Целую вечность целую

      Миллиарды диодов складывались в нервную систему мегаполиса, которая жила своей жизнью, не замечая крошечный автобус с горсткой атлетов. Петя прижался виском к окну — холод стекла был единственной бесспорной точкой опоры, якорем в море чужого электричества. Он смотрел на переплетения эстакад, на иглы небоскребов Пекина, пронзающих смог, на рекламу, где неон складывался в безмолвные для него иероглифы.       Закрой глаза на секунду. Прислушайся к тому, что происходит под ребрами. Ты чувствуешь это покалывание в конечностях, эту вибрацию в икроножных мышцах?       Это не просто нетерпение. Клинически это можно назвать предстартовой экзальтацией, но ощущалось гораздо острее. Возможно, это было возвращением к настоящей жизни. Четыре года — это срок, за который нейронные связи, отвечающие за чувство «я — атлет», были почти полностью ампутированы, а потом выращены заново, в пробирке полной неизвестности. А теперь до Олимпиады остаётся один шаг. Один турнир.       И если он пройдёт — он увидит его.       Раньше их встреча казалась практически невозможной. Между ними всегда было огромное расстояние. Сначала их разделял океан, и это было физически больно оттого, как саднили кончики пальцев и губы в невероятном желании прикоснуться хотя бы на миг. Потом — осознание, что Илья никогда не был и не будет открыт для Пети. Такой уж он человек, которого нельзя разгадать и разложить его чувства по страницам, как в фотоальбоме. А затем последовало возведение стены словами, засевшими в голове Пети навсегда, и блокировкой. Петя остался стоять перед этой стеной, не зная, можно ли через неё перебраться и нужно ли вообще пробовать.       Но стены — даже самые высокие — иногда рушатся. Есть и другие варианты развития событий: в них появляются двери или ты просто вырастаешь достаточно, чтобы через них перешагнуть. Петя не знал, что именно произошло с ним за последние полтора года. Возможно, он просто перестал смотреть на стену и наконец сосредоточился на том, что было по его сторону: на Владе, на тренировках, на Боге и своих молитвах. И теперь, когда он поднял глаза, оказалось, что стена уже не кажется непреодолимой. Стоило всего лишь сбавить пыл и довериться худшему реставратору — времени. За стеной — Олимпиада и там же человек, которого он когда-то любил — всё ещё любит.       Петя попытался представить их встречу не абстрактно и обобщенно, как делал всегда ранее, а детально и наложено на конкретное место: светлый коридор. Гул арены где-то вдалеке. Шаги за спиной — или, может быть, навстречу. Он оборачивается — и видит его. Что он сделает? Что скажет? «Привет». Слишком просто. «Я так долго ждал». Слишком откровенно. «Ты знаешь, что ты со мной сделал?» Слишком горько и жалко. Может быть, он вообще ничего не скажет или просто пройдёт мимо. Или остановится. Или Илья остановится первым — и тогда всё решится само собой.       Петя отвел взгляд от окна и повернул голову к проему, встретившись глазами с идущей в его сторону Аделией. Он заметил то, чего, возможно, не заметил бы кто-то другой: девушка слегка прихрамывала, когда шла. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Он не стал бы утверждать наверняка — может быть, просто усталость после перелёта или затекшие мышцы, — но его взор задержался на её ногах дольше обычного. Лёгкий сдвиг плеча вперёд, чтобы снять нагрузку с правой стороны. Чуть более короткий шаг левой ногой. Микроскопическая задержка перед тем, как перенести вес. Всё это складывалось в безмолвное предложение, смысл которого он прочитал мгновенно: что-то болит. Но Петя не спросил. Если она хотела бы, чтобы он знал, она бы сказала сама.       — Можно я с тобой сяду?       — Конечно.       