Целую вечность целую

Площадь Красноярского края вчетверо больше площади всей Франции. В тысяча восемьсот сорок первом году все местные жители по закону были обязаны заниматься выращиванием картофеля. Отлынивавших от картофелеводства высылали в город Бобруйск. Во времена СССР здесь были открыты первые казино. Причём доход от них перечислялся в детские дома.

      Влад перебирал в голове известные факты, сидя в раздевалке и уперев локти в колени. Взгляд медленно мазал по грязевым отпечаткам на протекторе линолеума. Зачем вообще ему вся эта информация? Влад никогда не интересовался необычными историческими деталями о городах, в которых он выступал, но почему-то сейчас его мозг вытащил из дальних закоулков памяти именно это. Сегодня — последняя тренировка перед первым соревновательным днем, перед короткой программой. Финал Гран-при, наверно, поставит жирную точку в ответе на вопрос «кто едет на Олимпиаду?». Думать нужно не о казино и картофеле.       Может, это защитный механизм, как говорил Петя. Так называемый способ занять сознание хоть чем-то, чтобы отвлечься от происходящего в реальности, от беспросветного потока мыслей. С каждым часом становилось все труднее и труднее разобрать их не то что по полочкам — про это и речи не шло, — хотя бы по кучкам. В голове Влада смешались и Милан, и собственная идентичность, и неустойчивый крючок на коньке, на который он и пялился.       — Чего ты? — Петя присел на скамейку рядом, отпивая воду из своей бутылки.       Влад вздрогнул. Он и не заметил его появления, видимо, увлекшись интересными фактами о Красноярске. Петя выглядел по-своему собранно, словно его совершенно не волновало то, что от следующих нескольких дней частично зависит их спортивное будущее, пусть и индивидуальное, личное каждого. Движения у него были плавные, в позе никакого напряжения: широкие плечи расправлены, спина прямая, руки спокойно держат бутылку, не трясясь, и смотрел он на Влада своими зелеными глазами так внимательно и успокаивающе, что тот сам поддался этим чарам.       — Да на очке сижу, — признался Влад. — Коньку пизда, походу. У меня на прошлой неделе на трене же отогнулся крючок.       Влад закинул на коленку ногу и приподнял лодыжку руками, показывая место поломки. Петя чуть наклонился, рассматривая.       — Вот этот вот, — Влад ткнул пальцем на верхний правый крючок, выглядевший так, будто в любой момент мог оторваться к чертовой матери. — Ну он выгнулся и там на сгибе пошла трещина, это прям перед прокатом моей программы было. Я плоскогубцами его вернул в нормальное положение и откатал.       — Где ты взял плоскогубцы? Или у Вероники Анатольевны реально сумка бездонная?       — Неважно, не перебивай. Я потом кабанчиком метнулся к мастеру, он мне заменил крючок этот, но, походу, на хуевый, потому что в понедельник опять выгнулся. Завязывать не мог, коньки ж старые. Сколько им, года четыре? Заломы сильные. Щас опять плоскогубцами загнул, дай Бог, проживет несколько дней.       Петя покачал головой и поставил бутылку на скамейку. Влад заметил, как его брови дернулись в легком недоумении или беспокойстве, но не за себя — за Влада.       — Четыре года, — сказал Петя. — Это много. Металл устает.       — Да знаю я, что много, — Влад раздраженно дернул плечом. — Я знаю, что надо было поменять в прошлом сезоне еще, наверно. Но я не хочу с ними расставаться вообще никак, мне ни в каких коньках так удобно не было. Я пытался запасную пару разнашивать, но в тех вообще ничего не получается.       — Вопрос времени.       — Кто ж знал, что этот крючок отломается?       — Никто не знал, — Петя встал со скамейки и серьезно посмотрел на Влада сверху вниз. — Но сейчас надо думать о настоящем, а не о прошлом. Пошли уже.       