Целую вечность целую

      Делегация США приземлилась в Италии ясным днём, когда солнце уже слепило глаза (слишком ярко для февраля), а Илья так и не отошел от почему-то болезненного для него перелета. Не то чтобы он боялся летать — он летал с детства, с турнира на турнир, и давно привык и к турбулентности, и к перепадам давления, и к самолётной еде без вкуса. Но этот рейс выдался особенно вязким: семь часов в искусственном полумраке салона, уткнувшись лбом в холодный пластик иллюминатора, пока мысли крутились по одному и тому же кругу — не задерживаясь ни на чём, но и не отпуская; потом — пересадка и ещё три таких же. Он не спал — только проваливался в какое-то душное полузабытьё, из которого его выдёргивали то объявления пилота, то смех Максима с задних рядов, то резкий толчок воздушной ямы, от которого желудок подскакивал к горлу.       Теперь всё тело ощущалось таким ватным, будто его выжали и потом неаккуратно встряхнули, забыв расправить. В основании черепа, там, где позвоночник переходит в затылок, поселилась тупая ноющая боль, и она не хотела уходить, сколько он ни массировал шею замёрзшими пальцами. Глаза слезились от резкого февральского солнца, заливавшего бетон взлётной полосы. Где-то в висках пульсировало метрономом.       Аэропорт Мальпенса встретил их суетой олимпийского образца: волонтёры в одинаковых сине-зелёных куртках сновали туда-сюда с планшетами наперевес, журналисты выцеливали прибывающих спортсменов, динамики перекатывали объявления с итальянского на английский и обратно, и весь этот шум, усиленный эхом огромного зала, бил по ушам и никак не желал рассасываться. Делегация рассыпалась по терминалу шумной стайкой: кто-то уже фотографировался на фоне надписи «Milano 2026» (кажется, Эмбер держала телефон Алисы), кто-то обнимался с волонтёрами, кто-то громко обсуждал, где выдают багаж. Илья двигался сквозь эту толпу, как сквозь воду, не быстро и не медленно, с тем выражением лица, которое он выработал за годы публичности: ничего не выражающее, закрытое. Броня. Она работала: никто не подходил и никто не трогал. Илья не до конца понимал, это потому что его боятся, или по другой причине, но, в целом, это не сильно волновало.       Отец шагал рядом — прямой, как армейский офицер, в своём неизменном пальто, которое носил, кажется, с детства Ильи. Всю дорогу от трапа до зоны паспортного контроля они не сказали друг другу ни слова, и Илью это более чем устраивало. Он знал, что отец заговорит, когда посчитает нужным, и знал, о чём именно: расписание тренировок, лёд, состав соперников. Ничего лишнего. Ничего человеческого. Так было всегда, и Илья не ждал, что здесь, в Милане, что-то изменится.       Он отстал на пару шагов — сделал вид, что поправляет лямку сумки, — и вытащил телефон. Экран засветился, явив россыпь уведомлений: командный чат бурлил сообщениями о том, кто где потерялся и во сколько заселение, новостные агрегаторы пестрели заголовками об открытии Олимпиады, в почте лежало письмо от федерации с пометкой «срочно» (Илья не открыл). Он пролистнул всё это, не задерживаясь взглядом. Головная боль тем временем перебралась из затылка в виски и теперь пульсировала там в такт сердцу, которое всё ещё билось чаще обычного после перелёта.       — Размещение сегодня к вечеру, — раздалось над ухом.       Илья поднял голову. Отец стоял рядом и смотрел на него — нет, не на него, а куда-то чуть выше, в переносицу.       — Первая тренировка на арене тоже вечером. Лёд дают по два часа на группу. Не напрягайся сильно, просто распробуй площадку, привыкни. Тебе катать послезавтра, но времени на тренировки все равно мало. Завтра все займут парники и девушки, — продолжил говорить отец так ровно, словно зачитывал подготовленную речь с листка.       Илья кивнул. Лёд. Расписание. Размещение. Он никогда не спрашивал: «Как ты себя чувствуешь?» или «Не хочешь отдохнуть?» — и Илья давно перестал ждать этих вопросов. Может быть, он и не хотел их слышать. Может быть, если бы отец вдруг спросил что-то человеческое, Илья просто не знал бы, что ответить.       — Волнуешься?       Блять.       Накаркал, получается.       Илья почувствовал себя лягушкой, когда моргнул, потому что глаза непроизвольно рассинхронизировались и один закрылся следом за вторым с задержкой в какие-то миллисекунды. Эта микроскопическая заминка и послужила бы ответом на вопрос, была бы красноречивее любых слов. Отец всё ещё стоял и смотрел на него, и Илья ощущал, как внутри все сжимается от волнения. Это слово обычно не входило в их лексикон.       Можно ли вообще на этот вопрос ответить?       А вдруг где-то здесь русскоязычные журналисты.       Блять.       — Нет, — отрезал Илья.       Слово вышло коротким, как щелчок. Он сам услышал, как оно прозвучало — слишком быстро и резко, — и понял, что отец тоже услышал. Но отец ничего не сказал. Только кивнул — коротко, как всегда, — и отвернулся к стойке информации, где тренерский состав уже разбирал какие-то бумаги. Разговор был окончен. Илья остался стоять у окна, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а головная боль наконец-то начинает понемногу отпускать — но не уходит совсем, а только отступает на периферию, чтобы затаиться там и вернуться позже.       Он не врал отцу — во всяком случае, не совсем. Волнения в привычном смысле действительно не было: он не боялся льда, не боялся прыжков, не боялся судей и трибун. Это всё было знакомо, исхожено вдоль и поперёк, несмотря на то, что на Олимпийской арене он впервые. Но было что-то другое. Что-то, что не имело отношения ни к короткой программе, ни к расписанию тренировок, ни к составу соперников.       Хотя, к составу соперников, как раз, имело.       Что-то скручивалось в животе при мысли о том, что где-то в этом же городе, может, в этом же аэропорту, а может, уже в Олимпийской деревне, находится человек, которого он полтора года пытался забыть и не смог.       