Петя кивнул и улыбнулся одними уголками губ, а она бесшумно опустилась на соседнее кресло и замерла с прямой спиной, сложив руки на коленях. Взгляд Аделии устремился в окно. Ни одного лишнего или расслабленного движения. Каждая мышца, казалось, была напряжена до предела. Петя вечно не мог понять почему: она просто привыкла контролировать все настолько сильно или ей дискомфортно?       Они ехали в уютной тишине, но Петя чувствовал: Аделия хочет что-то спросить. Она сидела неестественно тихо, даже для себя, поэтому он молча ждал сам не зная чего. На это и списал ее окаменевшее тело.       — А как это вообще? — спросила она наконец. Голос прозвучал ужасно неуверенно, и это было так непохоже на ту Аделию, которую Петя видел на льду — собранную и безупречную. — Ну, международный старт. Ты же был на них. До того как нас отстранили.       Петя задумался. Он даже не знал, как ответить на такой вопрос. Подобные мысли вряд ли когда-то формулировались у него в голове.       — Необычно. Кататься внутри своей страны — это одно. Тут спокойно, всегда знакомые лица. В России ты знаешь каждого тренера и его учеников, в том числе имеешь представление, с кем ты соревнуешься. А на международных все и всё чужое. Наверно. Ну, я по крайней мере так помню, я последний раз на международке в юниорах был. Родным всегда остаётся одно — лёд. Он везде одинаковый. В Пекине, в Питере, в Москве, в Таллине — неважно.       Петя вывалил свой словесный поток внимательно слушавшей его Аделии, и тут же слегка дернулся. Он не был уверен, что сказал правду. Возможно, он погорячился и невольно соврал, когда сказал, что лёд везде одинаковый. Сам же Петя ощущал малейшие изменения в температуре на катке и атмосферу, но это казалось скорее чем-то эзотерическим и сугубо субъективным, ведь фактически физические свойства льда неизменны.       — А судьи? — тихо задала ещё один вопрос Аделия. — Они как-то по-другому судят? Или зрители?       Петя покачал головой.       — Блин, Адель, я не знаю, как на такой вопрос тебе ответить.       — Прости.       — Да нет. Судьи — они везде судьи. У них есть критерии, есть баллы, есть компоненты. Но атмосфера... да, она другая. Не лучше и не хуже — просто другая. Там нет своих. Ну, почти нет. Ты выходишь, и зал тебя не знает. Ты для них — имя на табло, и всё. И это, знаешь, в чём-то легче, если ты не выступаешь на международке постоянно.       Аделия нахмурилась. Петя видел, как она прокручивает в голове его слова, проверяет их на прочность. Она всегда так делала: не принимала ничего на веру, всё пропускала через внутренний фильтр. За это Петя и признавал ее действительно умной и в какой-то степени мудрой для своих восемнадцати лет.       — А если я ошибусь? — спросила она. — Если я упаду на том, что делала тысячу раз?       — Ты выходила на лёд тысячу раз, — прервал её Петя. — И падала тоже тысячу раз. Это нормально. Падения — это часть работы. Никто не ждёт, что ты будешь идеальной. Особенно здесь. Особенно сейчас.       Он врал. Федерация ждала от неё именно идеальности — не прогресса, не опыта, не первого шага на международной арене, а сразу результата. Болельщики уже мысленно вешали на неё медали, хотя она ещё даже не вышла на лёд. Тренеры между собой обсуждали её шансы так, будто она была не живым человеком, а математической формулой: «Если чисто откатает короткую — попадёт в тройку. Если удержит произвольную — возьмёт золото». Коллеги по сборной, сами того не желая, смотрели на неё с ожиданием. Каждый из них, сознательно или нет, рассчитывал, что она будет лучшей. Исполнит всё безупречно. Займёт первые места на своих первых в жизни международных соревнованиях. И никто — ни один человек — не сказал ей, что она имеет право на ошибку. Что первый старт — это не приговор. Что можно упасть, подняться и пойти дальше.       