Влад тяжело выдохнул и вернул взгляд в пол. Ему хотелось прикрыть глаза, чтобы потом проснуться и обрадоваться тому, что это было страшным сном. Завтра — короткая программа, потом — произвольная. Времени заменить коньки нет, снова отвезти к мастеру — тоже, да и по финансам бьет неприятно.       Федерация до сих пор умалчивала точные критерии отбора на Олимпиаду, и Влад уже начал сомневаться, что когда-то узнает их. Слышал, «важна психологическая стабильность и стабильность катания», и это напрягало его больше всего. Здесь Влад уступал почти кому угодно, но прежде всего своему главному сопернику и самому близкому человеку — вечно спокойному и безмятежному Пете. Но в то же время Финал Гран-при России тоже играл значительную роль, поэтому шансы еще были. Влад — все еще действующий чемпион страны, как-никак.       Влад все же не знал, каким Богам молиться, чтобы крючок потерпел ещё недельку, отжил самые важные моменты, и не подвел его. Да если и подведет, то, пожалуйста, хоть бы не при всех и не во время проката короткой завтра, когда его будут снимать десятки камер. Откатать плохо — стыдно, откатать плохо из-за какой-то мелкой детали на коньке, вышедшей из строя — еще хуже.       — Вставай, говорю! — окликнул его стоящий в дверях Петя.       Влад вздрогнул и нехотя поднялся. Внутри у него боролись два чувства: привычный страх перед публичным провалом и суеверное предчувствие, что если он выйдет на лёд, крючок обязательно сломается, а если не выйдет — может быть, пронесёт. Глупость, конечно. Крючку всё равно, выходишь ты на лёд или сидишь в раздевалке. Но страх не был рациональным. Страх — в целом нелогичное чувство.       Он накинул чехлы и поплёлся к выходу на каток. Петя шел рядом с ним, немного позади, не торопя и не подгоняя, и оттого Владу становилось все же чуточку легче, будто часть груза ложилась на чужие плечи. Петя не забирал страх полностью, но делал его переносимым.       На льду уже разминались остальные. Синие трибуны были пустыми, и Влад на секунду представил, что будет завтра — заполненная болельщиками арена, в том числе надеющимися на его победу, и вдруг ему стало жутко уже не из-за крючка. Сотни людей будут сидеть с плакатами, где кричаще-ярко выведена его фамилия и какой-нибудь ободряющий слоган, и все будут верить в то, что он идеально чисто откатает программу, примет золотую медаль на шею, а потом и вовсе поедет в Милан на Олимпиаду.       Владу бы тоже хотелось в это верить, но с каждой минутой получалось все хуже и хуже.       Вероника Анатольевна стояла у бортика с секундомером в одной руке и телефоном в другой. Влад снял чехлы, бросил их на борт и задержал взгляд на коньке. Крючок держался. Выглядел, правда, неважно — металл на сгибе был светлее, чем вокруг, и это пятно напоминало синяк.       Ну, с Богом.       Влад шагнул на лёд.       Холодная поверхность привычно скрипнула, и вдруг лезвие немного провалилось в какое-то продолговатое углубление, оставленное будто хоккейными коньками. Влад тихо выругался себе под нос и поехал на разминочный круг, разогревая мышцы.       Откуда эта, блять, яма там вообще? Неужто кто-то скачет в Бауэрах?       Влад два раза проехал каток по периметру, и крючок держал. Шнуровка сидела плотно. Влад понемногу расслаблялся. Может, пронесёт и зря он паникует. Ему физически стало легче дышать, потому что зажатые плечи, ощутимо сковывающие движения, опустились, а ноги перестали волочься по льду в опаске сделать лишнее движение.       В целом, на этом его разминка закончилась — он покрутил головой в стороны, едва не потерявшись в пространстве, повертел руками, и решил, что сильному не нужно, а слабому не поможет. К тому моменту Вероника Анатольевна уже объявила прогон его короткой программы.       