка, которую Влад начал читать месяц назад и так и не дочитал, заложенная старым билетом на электричку. Когда-то всё это было частью их общей жизни, потом — памятником тому, что было разрушено, а теперь снова стало обыденностью.       Они сидели на полу в комнате Пети. На кровати неудобно, на стульях не атмосферно, на полу, конечно, задница болит и подушки не сильно улучшают ситуацию, но всё же в сравнении лучше. Влад скрестил ноги по-турецки и прихлёбывал чай с немыслимыми тремя ложками мёда. Петя пил кипяточный чай с бергамотом маленькими глотками, а за окном стояла белая ночь. Она была странной, сколько бы ты ни жил в Петербурге, если задуматься — не день, не ночь, а что-то третье, не имеющее названия. Свет был призрачным, размытым, как будто кто-то приглушил яркость мира до минимума, но не выключил совсем. Он заливал комнату серебристо-серым сиянием, и в этом сиянии все предметы казались чуть нереальными, как декорации к спектаклю. Петю поражали даже самые обычные, привычные вещи, когда он начинал смотреть на них с других сторон.       — Если ты поедешь, а я нет, — сказал Влад, глядя в свою кружку так, будто на дне её были написаны ответы на все вопросы, — я буду болеть за тебя. Нет, серьёзно.       Влад хаотично жестикулировал и размахивал руками, едва не роняя кружку. Его локоть пошёл вправо, кисть описала в воздухе сложную траекторию, и чай выплеснулся через край — коричневая лужица растеклась по полу, мгновенно впитываясь в ковёр. Влад замер на полуслове, уставившись на пятно, а потом перевёл взгляд на Петю — в его глазах читалась такая искренняя, почти детская растерянность, что Петя не выдержал и фыркнул.       Влад выдохнул.       — Блять, — сказал Влад. — Я всё убрал. То есть... я уберу. Потом. Сейчас. Щас. Погоди.       Он поставил кружку на пол, подальше от себя, как будто она была взрывоопасной, и вытер мокрую руку о тренировочные штаны. Петя молча протянул ему влажную салфетку. Теперь все будет липкое из-за количества мёда в расплесканном чае.       — Я разобью телевизор, если ты не возьмёшь медаль, — продолжил Влад так, будто ничего не случилось, и принялся оттирать ковёр с таким усердием, что салфетка тут же превратилась в мокрые клочья.       Петя усмехнулся уголком рта. Влад всегда был таким и вёл себя в своей манере: выражать поддержку через гиперболу, через угрозы телевизору, через обещания разнести что-нибудь в щепки. За этими словами всегда стояло то, что Влад никогда не сказал бы прямо, потому что ему было неловко и он плохо умел говорить о чувствах без шуток.       — Я тоже, — ответил Петя. — Если ты поедешь, а я нет.       Влад кивнул. Всего один короткий, скупой кивок, но внутри у него в этот момент происходило что-то, что он сам не мог до конца понять и уж тем более выразить словами. Он смотрел на Петю — на его спокойное лицо, на умиротворённые глаза, на расслабленные плечи, — и чувствовал, как где-то в груди, под рёбрами, зарождается глубинный, экзистенциальный страх. Он не имел отношения ни к баллам, ни к квотам, ни к Олимпиаде. Он имел отношение только к одному человеку, который сидел сейчас напротив него.       Влад снова посмотрел в свою кружку, потому что больше не мог смотреть на Петю. Кружка была пустой, только на дне остались разводы от чая и мёда. Влад водил пальцем по краю — туда-сюда, туда-сюда, — и этот монотонный, почти гипнотический жест немного успокаивал. Давал возможность не думать о том, как дрожат его пальцы.       — Мы только-только всё вернули, — тихо пролепетал Влад. — Понимаешь? Мы только начали снова... дружить.       Я не хочу, чтобы мы снова стали чужими. Я не хочу, чтобы мы снова не могли смотреть друг другу в глаза. Я не хочу, чтобы всё, что мы пережили, оказалось напрасным.       — И не перестанем, — перебил Петя. Он сказал это спокойно, без пафоса, как констатировал давно и хорошо известный всем факт. — Мы уже прошли через худшее. Я думал, что ты меня ненавидишь. Ты думал, что я тебя предал. Мы оба ошибались. Мы оба наделали ошибок. Если мы прошли через это, то какой-то отбор нас не сломает. Спорт — это спорт. Дружба — это дружба. Я не перестану быть твоим братом, даже если ты меня обойдёшь. Даже если ты поедешь, а я нет. Мы соперники, а не враги.       Влад выдохнул, и Петя физически увидел, как напряжение уходит из его плеч. Как будто он держал этот страх внутри с самого утра, с той самой секунды, когда Вероника Анатольевна сказала «одна квота», и только сейчас позволил себе отпустить.       — А если я не поеду? — спросил Влад. — Если ты поедешь, а я нет? Ты не будешь чувствовать себя виноватым?       — Да, буду, — признался Петя. — Наверно, да. И буду грустить.       Петя не знал, что ещё сказать, потому что он сам не знал, что будет чувствовать. Он даже не был уверен в уже сказанных словах. Влад кивнул.       Они помолчали. Белая ночь за окном становилась всё прозрачнее, и Петя вдруг заметил, что свет изменился — стал чуть более тёплым. Наверно, где-то там, за горизонтом, уже вставало солнце, хотя увидеть его было нельзя.       — Я с Алиной расстался, — Влад сказал это в пространство, не глядя на Петю, и его голос прозвучал буднично, но Петя услышал в нём тихую грусть, вместо привычного отчаяния или злости.       — Когда успел?       — Неделю назад. Я не говорил, потому что... не знаю. Не хотел грузить. У тебя там своя драма, а я со своими соплями.       — Расскажи, — попросил Петя.       Влад вздохнул и начал рассказывать медленно, подбирая слова, иногда замолкая на полуслове и начиная заново. Он говорил о том, как Алина сказала ему: «Ты никогда не был со мной до конца». Как он пытался возразить, но осёкся, потому что понял: она права. Как он сидел на кухне и смотрел в одну точку, пытаясь понять, когда всё пошло не так.       — Она сказала, что я всё время был где-то не здесь, — Влад крутил в пальцах пустую кружку, и чайная ложка тихо позвякивала о край. — Что я физически был рядом, а мысли мои были где-то далеко. И она права, Петь. Я всё время думал о своих проблемах. О том, что случилось. О том, как это исправить. Я лежал с ней на кровати, а в голове прокручивал наш разговор в раздевалке, а потом тот, который был потом, когда я пришёл к тебе. Я пытался понять, что мне делать. Как мне быть с тобой и с ней одновременно. И понял, что не могу. Не получается. Я не мог разорваться. И я выбрал тебя. Ты мне дороже. Вот.       Он замолчал. Петя видел, как его пальцы сжимают кружку. Влад очевидно боролся с собой, и это нельзя было не заметить.       Пете стало страшно, что сейчас Владу покажется все это слишком… неправильным, «гейским», он снова закроется и убежит, испугавшись, но Влад продолжил говорить.       — Это было эгоистично. Наверно. Я выбрал то, что было важнее для меня. А она... она заслуживала большего.       Петя слушал, не перебивая.       — Мне жаль, — сказал Петя. — Про Алину. Она хорошая и, наверно, правда такого не заслужила. Но я рад, что ты здесь.       Влад поднял голову и посмотрел на него. И впервые за долгое время в его взгляде не было ни страха, ни вины, ни того тяжёлого, давящего чувства, а только тепло.       — Я тоже рад, — прошептал Влад. — Что я здесь.       Некоторое время они молча глядели в окно. Петя смотрел на тени от веток, которые дрожали на потолке, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ты думаешь, что всё кончено, что ты потерял всё и всех, а потом оказывается, что это было только начало.       — Малинин будет на Олимпиаде. С вероятностью девяносто девять процентов.       Влад кивнул.       — Ну да. Американец. Чемпион мира. У него квота в кармане, три, вроде, квоты, даже если он упадёт на всех отборочных.       Петя продолжал смотреть в потолок. Тени от веток дрожали, как живые.       — Я не знаю, как я буду себя чувствовать, — размышлял Петя вслух. — Когда увижу его. Вживую. Не на видео, не в трансляции, а вот прям настоящего.       — Ты представлял это?       — Сто раз. — Петя горько усмехнулся. — Я пытался представить, как мы встретимся. Что я сделаю. Может быть, просто пройду мимо или скажу что-то. Может быть, он скажет что-то. А может, он сделает вид, что не знает меня. И я сделаю вид, что не знаю его. И мы разойдёмся, как чужие люди, которые никогда не были друг для друга кем-то.       Слова были трудными, неповоротливыми, как камни, которые нужно вытаскивать из земли голыми руками.       — Раньше я думал о нём постоянно. Каждый день. Каждую минуту. Я просыпался утром, и первая мысль была о нём. Я засыпал ночью, и последняя мысль была о нём. Я проверял телефон каждые пять минут — вдруг он написал. Это было как болезнь.       Но я не вылечился. Я и не хочу лечиться.       — Сейчас — реже. Иногда я ловлю себя на том, что не вспоминал о нём целую неделю. Целую неделю, Влад. Представляешь? Раньше я не мог продержаться и часа. А теперь — неделю. И я думаю: ну вот, всё прошло. Я свободен. А потом вижу какое-нибудь видео и понимаю: ничего не прошло. Или плейлист слушаю свой, и там песня какая-то попадется.       — Ты всё ещё… любишь его? — серьезно спросил Влад, чуть сморщившись на предпоследнем слове.       Петя долго молчал. Он смотрел в потолок, на дрожащие тени веток, и искал внутри себя ответ. Он копался в себе, как копаются в старых вещах на антресолях, — осторожно, боясь наткнуться на что-то острое.       — Я не знаю. Иногда мне кажется, что да. Иногда — что нет. Иногда — что я люблю не его, а того человека, которого сам придумал, но тот человек, может быть, никогда не существовал. Может быть, я его выдумал.       Петя перевёл дыхание.       — Но это больше не разрушает меня. Раньше разрушало. Раньше я не мог есть, не мог спать, не мог молиться. А теперь — могу. Я могу жить с этим. Мне кажется, будто история ещё не закончена. Что-то ещё обязательно будет.       Влад больше не спрашивал ничего.       — Слушай, — сказал Влад, и его голос вдруг стал легче. — Если я поеду на Олимпиаду, то я ему ебало набью. За тебя.       Петя фыркнул и почти засмеялся.       Влад заснул первым — раскинувшись на полу, на подушках, тихо посапывая. Петя сидел без сна и смотрел в потолок.       Если бы можно было отмотать назад...       Он оборвал эту мысль на полуслове. Нет. Он не хотел отматывать назад. Даже зная, чем всё кончится. Даже зная, что Илья скажет «мы никто» и заблокирует его. Даже зная, что он будет рыдать в раздевалке, а потом стоять в очереди на исповедь, сжимая в руке сложенный листок. Он всё равно ответил бы на тот комментарий, ввязался бы в эту переписку.       Всё равно полюбил бы.       Потому что без этого он не стал бы тем, кем стал. Без этого он не сидел бы сейчас в одной комнате с Владом, который выбрал его, без этого он не знал бы, что способен выжить после самого страшного удара.