Петя видел всё это, потому что сам был частью той же системы. Он наблюдал, как федерация разбирает результаты, как тренеры просчитывают стратегии, как зрители в комментариях требуют невозможного. И он понимал: Аделия, к сожалению, тоже всё это видит. Видит — и молчит. С детства усвоила: груз не обсуждают, его несут.       Но сейчас — здесь, в этом разговоре, — он не хотел, чтобы она слушала тот самый внутренний голос. Голос системы. Голос ожиданий. Голос, который нашёптывал: «Ты должна. Ты обязана. Ты не имеешь права на ошибку». Петя знал, к чему он приводит: к ненависти к себе, к бессонным ночам и к гематомам на бедрах от болезненных падений. Он не хотел этого для неё, хотя это было неизбежно. Хотя бы не сейчас. Хотя бы не от него.       — Я жду. Я жду, что я буду идеальной.       Петя посмотрел на неё. Она всё ещё смотрела в окно, но её пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.       — Это твой первый международный старт, — напомнил он. — Ты имеешь право на ошибку. Имеешь право бояться. Имеешь право не быть идеальной. Никто у тебя этого не отнимет.       Аделия не ответила, но её плечи — Петя заметил это краем глаза — чуть-чуть опустились на какой-то миллиметр, как будто она позволила себе выдохнуть. Не до конца — до конца она себе не позволяла, — но хотя бы наполовину.       — Ну да. Я никогда не была на них, — усмехнулась Аделия. — Даже на юниорских, прикинь. Не успела. Когда должны были отправить — нас отстранили. Так что это мой первый. Вообще.       Она сказала это без жалости к себе, просто констатируя факт, но Петя слышал то, что она не договаривала. Он слышал это в паузах между словами, в том, как она слишком быстро выдохнула после «не успела».       «Я не знаю, как это. Я боюсь, что не справлюсь. Я боюсь, что все мои годы тренировок — вся эта боль, весь этот пот, все эти бесконечные часы на льду — разобьются об этот первый старт».       — Ты справишься, — попытался успокоить ее Петя. — Лёд везде одинаковый. Ты выйдешь, сделаешь свою работу, и всё получится.       Аделия повернула голову и впервые за весь разговор посмотрела на него прямо.       — Ты правда так думаешь?       — Конечно. Я знаю.       И это было правдой, потому что Петя видел не будущее, а прошлое. Как она работала, падала и вставала, тащила на себе груз, который был слишком тяжёлым для её возраста — и, может быть, для любого возраста. Если кто-то и заслуживал свой первый международный старт, то это была она.       На первую тренировку они не успели из-за слишком позднего прилета.       А на следующий день была единственная для них перед короткими программами. Лёд, ещё не тронутый чужими лезвиями, лежал перед ними, как чистый лист. Петя вышел на него первым и сразу почувствовал, что мышцы отзывались легко, без привычной утренней скованности. Он сделал разминочный круг — коньки пели, оставляя на поверхности длинные, ровные бороздки.       Внутри разлилось чистое и невесомое чувство. Оно начиналось в солнечном сплетении и расходилось волнами к плечам, бёдрам и кончикам пальцев чистым теплом. Пальцы покалывало. Дыхание стало глубже само собой, без усилия, и каждый вдох приносил с собой что-то, что делало тело легче. Грудная клетка расширялась свободно, воздух заходил до самого дна лёгких и выходил обратно ровно, без задержек. С каждым выдохом уходило что-то лишнее — напряжение, которое он даже не замечал, пока оно не исчезло.       Мысли сузились до одной точки. Не было ни вчерашнего перелёта, ни завтрашнего старта, ни турнирной таблицы, ни фамилий соперников, и где-то на периферии — пока ещё тихо, почти неслышно — зарождалась мысль. Пока не стратегия, а всего лишь искушение.       