Влад выехал на середину катка, встал в начальную позу. Он постарался ни о чем не думать, и пока это получалось успешно. Из огромных колонок заиграла музыка, знакомая до последней ноты, вбитая в мышцы за месяцы тренировок. Первые движения пошли легко, ведь тело работало на автомате, и это было хорошо. Главное не начать вспоминать последовательность элементов.       Влад выдохнул окончательно. Наконец-то все в порядке. Значит, мастер поставил нормальный новый крючок, а то, что он отогнулся в понедельник — просто какое-то необъяснимое невезение, присущее Владу.       А, нет. У всего есть объяснение, и Бог не помог.       На выезде со второго прыжка у Влада подкосилась нога, и в это мгновение пульс, казалось, подскочил под все триста. Адреналин свинцом заполонил все его тело, и оно отреагировало раньше, чем мозг смог отдать команду, поэтому падения чудом не произошло.       Шнуровка ослабла, и ботинок слегка болтался на ноге. Влад резко затормозил, взметнув ледяную крошку, и наклонился, зажмурившись. Мир поплыл от такой внезапной остановки — сердце не успело успокоиться, все ещё колотилось в висках, в глотке, в запястьях, везде одновременно. Перед глазами поплыли темные пятна. Влад попытался вздохнуть и не получилось, легкие словно упирались в ребра и не могли раскрыться больше. А когда приподнял веки, увидел пенек металла на коньке, а оставшийся блестящий под светом ламп кусок — в двадцати сантиметрах на льду. Влад смотрел на это и не мог поверить: крючок не просто разогнулся, он отломался к хуям, оставив после себя обломок на основании.       Шнурок свисал петлей, не в силах удержать язычок ботинка. Конек держался на честном слове. Музыка продолжала играть из колонок, кто-то из ребят мелькнул перед глазами Влада и коротко посмотрел на его застывшее тело через плечо. Этот взгляд обжег Влада, хотя он не нес за собой ни насмешки, ни осуждения — просто секундное внимание. Ему казалось, что на него все пялятся прямо сейчас, как на неудачника, у которого коньки разваливаются во время прогона. Щеки горели, шея — тоже, кончики пальцев онемели. Он потерялся в пространстве и не мог себя найти. Паника накатывала нещадно.       Влад с трудом и норовящим разломать грудную клетку сердцем преодолел желание просто сесть на лед и не встать, отъехал к бортику под недоумевающим взором Вероники Анатольевны. Нога болталась, и ему казалось, что он вот-вот подвернет лодыжку. Еще лучше. Просто превосходно. Музыка стала тише. Потом выключилась вовсе. Тишина стала вакуумом.       — Все, — сдавленно сказал Влад, опустив голову. В горле пересохло. — Он отломался. Полностью.       Вероника Анатольевна посмотрела на основание крючка, и на ее лице не отразилось никакой эмоции, будто она заранее знала, что так произойдет, а самого Влада не предупредила. Тренер уже наверняка просчитывала варианты.       Новые коньки? Остались в Питере неразношенные, мёртвым грузом. В них нельзя выходить на старт — это верный способ угробить ноги и свои кости, попадав со всех прыжков. Перенести прокат? Это невозможно, и Влад понимал это сам, но его сошедший с ума мозг всё равно подбрасывал ему сценарии один фантастичнее другого: вдруг у кого-то есть запасная пара? Вдруг можно одолжить? Вдруг...       Сниматься.       Это слово даже думать не хотелось. Влад гнал его, но оно возвращалось.       Если он не выйдет на лед, то все будет кончено. Это будет означать, что он даже не попытался побороться за квоту на Олимпиаду, и не потому что был слаб, а потому что инвентарь поимел собственные планы.       Влад вцепился руками в бортик. Холодный пластик под пальцами был единственной реальной вещью во всём этом кошмаре. Влад пытался дышать, но паника всё ещё держала его за горло, сжимала, не отпускала. Он чувствовал, как дрожат колени и подступает тошнота.       — Снимай, — сказала Вероника Анатольевна, и Влад заставил себя послушаться.       Влад упал на скамейку. Ноги не держали — хорошо, что сидеть было можно. Пальцы не слушались, когда он расшнуровывал конек. Они дрожали, соскальзывали, и Влад дёргал шнурки с такой силой, что едва не порвал их. Ему хотелось сорвать с себя этот чёртов ботинок, швырнуть его об лёд, разбить, растоптать. Но он сдержался — не потому что был спокоен, а потому что на это не было сил. Он просто стянул конёк и поставил его на скамейку рядом с собой. Обломок крючка всё ещё торчал на своём месте. Влад смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает бессильная злость. На мастера, который поставил плохой крючок. На себя — что не разносил новые коньки раньше, когда ещё было время. На весь этот дурацкий каток, на этот дурацкий город, на эту дурацкую жизнь, которая опять, в который раз, подкинула ему испытание в самый неподходящий момент.       Влад опустил голову и закрыл глаза. В ушах всё ещё звенело — не то от недавнего шума, не то от пульса, который никак не мог успокоиться. Влад слышал своё дыхание. Он попытался замедлить его, как учил Петя: вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Не помогало. Паника всё ещё сидела внутри, скручивая внутренности в тугой узел. Он чувствовал себя загнанным зверем, который попал в капкан и не может вырваться. И самое паршивое — капкан был его собственный. Это он не поменял коньки. Это он надеялся на «авось». И вот теперь «авось» обернулось против него.       Влад не заметил, как подошёл Петя. Тот снова оказался совсем бесшумным. Влад поднял голову и увидел его прямо перед собой: Петя присел на корточки, так что их лица оказались на одном уровне. Его зелёные глаза смотрели внимательно, что-то выискивая во взгляде Влада. Он не говорил ничего, и оттого дыхание выравнивалось.       — Показывай, — тихо сказал Петя.       Влад молча качнул головой в сторону конька. Петя взял его в руки, повертел, осмотрел обломок. Провёл пальцем по месту слома. Металл на изломе был белёсым, с мелкими трещинами по краям. Влад видел, как он прикидывает что-то в уме, и это зрелище успокаивало его больше, чем любые слова. Петя не паниковал. Петя искал решение.       — Нужна дрель, — сказал он наконец то ли Владу, то ли стоящей рядом Веронике Анатольевне. — Сверлить новую дырку. Шнуровать напрямую, без крючка. Если сделать отверстие на том месте, где был крючок, и пропустить шнурок через него, будет держать не хуже. Даже лучше — шнурок не соскочит, даже если ослабнет.       Влад моргнул. Дрель. Эта мысль казалась совершенно абсурдной, пришедшей из какой-то другой реальности. Он всё ещё был там — в моменте, где крючок отломился, где музыка продолжала играть, а он стоял посреди катка и не мог пошевелиться. А Петя уже говорил о дрели, о дырках, о шнурках. Влад не успевал бежать за его ходом умных мыслей.       — Где ты здесь возьмёшь дрель? — спросил Влад.       — В служебке. — Петя уже повернулся к Веронике Анатольевне. — Я видел там ящик с инструментами, когда мы заходили. Нужно только найти, у кого ключи.       Вероника Анатольевна коротко кивнула. Она развернулась и быстрым шагом направилась к служебному выходу. Влад видел, как она исчезла за дверью с табличкой «Посторонним вход запрещён», и почему-то это зрелище принесло ему странное облегчение.       Петя поднялся с корточек и посмотрел на Влада.       — Жди здесь. Я быстро.       — Я с вами, — Влад дёрнулся было встать. Ему не хотелось оставаться одному. Одному было страшно. Одному в голову лезли мысли, которые он не хотел думать.       — Нет. — Петя мягко, но настойчиво остановил его, положив руку на плечо. Его ладонь была тёплой, тяжёлой, и это прикосновение на секунду заземлило Влада, вернуло его в реальность. — Ты пока отдышись. Попей воды. Ты сейчас всё равно не соображаешь. А нам нужно, чтобы ты соображал, когда будешь пробовать новые шнурки. Понял?       