Илья сжал телефон в руке. Экран уже погас. Он снова посмотрел в окно — на взлётную полосу, на серую дымку, на солнце, которое всё ещё слепило глаза, — и заставил себя выдохнуть.       Не помогло. Поэтому Илья просто стоял и ждал, когда можно будет наконец уехать в деревню, в тишину, в номер, где никого нет, кроме, может быть, соседа по комнате, которому можно не отвечать на вопросы. Всё же, он надеялся, что у него будет одиночный.       — So, what's the vibe? Ready?       Голос вырвал его из мыслей. Илья поднял голову.       Перед ним стояли Максим и Эндрю. Максим улыбался — широко, открыто, как всегда. Эндрю стоял чуть позади, засунув руки в карманы, и лениво оглядывал зал. Между ними и Ильёй не было вражды — открытой, во всяком случае. Просто последние полтора года они существовали на разных частотах, и частоты эти никогда не совпадали.       — Fired up, — безэмоционально ответил Илья и отвернулся.       Максим кивнул, не заметив холода, — или сделав вид, что не заметил.       — Listen, me and the guys were thinking — wanna maybe do something today? Like, the arrival, the Olympics, all that stuff. Go somewhere, hang out. You in?       Илья смотрел на него — на эту широкую улыбку, на этот расслабленный жест, которым Максим хлопнул Эндрю по плечу, — и чувствовал, как внутри поднимается вязкое отвращение, ставшее почти физическим — оно скручивалось в животе и подступало к горлу. Он смотрел на них и видел не коллег, не соперников, не членов одной команды. Он видел деградантов. Людей, которые занимали квоты, не заслуживая их. Которые прилетели в Милан не за золотом, а за вечеринками.       В глубине души, под слоем рациональности, калейдоскопа чувств, которые вызывала в нём тема алкоголя, под отвращением и презрением, шевелилось кое-что ещё — тихое, почти инстинктивное, то, что не имело отношения к логике. Фоновая тревога. Она гудела в нём с самого трапа, с той минуты, как он ступил на итальянскую землю и понял: всё, началось. Милан. Олимпиада. Петя где-то здесь, в этом же городе, и с каждым часом расстояние между ними сокращается. Эта тревога была не острой — она не мешала дышать, не сбивала пульс, — но она присутствовала постоянно, как гул вентиляции в пустом зале: не замечаешь, пока не прислушаешься, а прислушаешься — и уже не можешь не слышать.       И где-то там, на самом дне, поверх этой тревоги, всплыло вдруг простое, почти животное желание: согласиться. Пойти с ними. Выпить. Не ради компании — компания была ему безразлична, — а ради того, чтобы на пару часов перестать чувствовать всё это. Перестать думать о Пете. Перестать прокручивать в голове сценарии встречи. Перестать слышать этот фоновый гул. Алкоголь решал задачи просто: он приглушал, смазывал, заливал пустоту, и пустота на какое-то время переставала быть пустотой.       Что-то внутри него дёрнулось в сторону этого «да». Не разум — разум был занят другим, — а тело. Тело помнило. Тело хотело расслабиться, сбросить напряжение, которое копилось с самого перелёта и теперь звенело в мышцах, в затылке, в висках. Оно инстинктивно тянулось к самому простому решению — к тому, которое не требовало усилий, не требовало борьбы, не требовало ничего, кроме как кивнуть и пойти следом.       Но отвращение оказалось выше.       Эндрю и Максим не были ему врагами. Они были хуже, ведь если ты называешь кого-то врагом, то ты признаешь человека достойным для соперничества с тобой, — они были никем. Они не понимали, зачем они здесь, они тратили свой единственный шанс на вечеринки и потом удивлялись, почему их результаты не растут. Илья смотрел на них и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел. Он не хотел становиться снова частью этого. Не хотел, чтобы его видели рядом с ними. Не хотел просыпаться завтра с головной болью и мутным осадком где-то под диафрагмой, зная, что сам, добровольно, согласился на это.       — I don't drink, — выпалил Илья, но, заметив готовые к настаиванию взгляды, добавил: — period.       Его голос прозвучал ровно. Илья не вкладывал в эту фразу ни агрессии (хотя, наверно, хотелось бы), ни вызова. Это была просто констатация факта, за которой стояло всё: и допинг-тесты, которые могли прийти в любой момент, а потом подпортить репутацию; и режим, который он не нарушал уже почти два года; и это вязкое, липкое отвращение к людям, считавшим Олимпиаду поводом для праздника, а не полем боя.       Внутри что-то ещё дёргалось — слабое эхо того инстинктивного желания согласиться, — но Илья задавил его, как задавливал всё, что мешало. Он смотрел на Максима, на его улыбку, которая на секунду дрогнула, но тут же вернулась обратно, — и чувствовал только пустоту. И лёгкую, почти незаметную тошноту, которая не имела отношения к перелёту.       — All right, up to you. If you change your mind, you know where to find us.       Он кинул что-то — небрежный жест, даже не посмотрев, поймал Илья или нет, — и они с Эндрю развернулись и пошли к выдаче багажа. Лента уже ползла, выплёвывая чемоданы, и вокруг неё собиралась толпа. Максим что-то говорил Эндрю, тот смеялся. Их голоса растворились в общем шуме.       Илья смотрел им вслед. Когда-то он был с ними — формально, конечно: ходил в те же клубы, сидел за тем же столом, пил из тех же бутылок. Но даже тогда, среди шума и музыки, среди чужих голосов и чужого смеха, он чувствовал пустоту, которая приходила к нему по ночам и не уходила ни с похмелья, ни с новыми победами. Он смотрел на них и думал: они нелогичные люди. Они тратят время. Тратят тела. Тратят шанс, который выпадает раз в жизни и который Илья не собирался тратить ни на что, кроме золота.       Максим обернулся через плечо — на секунду, случайно, — и поймал его взгляд. Улыбнулся. Илья не ответил.