Пять четверных. В произвольной.       Он попробовал её на вкус. Пять. Четыре — это чисто, надёжно, это медаль. Пять — это рулетка. Это край. Предел. Он понимал риски — расписанные по пунктам, взвешенные, холодные. Одна ошибка на первом — и каскад сыплется. Одна помарка на третьем — и четвёртый уже не вытянуть. Пять четверных означали, что права на сбой не останется. Совсем. Ни одного. И он это принимал. Не отмахивался, не закрывал глаза — именно принимал, с открытым забралом. Риск был частью замысла, и без него замысел терял смысл.       Мысль пьянила. Она отдавала чем-то запретным. Петя чувствовал, как она пульсирует где-то под рёбрами, смешиваясь с тем чистым теплом, которое уже было там. Это не было самоуверенностью — самоуверенность слепа, она не видит опасности. А он видел. Видел — и всё равно хотел.       Он представил, как это будет выглядеть. Первый прыжок — заход, толчок, группировка, приземление. Второй. Третий. Четвёртый. И пятый — на последнем дыхании, когда мышцы уже горят, но тело всё ещё слушается. Он представил, как Влад, сидящий у телевизора за много километров, забудет дышать. Как Илья — может быть, в записи, может быть, в прямом эфире — увидит этот прокат и все поймёт.       Он попробовал первый четверной — тулуп. Приземлился чисто, даже не покачнувшись. Второй — сальхов. Третий — риттбергер. Каждый прыжок давался легче предыдущего, мышцы только разогревались, хотя по логике должны были уставать. К четвёртому он уже летел надо льдом с ощущением, что гравитация — это условность, а тело — инструмент, который сегодня настроен идеально.       Пять четверных. В произвольной. Он повторил эту мысль про себя и почувствовал, как сердце подпрыгнуло — не от страха, от предвкушения. Момент перед прыжком, когда ты уже оттолкнулся и летишь, и ещё не знаешь, приземлишься ли, но сам полёт уже стоит всего.       После тренировки он подъехал к Веронике Анатольевне.       — Я пойду ва-банк. Пять четверных.       Вероника Анатольевна, что-то набирающая в телефоне, не подняла головы. Петя облизал губы.       — Даже слышать не хочу. Одна ошибка — и всё. Четыре — достаточно.       — Я хочу пять, потому что могу. Я чувствую это.       Она подняла на него глаза и натянула очки на голову. Оправа запнулась об волосы и запутала их. Вероника Анатольевна посмотрела на него серьезно, и под этим взглядом Пете инстинктивно захотелось съежиться, но он не позволил себе это сделать. Раз начал пить — так пей до дна.       — Нет. Не вздумай.       Петя не стал спорить. Вероника Анатольевна все равно не поменяет мнение, как и он. Они похожи в своей упрямости и настойчивости. Петя просто отъехал от бортика, заканчивая диалог.       Краем глаза он заметил Аделию — она каталась в дальнем конце катка, не прыгала ультра-си, только вращения, дорожки, подскоки. Он смотрел на неё и вдруг снова узнал этот силуэт. Те же плечи, которые держат слишком большой груз. Та же тень в глазах. Тот же внутренний монолог: «Я должен быть лучшим, иначе я никто». Илья носил это в себе. Аделия носила. Петя никогда не думал так о себе — лёд всегда был для него радостью, а не долгом, но он знал это видение мира изнутри, потому что замечал его у человека, которого любил любит, и от этого Аделия становилась ему понятной.       После тренировки он нашёл её в холле. Она сидела на диване, поджав под себя ту самую ногу, и смотрела в одну точку на стене. Под глазами залегли тени, веки припухли. Вид у неё был такой, будто она не спала несколько ночей.       — Как ты? Как нога?       — Нормально.       Он не стал говорить «ты справишься». Вместо этого просто сел рядом. Диван был старым, и под весом Пети Аделия чуть качнулась в сторону. Она не отодвинулась.       Они молчали.       Аделия тяжело выдохнула.