Влад кивнул, потому что у него не было сил спорить. Петя убрал руку и, бросив ему напоследок короткий, ободряющий взгляд, пошёл следом за Вероникой Анатольевной. Его спина мелькнула в проёме двери и исчезла.       Влад остался один. Он сидел на скамейке, откинувшись спиной к холодной стене, и смотрел в потолок. Лампы гудели. Где-то далеко, на льду, всё ещё слышались приглушённые голоса ребят, которые продолжали тренировку.       Он закрыл глаза. Попытался дышать. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так, как раньше. Влад старался не думать. Просто сидел и считал вдохи.       Петя и Вероника Анатольевна вернулись через несколько минут. Влад услышал их шаги раньше, чем увидел их, и открыл глаза. Петя шёл первым, и в руках у него была дрель с потёртой рукояткой и обмотанным изолентой проводом. За ним Вероника Анатольевна несла моток длинных, прочных шнурков и удлинитель. Вид у обоих был деловой, сосредоточенный.       — Ща сверлить будем.       Петя взял конёк и прижал его к скамейке. Вероника Анатольевна воткнула удлинитель в розетку на стене. Дрель включили, и она загудела, перекрывая и гул ламп, и голоса ребят на льду. Все обернулись на них, и некоторые подтянулись к бортику, высматривая, что происходит. Сверло коснулось кожи ботинка в том месте, где только что был крючок.       — Держи крепче, — сказал Петя и направил руки Влада.       Влад прижал ботинок к скамейке обеими руками. Сверло вошло в материал с противным, высоким звуком — запахло горячей кожей и металлической стружкой. Влад смотрел, как Петя работает, и не мог оторвать взгляд. Сверло прошло насквозь, и Петя отложил дрель в сторону. На месте крючка теперь зияло аккуратное круглое отверстие.       — Готово, — подытожил Петя и смахнул пыль пальцем. — Шнурки теперь.       Он взял моток, который протянула ему Вероника Анатольевна, отмерил нужную длину и начал продевать шнурок через свежую дырку. Он прошёл через отверстие, обмотался вокруг голенища, затянулся узлом.       — Примерь, — сказал Петя.       Влад надел конёк. Зашнуровал по новой схеме — теперь шнурок держался не за крючок, а проходил сквозь ботинок и обматывался вокруг щиколотки. Ощущение было непривычным, но нога сидела плотно, даже плотнее, чем раньше. Он встал, перенёс вес на ногу, и не смог сдержать улыбку.       — Нормально? Держится? — спросила Вероника Анатольевна.       — Да, — выдохнул Влад.       — Ну вопрос, конечно, как прыгать с этой конструкцией. Попробуешь ещё?       — Так время наше закончилось уже, — прервал их Петя, указывая на экран телефона с выведенным временем.       Вероника Анатольевна хлопнула себя ладонью по лбу.

***

      Влад смотрел Петин прокат от бортика.       Зал гудел. Сотни людей — а может, и больше — сидели на трибунах, но Влад их не слышал. Не потому, что было тихо — было очень громко: музыка, объявления судей, топот трибун, эхо под куполом, — а потому, что все эти звуки слились в одну сплошную, давящую на уши какофонию, из которой он не мог вычленить ничего, кроме своего собственного сердцебиения.       Он стоял, опираясь на бортик обеими руками, и смотрел на лёд. Пальцы онемели: сначала подушечки, потом фаланги, потом вся кисть перестала чувствовать границы между собой и бортиком. Влад попробовал пошевелить пальцами — они не слушались, будто примёрзли. Он не убирал рук. Не мог. Не потому, что не хотел, а потому, что мышцы предплечий застыли в спазме, закаменели, и сигнал от мозга «разожми» упирался в эту каменную стену и гас.       