***

      Автобус плыл по миланским улицам. За окном мелькали желтоватые фасады домов, голые деревья бульваров, витрины кафе, уже завешенные олимпийской символикой, — но Илья почти не смотрел. Он сидел, прижавшись виском к холодному стеклу, и слушал гул голосов за спиной: команда переговаривалась, кто-то обсуждал расписание тренировок, кто-то спорил о том, куда лучше сходить в свободное время.       Свободное время.       Илья мысленно усмехнулся.       Он поглядывал на лица коллег — на их улыбки, на их расслабленные плечи, на то, как Эмбер, сидевшая через ряд, листала фотографии Милана в телефоне и обсуждала с Алисой и Изабо, куда они пойдут после короткой программы, — и не чувствовал ничего, кроме глухого, привычного непонимания. Они говорили о свободном времени так, будто оно у них было. Будто они приехали сюда не воевать, а Олимпиада — это просто ещё один турнир, только с более красивой церемонией открытия и сувенирной продукцией.       Для него это было не так. Для Ильи каждая минута в Милане была минутой боя — ещё не начавшегося, но уже идущего полным ходом. Бой шёл в голове. Бой шёл в теле, которое нужно было держать в идеальном состоянии, несмотря на перелёт, смену часовых поясов и чужую еду. Бой шёл с самим собой — с той частью себя, которая хотела выдохнуть, расслабиться, отпустить контроль, и которую он безжалостно давил годами. Он не мог позволить себе отдых. Не здесь. Не сейчас. Отдых — это для тех, кто приехал за впечатлениями, а не за золотом.       Автобус притормозил у ворот Олимпийской деревни и, пропущенный охраной, медленно вкатился на территорию. За окном проплыл главный въездной знак — олимпийские кольца на фоне итальянского триколора, — и Илья впервые за дорогу оторвал взгляд от стекла.       Делегация высыпалась из автобуса в холодный февральский воздух. Ветер здесь, у подножия Альп, пробирал до костей даже сквозь форму сборной — он пах снегом, бензином от автобусов и чем-то ещё, едва уловимым, что Илья не мог опознать, но что мгновенно ассоциировалось с чужим местом. Чужим — и одновременно нейтральным. Ничейная земля.       У входа в главный корпус их уже ждали волонтёры — трое с планшетами в руках и отрепетированными улыбками на лицах. Девушка с короткой стрижкой и бейджиком «Sofia» шагнула вперёд.       — Welcome to Milan! We'll take you to the accreditation area first, and then to your building. On the way, I'll show you where everything is.       Они двинулись через деревню. София шла впереди, указывая то на одно здание, то на другое, и её голос звучал как записанный автоответчик. Илья слушал вполуха.       — To your right is the main medical center. They have doctors, physiotherapists, massage rooms, and a recovery room.       Медцентр был современным — стеклянный фасад, панорамные окна, внутри мелькали фигуры в белых халатах. Илья скользнул по нему взглядом и отвёл глаза.       — Next is the dining hall. It's open from 6 AM to midnight. Italian section, international section, halal, kosher, vegetarian — everything's there.       Столовая была огромной. Сквозь панорамные окна Илья увидел длинные ряды столов, раздаточные линии, спортсменов с подносами — кто-то уже обедал, кто-то только выбирал еду. Внутри было светло, шумно, пахло чем-то горячим и пряным.       — The gym is over there, on the left. It's open 24/7. Cardio area, free weights — everything you need.       Вот это уже было полезно. Илья мысленно отметил и запомнил местоположение: зал — это его территория. Место, где он сможет заглушить фоновый шум, если тот станет слишком громким.       София свернула на центральную аллею, обсаженную голыми деревьями, и повела делегацию к жилым корпусам. Аллея была широкой, вымощенной светлой плиткой, и вдоль неё стояли флагштоки с флагами стран-участниц — десятки флагов, которые ветер трепал, заставляя полотнища хлопать с глухим, ритмичным звуком. Где-то негромко играла фоновая музыка, из динамиков, развешанных на столбах. Итальянская эстрада, что-то жизнерадостное и совершенно неподходящее моменту. Пахло свежей краской и цветочным освежителем.       Илья шёл в середине группы, держа руки в карманах, и глаза его двигались сами по себе — независимо от сознания. Он не отдавал себе команды. Тело делало это автоматически. Взгляд скользил по лицам проходящих мимо спортсменов и не задерживался ни на ком. Японцы в белых куртках с красным кругом на спине. Канадцы с кленовыми листьями на шапках. Кто-то из норвежской делегации. Немцы, французы, китайцы. Он сканировал их всех, выискивая только одно.       Тёмные волосы. Знакомый разворот плеч. Походка, которую он узнал бы из тысячи, пересмотрев за все время сотни видео.       