***

      Аделия вышла на лёд, и мир вокруг неё исчез. Он схлопнулся в одно мгновение, резко, словно отсечённый хирургическим ножом. Только что её окружали трибуны, гудящие, как разбуженный улей, блестели объективы телекамер, судьи за стеклянной перегородкой перебирали бумаги, тренер что-то шептала ей в спину, а соперницы скользили мимо, разминаясь, — и вдруг ничего этого не стало. Осталась только она и бескрайнее, матово-белое поле, хранящее под своей гладью немыслимую, космическую глубину. Она пересекла черту — звук лезвия, вгрызающегося в лёд, был последним, что она услышала из внешнего мира. Дальше наступила тишина. Глубокая, холодная, сосредоточенная, похожая на вакуум.       Когда-то, в прошлой жизни, в прошлой школе, в ледяном аквариуме, где её учили летать, это состояние называли дисциплиной. Эмоции, объясняли ей, — это слабость. Слезы — потеря драгоценного времени, которое можно было бы потратить на отработку прыжков. Страх — это дикий зверь, которого нужно не приручить, а запереть в самой дальней клетке сознания и выбросить ключ. Она научилась этому раньше, чем выучила двойной аксель. Её тренер, сухая женщина с лицом, будто вырезанным из старого дерева, и железными, негнущимися пальцами, которыми она до синяков сжимала её плечо, ставя в правильную позу, говорила без тени улыбки: «Ты не девочка, Аделия. Девочки плачут из-за сломанной куклы. Ты — спортсменка. Спортсменки или работают, или уходят жевать сопли дальше». И Аделия работала. Год за годом, падение за падением, микротравма за микротравмой она заколачивала эмоции всё глубже, утрамбовывая их, как землю в братской могиле, пока они не перестали пробиваться наружу даже дрожью в коленях. Теперь это было её бронёй. Не лёгкой кольчугой, а сплошным, непробиваемым панцирем, который защищал её хрупкое, живое нутро, но в то же время сдавливал грудную клетку так, что порой было трудно дышать.       Скальпель с тончайшим лезвием, который отсекал всё лишнее, всё человеческое, оставляя только чистую функцию, только механизм, запрограммированный на выполнение задачи. И пульсирующая в висках фраза была программой-минимум.       «Галочка должна быть поставлена»       Эта фраза пришла из такого далёкого детства, что казалась почти чужой. Из воспоминания о тонкой тетрадке в клетку за девять рублей, купленной в канцелярском отделе супермаркета. Той, где на первой странице корявым детским почерком было выведено: «Дневник тренировок. Аделия. 10 лет». В этом личном саркофаге детских амбиций каждая запись заканчивалась ритуалом. Выполненная разминка — галочка. Дорожка шагов без ошибок — галочка. Короткая программа на контрольных прокатах — жирная, с нажимом, галочка. «Не разрыдаться, когда тренер в очередной раз сказала, что у меня деревянные ноги» — маленькая, кривоватая, почти стыдливая галочка на полях. Теперь у неё не было ни дневника, ни тетрадки, но мысленный список остался, въелся в подкорку, стал частью её ДНК. Вся её жизнь превратилась в бесконечную череду галочек, которые нужно было расставить, чтобы подтвердить своё право на существование.       Она откатала чисто: без вспышек вдохновения, но с той убийственной точностью автомата, на которую были способны только её натренированные мышцы. Без ультра-си. Она хотела бы. Она могла бы. Нога держала, да. Мышцы были послушны, связки эластичны. Но Аделия слишком хорошо, на клеточном уровне помнила, как эта же самая нога предавала её весь прошлый сезон. Боль стала её постоянным спутником, интимным врагом, с которым она просыпалась по утрам, чье мерзкое, ноющее присутствие она научилась ненавидеть с каким-то извращенным смирением. Она засыпала с этой болью, сворачиваясь калачиком, пытаясь найти положение, в котором та замолчит хотя бы на минуту.       И только в Красноярске боль наконец ушла. Или, что было более вероятно и оттого ещё страшнее, — затаилась. Притворилась мёртвой, как опытный хищник, ожидающий самого неосторожного шага. Аделия не собиралась будить её раньше времени. Квота на Олимпиаду важнее любых амбиций. Олимпиада важнее одного красивого, героического жеста, после которого героя уносят на носилках. Она сделает то, что должна, — не больше и не меньше. Галочка напротив «короткая программа». Галочка напротив «не сломаться».       Когда музыка стихла и она замерла в финальной позе, чувствуя, как зал взрывается аплодисментами где-то там, за стеной её личного вакуума, грудная клетка, стянутая стальным обручем брони весь этот бесконечный прокат, наконец расширилась. Первый вдох за три минуты. Воздух обжёг лёгкие.       Первое место. Сидя в кисс-энд-край, Аделия на секунду прикрыла глаза, и это не было жестом благодарности небесам или данью артистизму. Это была чистая, дистиллированная усталость. Нога не болела. Она прислушалась к этому ощущению, к этой звенящей тишине там, где раньше пульсировал очаг воспаления. Она ждала, что придет радость — яркая, освобождающая, как в кино, но радости не было.

***

      Гостиничный номер встретил Петю стерильной тишиной и серым, безликим уютом. Он сидел на кровати, поджав под себя одну ногу в тапочке, и смотрел на иконку. Маленькая, деревянная, с потёртым от бесчисленных прикосновений ликом Спасителя, она стояла на дешёвой пластиковой тумбочке, преображая всё пространство вокруг себя.       Петя медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой воды, опустился на колени. Сложил руки перед грудью, чувствуя, как соприкасаются подушечки пальцев. Слова пришли не сразу. Потом он заговорил. Не вслух — про себя, одними губами. Своими словами, корявыми и искренними, какими говорит ребенок, просящий о самом важном.