Где-то на трибунах кто-то крикнул высоким, скрывающимся голосом. Влад не разобрал — имя Пети или просто «давай». Потом подхватили другие, и гул усилился, накрыл волной, ударил в спину. Влад почувствовал этот удар лопатками — толпа дышала, жила, требовала. И Петя, который стоял в центре льда, ждал свою музыку.       Грудная клетка расширилась до предела, рёбра, казалось, растянули кожу изнутри. Свет падал на лёд и отражался так, что слепил глаза. Влад прищурился — веки стали тяжёлыми, как свинец, — но отводить взгляд не стал. Боялся пропустить момент.       На Пете сейчас решалось всё. Не только его собственная судьба — Владова тоже.       Если Петя упадёт, ошибётся или недокрутит хотя бы на четверть оборота — Влад поднимется. Попадёт в тройку. Получит шанс.       Влад знал это.       И ненавидел себя за то, что эта мысль вообще пришла ему в голову.       Она подкралась, как сквозняк под одеяло: сначала не замечаешь, а потом понимаешь, что внутри уже холодно. И этот холод был не снаружи — он поднимался из желудка, из того места, куда падает страх, когда его не могут переварить ни печень, ни сердце.       Он не хотел, чтобы Петя падал. Он правда не хотел. Он хотел, чтобы Петя откатал чисто, чтобы выложился, чтобы показал всё, на что способен — там, внутри, в этом сияющем квадрате льда, где сейчас решались не только баллы, а что-то большее, для чего у Влада не было названия.       Он хотел этого почти так же сильно, как хотел бы собственной победы.       Почти — вот в чём было дело.       Это «почти» жгло его изнутри, как клеймо. Как будто кто-то невидимый взял раскалённое железо и приложил к солнечному сплетению. Не больно — стыдно. Кожа под рубашкой горела, хотя никто к ней не прикасался. Влад провёл ладонью по груди — машинально, не понимая зачем, — и почувствовал, как ткань нагрелась от его собственного жара. Под пальцами колотилось сердце.       Оно напоминало ему, что он не идеальный друг. Не идеальный брат. Что в нём есть что-то тёмное и эгоистичное, что он предпочёл бы не знать о себе.       Мысль всё равно была липкой паутиной, которую смахиваешь с лица, а она всё равно остаётся на пальцах. Влад ничего не мог с ней сделать. Она сидела где-то глубоко, в самом тёмном углу сознания, куда он сам боялся заглядывать, и нашёптывала, как будто стояла прямо за левым ухом, почти касаясь губами:       «Если он ошибётся, ты поедешь.       Если он упадёт, ты получишь шанс»       Голос был его собственным. Но звучал иначе, будто из подвала, где сыро и пахнет плесенью, и никогда не горит свет.       Влад гнал её. Заталкивал обратно, в ту щель между мыслями, откуда она выползала. Он зажмурился на секунду — веки стали тяжёлыми, как свинец, — и попытался заместить этот шёпот чем-нибудь другим. Тем, как Петя смеётся. Тем, как он заправляет прядь за ухо, когда нервничает. Теми теплыми словами Пети, которые он говорил ему.       Но шёпот возвращался.       И от этого было тошно.       Тошнота подступала к горлу. Она начиналась где-то под ложечкой, тонкой холодной точкой, а потом разрасталась, поднималась выше, выше, и вот уже кислый привкус заполняет рот, и слюны становится слишком много. Влад сглотнул — раз, другой, третий, — но ком не уходил. Он стоял поперёк горла, как кость, которую нельзя проглотить и нельзя выплюнуть.       От жгучего, всепроникающего стыда, который поднимается откуда-то из середины груди, из самого низа, и растекается по телу горячей волной. Сначала жар в животе, как будто выпил кипятка. Потом поднимается к рёбрам — они становятся слишком чувствительными, каждый вдох отдаётся тупой пульсацией. Потом к горлу, и ты уже не можешь сглотнуть, потому что там застрял этот горячий, горький, как полынь, ком.       Ему казалось, что он предаёт Петю одним тем, что допускает такую возможность в собственном воображении. Что он ставит себя и свою мечту выше друга. Что он — эгоист. Что он — мудак. Что он — не тот человек, за которого Петя, возможно, его принимает.       