Пети не было.       Аллея закончилась у перекрёстка.       — And here's your building, — объявила София, останавливаясь у шестиэтажного здания с американским флагом над входом. — These building houses the US and Canadian teams. Your rooms are on the third and fourth floors. You can pick up your keys at the reception desk.       Делегация зашевелилась. Кто-то потянулся к стойке ресепшена, кто-то уже вызывал лифт и втаскивал туда свои чемоданы.       Илья получил свою карточку — пластик с номером 313, — подхватил сумку с чемоданом и тоже направился к лифту.       Номер был стандартным — из тех, что штампуют под копирку для всех отелей, и Илья, повидавший их достаточно, мог бы описать его с закрытыми глазами. Две кровати у противоположных стен, застеленные одинаковым бельём — белым, накрахмаленным, с логотипом на наволочках. Две тумбочки — светлое дерево, лаконичный дизайн, на каждой по лампе с матовым абажуром. Шкаф у двери — двустворчатый, внутри пустой, пахнущий свежей древесной стружкой, будто его собрали только вчера. Письменный стол под окном — такой же светлый, как тумбочки, с выдвижным ящиком и офисным стулом на колёсиках. Окно во всю стену, за которым открывался внутренний двор с фонтаном, сейчас, в феврале, мёртвым и пустым.       Стены были белыми — не просто белыми, а той особенной, казённой белизной, какая бывает в больницах, гостиницах и прочих местах, где человек временен. Краска лежала ровно, но кое-где, в углах и у плинтусов, уже проступали микротрещины — следы чьих-то чемоданов, чьих-то неосторожных движений, чьей-то жизни, прошедшей здесь до него. Серый ковролин на полу был коротким, плотным, со следами недавней уборки — полосы от пылесоса расходились веером от двери, и Илья машинально отметил, что они ещё не затоптаны.       Запах в номере стоял всё тот же — цветочный освежитель, которым, кажется, пропитали всю деревню, и под ним, вторым слоем, что-то химическое: то ли средство для чистки ковров, то ли краска, то ли клей от новой мебели. Запах был не противным, но чужим. Илья знал, что через пару дней он перестанет его замечать, но сейчас, в первые минуты, он бил в нос и мешал сосредоточиться.       Соседа пока не было. Вторая кровать стояла нетронутой — идеально ровная, без единой складки на покрывале, с подушкой, которая ещё хранила фабричную форму. Илья не знал, подселят кого-то позже или он останется один, но мысль об одиночестве была приятной. Он не хотел делить это пространство ни с кем. Не хотел слышать чужое дыхание по ночам, чужие шаги, чужой будильник. Не хотел быть вынужденным отвечать на вопросы, поддерживать разговоры, делать вид, что он такой же, как все. Он не был таким же. И не хотел притворяться.       Он бросил сумку на кровать у окна — ту, что была ближе к свету, — и сел на край. Матрас просел под ним мягко, почти неслышно. Илья упёрся локтями в колени, опустил голову и несколько минут просто сидел, глядя в стену. Не думал — не мог. Слишком много мыслей, слишком много шума, слишком много всего.       За окном серело.       В дверь постучали. Илья, услышав три робких удара костяшками, нехотя поднялся с кровати и обреченно выдохнул, когда за ними даже не последовало паузы.       — Open the door, Malinin! — звонкий голос Эмбер разрезал тишину.       Илья открыл дверь. На пороге стояла не одна Гленн: сзади неё толкалась Изабо, сложив руки на груди, а впереди пыталась влезть Алиса, видимо, заглядывая за спину Илье, как будто надеясь увидеть что-то необычное.       — So, — Эмбер приподнялась на носочки, тоже заглядывая в номер. — That's all? No roommate, really?       — Not yet, — сказал Илья, отступая в сторону ровно настолько, чтобы не казаться грубым, но и не приглашать их внутрь.       Приглашения не потребовалось: Эмбер уже протиснулась мимо него, Алиса — за ней, и только Изабо задержалась на пороге, окинув номер тем же оценивающим взглядом, каким до этого окидывала всё вокруг.       — Do you even have anything in here? — спросила Алиса. — It's like... aggressively empty.       — I just got here, — сказал Илья, закрывая дверь.       — Excuses, — бросила Изабо, и остановилась взглядом на неразобранной сумке. — Dude, you haven't even unpacked. What were you doing, staring at the wall?       — Maybe.       Эмбер уже дошла до окна, отдёрнула штору и присвистнула:       — Oh, you got the courtyard. Better than our parking lot view. Ours is just... cars. And a dumpster.       — At least you can see who's coming and going, — заметила Алиса, усаживаясь на свободную кровать. Пружины скрипнули. — Strategic advantage.       — Strategic advantage, — повторила Изабо с усмешкой. — She's been like this all day. «Everything is strategy».       — It is strategy, — Алиса подняла палец и пафосно указала им в потолок. — We're at the Olympics. Everything counts.       Илья стоял у двери, привалившись плечом к косяку, и смотрел, как его номер заполняется чужими голосами, чужим смехом, чужим присутствием.       — So, what's the plan? — Изабо откинулась на кровати, закинув руки за голову. — Because if we're just gonna sit here and watch Ilia unpack, I'm out.       — Nobody's watching me unpack, — возразил Илья.       — Obviously. Because we're going to Madison and Evan's, — Эмбер уже шагнула к двери. — Their room is bigger. I heard it's like a suite or something.       — It's not a suite, — Алиса покачала головой. — Just bigger.       — Same thing, — отмахнулась Эмбер. — Anyway, we're doing a floor tour. Check out who's here, see the rooms, judge people's unpacking habits. You in?       — You sound like Polina Nioly, — сказала Алиса.       — What?       — God, okay, I'll tell you later.       Илья вдруг почувствовал себя лишним. Он стоял в собственном номере, прислонившись плечом к стене, и смотрел на трёх человек, которые пришли к нему сами, — пришли, потому что хотели провести с ним время. Он это знал. Эмбер не просто так застучала в дверь — она могла пройти мимо, ограничиться коротким «мы идём гулять», но она ворвалась первой. Алиса заглядывала за его плечо так, будто надеялась увидеть что-то, что объяснило бы его. Изабо смотрела на него. Они хотели, чтобы он был частью этого — частью их шума, их смеха, их общих шуток. А он не мог.       Не потому что не хотел. Он уже сам не знал, чего хочет. Просто между ним и ними была стеклянная стена — прозрачная, но непроницаемая. Он видел их. Слышал их. Но по-настоящему быть с ними не мог. Не умел. Может быть, разучился. Может быть, никогда и не умел — годы тренировок, отцовский голос, привычка отсекать всё лишнее, включая людей, сделали своё дело. Может быть, он стал стеклянным задолго до Милана.       — He doesn't have a choice, — сказала Изабо, поднимаясь с кровати. Пружины снова скрипнули. — Look at him. He was literally sitting in the dark.       — I wasn't sitting in the dark!       — Dude, the lights were off.       — I was... resting.       — Resting, — повторила Изабо с тем же выражением лица, что и всегда, — будто знала что-то, чего не знал он. — Sure. Let's go with that.       Эмбер уже стояла у двери и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.       — Come on, move it. Madison and Evan, then Max and Andrew, then the Koreans. I heard they have a rice cooker. A whole rice cooker. In their room.       — A rice cooker is not that exciting, — заметила Алиса, вставая.       — It's a rice cooker. At the Olympics.       — You're way too hyped about this, — сказал Илья.       — And you're way too not hyped about anything, — парировала Эмбер. — So it balances out. Now come on.       Она распахнула дверь и вышла в коридор. Алиса — за ней, всё ещё улыбаясь уголками губ. Изабо задержалась на секунду, бросила на Илью короткий взгляд и вышла следом.       Илья посмотрел на свою неразобранную сумку, на смятое покрывало, на серый свет за окном. Потом сунул руки в карманы и пошёл за ними. В конце концов, сидеть в четырёх стенах и слушать собственные мысли было не лучшей альтернативой. А рисоварка у корейцев — это, пожалуй, стоило увидеть.       Коридоры гудели. Двери хлопали, выпуская спортсменов, где-то играла музыка из чьего-то телефона. Эмбер шагала впереди, Изабо шла чуть позади, засунув руки в карманы, и время от времени отпускала короткие комментарии, на которые Эмбер не реагировала. Алиса двигалась рядом с Ильёй.       — So, Madison and Evan, — начала Эмбер, сворачивая в боковой коридор. — Evan said the beds are actually decent.       — Define "decent", — отозвалась Изабо.       — You won't wake up with back pain.       — Low bar.       — We take what we can get. It's the Olympics.       Они дошли до двери в конце коридора — та была чуть шире остальных. Эмбер постучала, и дверь открылась почти сразу. На пороге стояла Мэдисон с тёплой улыбкой и всё ещё влажными после душа волосами. За её спиной, на кровати у окна, сидел Эван с книгой в руке и лениво махал вошедшим.       — Oh, look who's here, — Мэдисон отступила в сторону. — The welcoming committee. Come in, come in.       — We're doing a floor tour, — объявила Эмбер, заходя первой. — You're stop number one.       — We're honored, — сказал Эван, не отрываясь от книги.       — You should be.       