Завтра короткая программа. Я выхожу вторым в первой разминке. Лёд будет чистый, нетронутый, страшный. Первый лёд — он как чистый лист, на котором либо напишешь, либо испортишь всё сразу. Ты знаешь, я ведь не за победу молюсь. Вернее, не только за неё. Я молюсь, чтобы не провалиться. Чтобы не выйти и не рассыпаться там, на глазах у всех. У тренера. У Влада — он ведь у телевизора сидеть будет, я знаю, врать будет, что спать лёг, а сам до утра не уснёт, пока я не напишу. У мамы — она чётки свои перебирает, пальцы у неё уже болят, а она всё равно, молитву за молитвой, я слышал ночью, как она шепчет, когда дома был.

И у него.

Пусть и он увидит. Я не прошу, чтобы он вернулся. Я не прошу, чтобы он пожалел. Просто… пусть он увидит, что я не сломался. Что я стою. Что я стал таким, кого сломать уже нельзя, даже если очень захотеть. Пусть он поймёт, что то, через что мы прошли, — оно не убило меня. Оно меня выжгло изнутри, да. Но на выжженной земле, говорят, потом лучше всего растёт.

Господи, дай мне сил. Просто сил — на три минуты. Три минуты чистого, честного катания, где я ничего не прячу и ничего не боюсь. Укрепи мою ногу, которая дрожит перед каскадом. Укрепи моё сердце, которое колотится как бешеное, хотя я никому этого не показываю. И если можно, будь рядом. Я не прошу Тебя выталкивать меня в прыжок или придерживать за плечо на выезде. Просто… будь рядом.

Пусть завтра все пройдет успешно.

Аминь.

      Он размашисто, твёрдо перекрестился, чувствуя, как пальцы касаются лба и плеч. Потом лёг в кровать, натянув одеяло до подбородка. Завтра. Всё — завтра.       На короткую программу Петя, как и было запланировано, вышел вторым в первой разминке. Встав в центр катка, под слепящий свет прожекторов, он опустил голову так низко, что подбородок коснулся груди, и прошептал одними губами, едва шевеля ими: «Господи, помоги».       И поехал.       Он откатал чисто, мощно, с какой-то бьющей через край энергией, которая заставила трибуны взреветь уже к середине проката. Зал выдохнул вместе с ним.       Когда на табло загорелись баллы и против его фамилии высветилась цифра «1», Петя улыбнулся и помахал в камеры.

***

      Перед произвольной программой Аделия стояла в узком, гулком коридоре у самого выхода на лёд. Оттуда тянуло холодом и светом, слышался отзвук чьей-то музыки и редкие аплодисменты. Она стояла, уперев руку в стену, и методично переносила вес с носка на пятку, тестируя ногу. Та держала. Мышцы слушались, связки молчали. Весь день она проверяла её, ловила любой, самый слабый сигнал тревоги. Сигналов не было.       «Я могу больше, — пронеслось в голове. — Но не буду».       Квота важнее рекордов сейчас. Олимпиада важнее амбиций. Она снова повторила это, как заклинание, как последнюю строчку предсмертной записки самой себе — старой, амбициозной, готовой на всё. Она откатала чисто. Безупречно. Когда музыка стихла, она выдохнула в последний раз, и этот выдох был похож на щелчок закрывающегося замка. Квота — её. Олимпиада — её. Первое место. Галочка напротив «главной цели».       После объявления результатов, когда суета на льду немного улеглась, к ней подошёл Петя.       — Поздравляю, — сказал он искренне. — Ты умница! Ты сделала это.       Аделия подняла на него глаза. Где-то внутри неё, под панцирем, под скальпелем, под ледяной коркой, что-то слабо шевельнулось. И на её лице — впервые за весь этот долгий, выматывающий турнир — появилась тень улыбки.       Она потянулась вверх, чтобы обнять его, но Петя сам наклонился, прижимая ее к себе.       — Ты тоже сделай, — ответила она, словно передав эстафету.

***

      Вечером того же дня Петя лежал на смятых гостиничных простынях и улыбался светящемуся экрану телефона. Телефон вибрировал без остановки, выстреливая сообщениями от Влада.