В пятках закололо от напряжения. Влад переступил с ноги на ногу — мышцы икр свело судорогой. Он замер, не дыша, пока она не отпустила.       А потом Петя начал кататься.       Замолкло всё. Не стало трибун, не стало судей, не стало табло с баллами. Не стало даже льда. Только Петя и музыка.       И все эти мысли исчезли.       Не ушли — их просто вытеснило восхищение. Влад почувствовал, как пульс — только что бешеный, колотившийся в висках так, что темнело в глазах — начал замедляться. Грудная клетка больше не казалась сжатой в тисках. Рёбра расширились, впустили воздух, и колющая боль под лопаткой, мучившая его последние полчаса, отступила.       С каждым движением Пети, с каждым прыжком, с каждым поворотом Влад чувствовал, как его собственные переживания отступают на второй план, становятся неважными, почти нереальными — как сон, который пытаешься вспомнить утром и не можешь, потому что он тает, рассыпается на осколки, и от него остаётся только смутное ощущение: «мне снилось что-то важное, но я забыл, и уже не вспомню».       Он больше не думал о себе. Он думал о Пете.       Это было спасением.       Петя не упал. Он откатал чисто. Не просто чисто — идеально. Каждое движение было выверенным, точным, до градуса, до миллиметра, но при этом живым. Прожитым.       Влад смотрел и не мог отвести взгляд. Он забыл, когда последний раз моргал. Глаза высохли, защипало, но он не закрывал их. Боялся пропустить хотя бы одну секунду. Мышцы шеи затекли от напряжения, потому что он стоял в одной позе слишком долго, но не мог повернуть голову — не потому, что не хотел, а потому, что боялся, что даже это маленькое движение разрушит что-то важное, что происходило сейчас между ним и Петей через разделяющий их лёд.       Петя дышал глубоко, но не судорожно. Влад видел, как поднимается и опускается его грудная клетка. Петя улыбнулся и в этот момент Влад почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь, поднялась от копчика вверх, вдоль позвонков, до самого основания черепа, и рассыпалась там миллионом мелких иголок. Волосы на затылке встали дыбом. Он не мог это контролировать. Он вообще ничего не мог контролировать — ни своё тело, ни свои мысли, ни эту чёртову дрожь, которая, казалось, шла не от нервов, а откуда-то из самой глубины, оттуда, где кончается личность и начинается чистая, звериная реакция на чудо.       Внутри что-то дрогнуло. Не сердце — сердце билось ровно. Не желудок — желудок молчал. Что-то другое, для чего у Влада не было анатомического названия. Может быть, душа. Не зависть. Зависть была бы проще, понятнее, и Влад почти хотел бы чувствовать именно её. Зависть можно было бы оправдать, объяснить, разложить по полочкам: «он лучше, я хуже, мир несправедлив, я злюсь, у меня есть право злиться», но это было не то.       Благоговение.       Мысль о том, что Петю как будто пропустили через огонь, а он не обуглился — только стал прозрачнее. И свет проходил сквозь него, не встречая преград.       Изнутри тепло поднялось к горлу, к гортани, к нёбу, и Влад почувствовал, как расслабились мышцы лица — он даже не заметил, что всё это время был зажат, зубы сведены, скулы каменные.       Оно перекрывало даже ту стыдную, эгоистичную надежду, которая мучила Влада минуту назад. Он забыл о ней. Слёзы подступили к глазам. Влад чувствовал, как они собираются в уголках, жгут, давят, и не пытался их сдержать. Это были хорошие слёзы. Горькие, но хорошие. Слёзы гордости за человека, который был ему братом. Они скатились по щекам, оставляя горячие, почти обжигающие дорожки на замёрзшей коже. Влад не вытирал их. Пусть текут.       Сейчас ему было всё равно, кто это видит.       На табло загорелись баллы.