Номер действительно был больше — метра на три, может, четыре, с отдельной зоной отдыха и окном, выходившим не во внутренний двор, а на горы. Снежные вершины розовели в лучах заката, и даже Илья на секунду замер, глядя в окно. Алиса тоже посмотрела — и хмыкнула.       — Okay, so the view is nice. But the walls? — она легонько постучала костяшками по стене. — Paper thin. I can hear my own heartbeat from the other side.       Мэдисон рассмеялась. Эван поднял глаза от книги.       — They are pretty bad, actually, — признал он.       — See? — Алиса повернулась к Мэдисон и скрестила руки на груди. — So maybe keep it down. You know. In your old age.       В комнате повисла секундная тишина. Эмбер ахнула — театрально, прижав руку к груди. Илья, который до этого молча стоял у двери, медленно повернул голову к Алисе.       — Did you just... — начала Эмбер.       — I said what I said, — Алиса пожала плечами с самым невинным выражением лица.       — To Madison Chock? — Эмбер схватилась за сердце. — Olympic medalist? Legend?       — She started it!       — I didn't start anything, — Мэдисон подняла руки, всё ещё улыбаясь.       — You exist. That's enough.       Эмбер повернулась к Алисе и картинно закрыла ей рот рукой:       — Sh-h! You can't talk to your elders like that! Show some respect!       — Yeah, Alysa. Respect your elders! — шутливо добавил Илья.       Алиса медленно повернулась к нему — с тем же невинным лицом, но в глазах уже плясали чёртики:       — Oh, you're on their side now?       — I'm on the side of not getting kicked out of Madison and Evan's room.       — Coward.       Мэдисон открыто расхохоталась, и Илья, заразившись ее смехом, тоже улыбнулся, спрятавшись в своем плече.       — You guys are insane, — сказала Мэдисон, всё ещё смеясь. — I love it.       — We try, — ответила Изабо, которая всё это время молча стояла у подоконника и наблюдала за происходящим с тем же невозмутимым лицом, что и всегда..       — Alright, who's next on the tour? — Эван отложил книгу на тумбочку.       — Max and Andrew, — сказала Эмбер. — Then the Koreans. They have a rice cooker.       — Of course they do, — кивнул Эван. — Priorities.       Они попрощались и вышли обратно в коридор. Алиса, проходя мимо Ильи, легонько толкнула его плечом:       — "Respect your elders", — передразнила она. — Seriously?       — You deserved it!       — I did.       И она улыбнулась и побежала догонять Эмбер и Изабо. Илья задержался на секунду, бросил взгляд в окно в конце коридора — на горы, на догорающий закат, на пустой внутренний двор, — и пошёл за ними.       Где-то там, в соседнем здании с флагом нейтральных атлетов — или, может быть, на улице, на центральной аллее, где ветер трепал флаги стран-участниц, — был Петя. Илья не знал точно, где именно.       Интересно, думал Илья, шагая за Эмбер, Алисой и Изабо, чем сейчас занят Петя. Наверняка он уже порядочно разложил вещи по полкам — не так, как сам Илья, который до сих пор не открыл чемодан и, кажется, не собирался этого делать в ближайшее время. Илья не знал, был ли Петя аккуратным в быту, но почему-то представил его именно так: человеком, который первым делом раскладывает футболки стопкой, ставит зубную щётку в стаканчик, вешает костюм для короткой программы на плечики. Он не знал, откуда взялась эта картинка, — они никогда не жили вместе. Они вообще никогда не виделись вживую. Всё, что у него было, — это переписки, звонки, украденные у часовых поясов ночные разговоры и ни одного шанса просто сидеть в номере и смотреть, как другой человек разбирает чемодан. Он не знал, как Петя пьёт чай, читает ли перед сном, складывает ли вещи по цветам, как Изабо, или запихивает их в шкаф кое-как. Он ничего не знал. И всё равно представлял.       Наверное, Петя уже отдыхал перед первой тренировкой. Сидел на кровати — такой же стандартной, как у самого Ильи, с таким же накрахмаленным бельём и логотипом Игр на наволочке, — и делал что-то простое, обыденное, не имеющее отношения к Олимпиаде. Может быть, читал книгу. Илья вдруг поймал себя на том, что пытается угадать, какую именно. Раньше, в переписке, Петя упоминал, что любит русскую классику — что-то тягучее, с длинными описаниями и сложными предложениями, от которых Илью клонило в сон уже на второй странице. Он тогда смеялся над этим — говорил, что Петя родился не в том веке, — а Петя отвечал что-то про «глубину» и «неспешность», и Илья не вслушивался в смысл, он слушал голос.       Как банально, подумал Илья. Читает книгу. Сидит сейчас, поджав под себя одну ногу, накручивает на палец прядь волос — теперь длинных, достающих до плеч, — и читает. Рядом на тумбочке, может быть, стоит чашка с чаем.