Владик минибро

ny kak tam dela v pekine

Ты забыл как раскладку переключать?

net mne len’

Нормально. Болельщики добрые какие-то прям подозрительные, у меня, оказывается, китайские фанатки есть, прикинь

oooo ny ya bi na ih meste tozhe fanatel po tebye блять все я устал так писать

Ахахах

заслуженно абсолютно. тут в питере тоже с открытыми ртами сидят у теликов. мы смотрели после трени трансляцию короткой твоей все вместе мощь обожаю то как ты катаешься искренне

Спасибо брат

ты что не поставил запятую

Это опечатка

Я собираюсь на пять четверных идти

внезапно подожди что зачем

Хочу так

не хочу тебя напрягать но ты же понимаешь

Да Влад

Ну хоть ты не начинай

бля ладно похуй пляшем горит сарай гори и хата делай брат делай грязь

Я понимаю, что это риск, но я чувствую, что я могу напрыгать эти четверные. Я хочу побороться с собой

Ибо если я не способен на это, то достоин ли я вообще ехать на Олимпиаду?

Я сам себя проверяю

имеет смысл я буду орать на телевизор

Теть Наташу не доведи до инфаркта

она тоже смотреть будет трансляцию

Блин, заставляет поволноваться)

тебя? да не пизди

Ахах да ладно тебе

Они достали со своими допинг тестами

терпи казак атаманом будешь

Да терплю я, терплю, но это правда ужас какой-то

Боюсь представить, что в Милане будет

Ну, если поеду, конечно. Ещё не факт

куда ты денешься поедешь блин ну я тебя буду любить даже если не поедешь конечно но я думаю ты поедешь       Петя читал и чувствовал, как где-то в груди разливается тёплое, густое, как мёд, чувство благодарности. Влад всегда умел подобрать слова. Не гладкие, не правильные, но те самые, которые нужно. Он лечил ими лучше любого психолога.       Он отложил телефон на грудь и уставился в потолок. Мысли, подчиняясь какому-то внутреннему течению, потекли к Илье.       Интересно, смотрит ли он. И если смотрит — что чувствует. Эта мысль грела его странным, почти мазохистским теплом.

***

      Утро перед произвольной наступило резко. Серый, как старая промокашка, свет заливал номер, стирая все тени. Петя проснулся мгновенно, без обычной утренней вялости. Он сел на кровати, и первый его взгляд упал на иконку, которая тускло мерцала в полумраке.

Господи… вот и всё. Сегодня.

Сейчас — самое важное. Даже не важное — решающее. Или пан, или пропал. Так ведь говорят? Только я не хочу пропадать, Господи. Я слишком долго выбирался из той ямы, чтобы сейчас сорваться вниз.

Пять четверных. Я знаю, звучит как безумие. Я не рекордсмен, я не машина, у меня нога все ещё побаливает после той травмы. Но я решил. Я сам. Вероника Анатольевна сказала: «Ты соображаешь?», а я ответил: «Да». И она замолчала. Потому что поняла: я всё понимаю. Я понимаю риск. Понимаю, что могу упасть. Понимаю, что если упаду — всё. Никакой квоты, никакой Олимпиады для меня, ничего, только «подавал надежды». Но, Господи, я не могу иначе. Я не могу выйти и сделать «попроще», «понадёжнее». Не потому что гордыня. А потому что если я сейчас отступлю, если я сейчас струшу — я перестану быть собой. Я стану тем, кого сломали. А я поклялся, что больше никогда.

Ты знаешь, какой это риск. Каждый четверной — это как шаг над пропастью. Их пять — пять шагов. Пять моментов, где всё может кончиться. И я знаю, что где-то на третьем начнут гореть ноги, а на пятом я уже вообще не буду чувствовать тела, только волю. Но я готов. Я тренировал это. Я падал, вставал, опять падал и опять вставал.

Господи, я не прошу Тебя сделать за меня работу. Я не прошу, чтобы все пять приземлились сами собой. Я просто прошу: будь рядом. Когда я зайду на первый, и сердце ухнет в пятки, а в ушах зазвенит от напряжения. Когда на втором дрогнет колено. Когда на третьем лёгкие начнут гореть огнём. Когда на четвёртом я уже перестану понимать, где верх, где низ, где музыка. И когда на пятом, последнем, останутся только две вещи — я и Ты. Держи меня. Не дай сломаться. Не дай упасть духом, даже если упаду телом.