314,54 

      Сердце Влада пропустило удар. В висках застучало — раз, два, три, четыре, — кровь прилила к лицу, и щёки, только что ледяные, обожгло жаром. Ладони, прилипшие к бортику, взмокли ещё сильнее, и теперь пластик под ними стал скользким.       Поразительно.       Влад видел, как Сихарулидзе, сидевший в судейской зоне, схватился за голову — рот приоткрыт, глаза квадратные — то ли от восторга, то ли от неверия. Видел, как Вероника Анатольевна вытирает глаза. Видел, как Петя, всё ещё тяжело дыша после проката, улыбается куда-то внутрь себя.       Объявление результатов.       Петя — первый.       Влад — четвёртый.       Он не попадает на пьедестал. Он запасной.       Влад стоял и смотрел на табло.       Четвёртый. Четвёртое место. До пьедестала — несколько шагов, но этих шагов он не сделал.       Он попытался вдохнуть — и не смог. Грудная клетка сжалась, как будто кто-то обмотал её резиной и затянул. Воздух проходил только тонкой струйкой, свистящей, недостаточной. Влад открыл рот шире, дёрнул плечами — ничего. Лёгкие отказывались расширяться. Паника подкатила на секунду, но тут же схлынула, потому что паника требует сил, а сил все еще не было.       Внутри была пустота.       Влад стоял и смотрел на цифры. И ему казалось, что они смотрят на него в ответ. Холодные. Белые. Безразличные. Четвёртый. Запасной. Почти, но не совсем.       Он прошёл через всё это — через ссору с Петей, через примирение, через травмы, через чёртов сломанный крючок на разминке перед короткой, через ночи, когда не мог заснуть от боли в спине, через утра, когда он не чувствовал ног после вчерашних прыжков, — чтобы оказаться на четвёртом месте.       Этого не хватило, чтобы поехать на Олимпиаду.       Олимпиада, которая была мечтой с детства, которая была целью, ради которой он вставал в шесть утра, когда за окном ещё было черно, ради которой он уходил с вечеринок, ради которой он не сдавался, когда хотелось разрыдаться посреди тренировки, — она снова отдалилась.       Теперь она была рядом. Рукой подать. Но не для него. Для Пети.       А он, Влад, будет смотреть её по телевизору. С банкой пива, наверное. Или со стопкой водки. В расшнурованных коньках, которые больше никогда не выйдут на олимпийский лёд. И болеть за своего брата.       Пальцы на ногах онемели окончательно. Влад пошевелил ими в ботинках — еле-еле, через силу, — и понял, что не чувствует ни мизинцев, ни подушечек. Ступни превратились в два ледяных куска, прибитых к полу. Он не мог бы сейчас сделать ни одного шага, даже если бы захотел. Хорошо, что не надо.       Пот на спине. Влад пытался расправить плечи. Он устал так, как не уставал никогда в жизни. Даже после самых тяжёлых тренировок, после пяти часов на льду без перерыва, даже тогда не было этой высасывающей, пустой, абсолютной усталости, когда ты не чувствуешь ни рук, ни ног, ни сердца, а только пустоту, которая давит изнутри.       Петя подошёл к нему.       Влад почувствовал его приближение раньше, чем увидел — по тому, как изменился воздух. Стал теплее. По знакомому запаху — лёд, железо, пот, что-то своё, родное.        Петя не стал говорить ничего. Просто встал рядом.       Их плечи почти соприкасались. Влад чувствовал тепло через слои ткани.       Голосовые связки не слушались. Влад прочистил горло — раз, другой, третий, — и только тогда смог выдавить из себя слова.       — Я болею за тебя. Серьёзно. Ты должен взять эту квоту. Выебать их всех.       Он не врал.       Он действительно хотел, чтобы Петя выиграл. Чтобы поехал. Чтобы стоял на олимпийском пьедестале и кусал золото.       Может быть, это было странно — болеть за того, кто тебя обошёл. Может быть, это было неправильно. Может быть, нормальный человек должен был злиться, завидовать, ненавидеть. Но Влад не мог иначе.       Петя был его братом.         И брат, наверное, едет на Олимпиаду.       Это было не поражение. Просто жизнь. Бывает и такое, когда один идёт вверх, а другой остаётся внизу. И никто ни в чём не виноват.       Петя повернулся к нему.       Посмотрел — не с жалостью, не с виной, не с этим дурацким сочувствием, которое так бесило Влада в последние дни, а просто устало и скупо кивнул, хлопнув его по плечу.       Петя не скажет «прости», потому что он сделал свою работу. Лучше всех. Чище всех. Честнее всех.       И Влад не хотел, чтобы он чувствовал вину.       Не за это. Никогда.       Ни за первое место. Ни за Олимпиаду. Ни за то, что его фамилия теперь выше. Ни за то, что Влад остался на четвёртой строчке, откуда виден пьедестал, но нельзя на него подняться.       Никогда.