***

      Вечером пятого февраля Илья впервые ступил на олимпийский лёд.       На арене было почему-то уж очень холодно, так что он решил даже не снимать кофту сборной США. Лёд огромный — больше, чем на тренировочных катках, к которым он привык, — и от этого пустота ощущалась острее. Трибуны пока молчали: только технический персонал сновал у бортиков, проверяя оборудование, да несколько фотографов уже заняли позиции у льда, настраивая объективы. Их камеры тихо жужжали, и этот звук — механический, деловитый — был единственным, что нарушало тишину, не считая гула вентиляции под сводами.       Илья ступил на лёд — и в ту же секунду внутри переключился невидимый тумблер. Вся тревога отошла на третий план, Илья перестал думать под влиянием азарта. Чистый, незамутнённый азарт, который приходил только на льду и только когда Илья знал: это его территория. Он провёл лезвием по гладкой поверхности, оставляя первую белую полосу на нетронутом зеркале, и почувствовал, как тело отзывается. Еще бы. Мышцы включились сами, будто ждали этого момента весь день, всю дорогу, весь этот бесконечный перелёт. Плечи расправились. Дыхание выровнялось. Здесь он был в своей стихии. Здесь не было ни душащих размышлений, ни мыслей о Пете, ни вязкой пустоты, которая преследовала его с самого трапа. По крайней мере, не должно быть.       Фотографы подняли камеры. Илья по привычке заметил это боковым зрением, наслаждаясь тем, что на него смотрят. Он задержал взгляд на ближайшем объективе — на секунду дольше, чем нужно, — и позволил себе лёгкую ухмылку. Она вышла случайно и была вовсе не наигранной, вырвалась изнутри, потому что Илья знал себе цену, чувствовал это и не боялся показать. Затворы защёлкали чаще. Он коротко подмигнул, облизал губы и ушёл в разминку с головой. Эти кадры разойдутся по новостным лентам уже через час. Он знал это. И ему это нравилось.       Тело слушалось идеально. Перелёт, головная боль, духота автобуса — всё это осталось где-то там, за бортиком. Мышцы отзывались мгновенно, никакой задержки, никакой ватности. Илья пошёл на первый прыжок — четверной тулуп. Чисто. Лезвие вошло в лёд мягко, почти беззвучно. Сальхов — чисто. Он не останавливался, не давал себе передышки — разгонялся, прыгал, приземлялся, снова разгонялся, хотя отец говорил не перенапрягаться, но Илью уже было не остановить. Четверной аксель — приземление вышло жёстковато, но он выехал. Удержал. Не коснулся льда рукой. Фотографы снова защёлкали. Конечно, кто же ещё будет прыгать такой эксклюзив? Илья отряхнул ледяную крошку с перчаток и поехал дальше.       Но параллельно с азартом — где-то на периферии, вторым слоем, как фоновая музыка, которую не выключить, — работал другой механизм, который он не мог отключить, сколько бы ни пытался. Наверно, можно назвать сканированием. Глаза двигались сами по себе, пока он делал круги по арене: трибуны, бортики, разминочная зона, тренерский мостик. Он не отдавал себе команды. Непроизвольно искал. Высокую фигуру. Нейтральную форму. Тёмные волосы. Знакомые плечи.       Он заканчивал дорожку шагов, когда боковое зрение зацепилось за что-то.       Сердце пропустило удар.       Не метафорически — Илья почувствовал это физически. Вот оно бьётся — размеренно, привычно, в такт движению, — и вдруг пауза. Провал. Пустота в том месте груди, где только что был ритм. А потом оно ударило снова — но иначе, тяжелее, словно кулаком изнутри по рёбрам. И зачастило, навёрстывая, догоняя само себя.       Он не замедлил движения — тело продолжало скользить по дуге, тело двигалось по привычке, лезвие чертило лёд, — но голова уже повернулась. Взгляд впился в фигуру на трибуне, и мир вокруг сузился до одной точки: форма, тёмный силуэт, расстояние в несколько десятков метров, которое Илья преодолел взглядом за долю секунды.       Не Петя.       Человек был ниже, чем он, шире в плечах. Светлые волосы — короткая стрижка, почти ёжик, — и совершенно незнакомое лицо. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и что-то записывал в телефоне. Ничего общего с Петей. Вообще ничего.       Илья отвернулся, и внутри что-то схлопнулось. Не разочарование даже — разочарование подразумевает ожидание, а он не ждал. Не должен был ждать. Просто мышцы уже напряглись, готовые к столкновению, сердце уже сорвалось в галоп, когда всё тело за долю секунды перешло в боевой режим, — а удара нет. И вся эта энергия, весь этот адреналин остался внутри, не находя выхода, и начал жечь изнутри.       Он поймал себя на том, что задерживал дыхание. Выдохнул слишком шумно, так, что это можно было услышать с бортиков. Фотограф на секунду оторвался от камеры, но Илье было всё равно. Злость уже поднималась — на себя, на этот дурацкий рефлекс, на сердце, которое посмело пропустить удар из-за человека, которого здесь, возможно, и не было вовсе. Он не знал, здесь ли Петя. Может быть, он был где-то совсем рядом — в другом секторе трибун, в коридоре, в раздевалке, — и точно так же не знал, что Илья на льду. А может, его самолёт ещё даже не приземлился. Илья не знал. И это было хуже всего.       Он зашёл на четверной лутц с удвоенной силой — агрессивно оттолкнулся зубцом о лёд и вошел в прыжок резче, чем нужно. Оторвался высоко и, скрутив четыре оборота, приземлился жёстко. Лезвие вошло в поверхность с глухим стуком. Фотограф у бортика снова поднял камеру, и Илья, проезжая мимо, поймал его взгляд и улыбнулся с вызовом, мол: снимайте. Я здесь главный. Снимайте, пока я даю вам повод.       Илья закончил тренировку. Лёгкие горели от холодного воздуха. Он стянул перчатки, бросил их на бортик и, всё ещё тяжело дыша, подъехал к тому месту, где стояли отец и Рафаэль Владимирович.       Отец уже держал блокнот с пометками. Рафаэль Владимирович стоял, облокотившись на ограждение, и смотрел на Илью с легкой — почти родительской — улыбкой.       