Я знаю, что многие могут эти пять четверных. Я не уникум, я не гений. Но я рискую прямо сейчас. И в этом риске — вся моя жизнь.

И ещё… Ты знаешь, о ком я. Ты сам всё ведаешь. Пусть он увидит. Не чтобы я ему что-то доказал. Просто пусть увидит, что даже после самого страшного падения можно взлететь.

Ну всё. Пора. Я слышу, как там, в коридоре, уже шаги. Сейчас пойду завтракать, шнуроваться, потом — на лед. И когда встану в центр, перед музыкой, я уже не смогу сказать длинных молитв — только одно: «Господи, помоги».

Так помоги.

Аминь.

      На тренировку он вышел уже в костюме. Прогон был не в полную силу, но каждый элемент был выверен до миллиметра. Четверные шли чисто, один за другим. Вероника Анатольевна смотрела на него из-за бортика с каменным лицом, но в глазах её читалось напряжение.       — Хорошо. Береги силы, — бросила она, когда Петя подъехал. — Сейчас главное — не расплескать их.       По дороге с катка Петя мельком увидел себя в большой зеркальной панели на стене. Он остановился на секунду. Оттуда, из холодной амальгамы, на него смотрел человек, которого он когда-то знал только в мечтах. Высокий, собранный, с твердым подбородком и горящими, но спокойными глазами.       На произвольной программе нервы были натянуты до предела, воздух на арене вибрировал от напряжения, зрители сидели на краю кресел. Аделия откатала ещё вчера и теперь смотрела откуда-то из микст-зоны, скрестив руки на груди. Где-то у телевизора Влад уже начал свой сеанс «боления», пугая соседей. А может быть, и Илья смотрел.       Пете хотелось верить.       Петя встал в центр катка. Тишина вокруг стала почти абсолютной. Он опустил голову и прошептал в последний раз, вкладывая в этот шёпот всё, что у него осталось: «Господи, помоги».       После двух четверных он чувствовал, как горят мышцы, как молотом стучит сердце, но контроль был абсолютным. Вращения и хореодорожка прошли на высочайшем уровне, он вкладывал в каждое движение всю свою боль и всю свою любовь. А потом началась борьба. Недокрут на лутце, за который ему потом снимут баллы. Ошибка на каскаде, нечистый выезд. И, наконец, обидная, глупая помарка на тройном лутце. Он знал, что не всё получилось идеально, что пазл его идеального проката не сложился, но когда музыка стихла и наступила та, особая, звенящая тишина, что бывает только между финальным аккордом и первыми аплодисментами, внутри у него был покой. Он сделал всё, что мог. Он не сломался.       Первое место. Он сидел в кисс-энд-крае, пытаясь отдышаться, и цифры расплывались перед глазами. Петя закрыл глаза.

Спасибо. Господи, спасибо.

      Уже после всего случившегося, отдышавшись, Петя наконец взял в руки телефон — написать родителям и, конечно, Владу.

Владик минибро

бляяяять ссусь пиздец страшно надесь ты это не читаешь сейчас но я жоско на очке БЛЯ ДАВАЙ ТРАХАЙ ИХ ПЕТруччо ЕБИ ашгпуарониыашнушгрггшиц похуй на недокруты по сути на квоту надо в пятерку попасть ну и своего же обойти БЛЯ ТЫ РЕАЛЬНО ПЯТИКВАДКУ ХУЙНУЛ я чуть не написал петиквадку бооооожеещгрррнаугроиау я горжусь тобой брат пиздец не могу поверить о х у е т ь в башке не укладывается брад в питере пол шестого почти я хочу спать пздц но не могу я так счастлив за тебя все я спть пиши мнее как ты там?       Петя не смог сдержать самую настоящую и свободную улыбку, пока читал этот, казалось, вовсе нескончаемый поток сообщений от Влада. Он был счастлив так сильно и так сильно хотел обнять Влада, поблагодарить за (как всегда активную) поддержку развернуто, но ограничился лаконичным:

Спасибо, родной

Я тебя обязательно крепко обниму и все расскажу, как вернусь домой

***

Russian figure skater Pyotr Gumennik will compete at the 2026 Olympic Games.

      Илья рывком захлопнул отцовский ноутбук, едва дочитав предложение до конца.