В Рафаэле Владимировиче родительского было больше, чем в отце.       — Аксель, — начал Рафаэль Владимирович без предисловий. — Колено ушло вперёд на выезде. Ты сам заметил?       — Заметил, — ответил Илья, отпивая воду из бутылки.       — Не критично, но на усталости может вылезти. Поработай над осанкой в дорожке — ты зажат в плечах на втором повороте. И ещё: лутц ты сделал на зубец, а надо на ребро. Технически это минус, но баллы, думаю, не снимут.       — Я знаю, — сказал Илья. — Мне показалось, что я перекрутил.       — Перекрутил, — согласился Рафаэль Владимирович. — Но лучше перекрутить, чем недокрутить. На соревнованиях прокатит. А так — хорошо. Очень хорошо. Лёд твой.       Отец, который до этого молчал, поднял глаза от блокнота.       — В раздевалку марш, — отрезал он. — Потом поднимешься на трибуну. Посмотришь на вторую группу. Японцы, корейцы, нейтральные — все будут на льду. Оценишь.       Илья кивнул. Он и сам хотел посмотреть: не на японцев — про них он и так знал, что они — сильные соперники, а на нейтральных атлетов. Найти глазами Петю. Посмотреть на него в деле вживую.       Илья ушёл в раздевалку, быстро переоделся — футболка прилипла к спине, пришлось стягивать с усилием, — накинул чистую толстовку и вышел в коридор. Отец и Рафаэль Владимирович уже ждали его у входа на трибуну. Они поднялись по лестнице и заняли места в третьем ряду, откуда открывался хороший обзор на всю арену.       Вторая группа уже разминалась. Японцы — все с идеальной осанкой. Корейцы (Илья подумал про то, что у них действительно рисоварка в номере — видел своими глазами). Ещё кто-то из европейцев — кажется, француз и итальянец. Илья обвёл глазами лёд, потом трибуны, потом разминочную зону, выискивая голубо-белые куртки. Нейтральные атлеты — если они вообще уже приехали — должны были быть где-то здесь, но среди разминающихся их не было. Среди тренеров у бортика — тоже. Может быть, они ещё не прилетели, или прилетели, но не получили этот тренировочный слот. Может быть, Петя прямо сейчас сидел где-то в другом конце этой же арены и точно так же вглядывался в лёд.       — Смотри на японцев, — сказал отец, не поворачивая головы. — Юма, — он ткнул пальцем в сторону коренастого фигуриста в чёрном тренировочном костюме, — если откатает чисто — получит одни из самых высоких PCS в мире. Но по набору четверных он тебе уступает. Лутц пока нестабилен. База ниже твоей. Нацелен на пьедестал. Если ты допустишь ошибку — он тебя съест. Не сомневайся.       Отец помолчал, смотря на лёд.       — Сато… В короткой он тебе не конкурент, если не прыгнет выше головы. Про Адама, кстати: психология — его ахиллесова пята, ты помнишь? На крупных стартах может провалить короткую, а потом выдать гениальную произвольную и отыграться. Непредсказуемый. Если попадёт в кураж — опасен. Нестабильный очень.       — Нейтральные... — отец сделал паузу, бросил взгляд на Рафаэля Владимировича. — Да даже говорить бессмысленно.       Илья не отвечал. Он смотрел на лёд, но перед глазами стояло другое: фотография Пети с Пекина, его длинные волнистые волосы, тихий свет, исходящий будто изнутри.       — В целом, — продолжал отец, — твои шансы на победу в личном турнире я оцениваю примерно в девяносто три процента. Если не форс-мажор. Ты сильнее всех здесь по технике, по выносливости, по стабильности. Тебя могут догнать Кагияма и Адам, но если ты сам допустишь ошибки.       Рафаэль Владимирович хмыкнул.       — Девяносто три процента? Ты считал?       — У меня таблица, — серьёзно ответил отец.       Илья не улыбнулся, но что-то в нём на донышке слегка расслабилось. Самую малость. Отец оставался отцом — со своими таблицами, процентами, стратегическими расчётами, но здесь, на трибуне, в полумраке, это почему-то не очень уж и раздражало. Давало иллюзию контроля.       — А командный турнир? — спросил Илья.       — Командный стартует завтра, — отец переключился мгновенно. — Ты выходишь послезавтра, короткая программа. Задача простая: обойти японцев. У них сильный состав, но ты вытянешь десять баллов для нас, если откатаешь чисто. Я не сомневаюсь. Главное — не рискуй сверх меры. Лучше потерять пару баллов, чем упасть.       — Я не упаду, — заявил Илья.       — Я знаю.       Они посидели ещё немного, наблюдая за тренировкой. Илья смотрел на лёд и думал о том, что послезавтра он выйдет на этот же лёд в короткой программе командного турнира. Первый олимпийский прокат. Первый бой.       И вдруг, неожиданно для самого себя, спросил — тихо, не поворачивая головы:       — А Гуменник? Какие у него шансы?       Повисла пауза. Отец не ответил сразу — он смотрел в блокнот, очевидно, думая. Рафаэль Владимирович повернул голову и посмотрел на Илью как-то очень тепло и понимающе.       — Шансы? — переспросил Рафаэль Владимирович вместо отца. — На медаль — небольшие. На золото — почти ноль. Не потому что он плох. Он хорош, очень хорош, ты сам видел прокат в Пекине. Но у него нет рейтинга. Нет авторитета перед судьями, понимаешь? Ему просто не поставят высокие баллы, даже если он откатается чисто. Так устроена система. Ты это знаешь.       Илья знал. Знал — и всё равно внутри что-то дёрнулось оттого, как это всё несправедливо. Петя прошёл через ад, через травмы, через всё, что с ним случилось за эти пару лет, — и теперь, когда он наконец был в лучшей форме, когда он светился изнутри и явно был готов брать от своего тела максимум, судьи всё равно не поставят ему заслуженные баллы. Потому что рейтинг. Потому что авторитет. Потому что система.       — Но ты всё равно смотри на него, — добавил Рафаэль Владимирович. — Посматривай. Раз в год и палка стреляет.       Илья ничего не ответил. Он смотрел на лёд и думал о Пете, а не о протоколах.