Целую вечность целую

      Стадион дышал.       Это был не просто шум толпы — это был самый настоящий глубинный гул, который рождается, когда, как казалось, пятьдесят тысяч человек дышат, кричат, хлопают в ладоши одновременно. Он поднимался от бетонных трибун, отражался от алюминиевых конструкций крыши, дрожал в воздухе и проникал в тело через подошвы ботинок, через грудную клетку и стиснутые зубы. Илья чувствовал вибрацию под кожей, как и басовые ноты, которые резонировали где-то в солнечном сплетении.       Олимпийский стадион.       Огромный.       Ослепительный.       Прожектора били в небо белыми столбами света, и небо над ними было тёмно-синим, почти чёрным — февраль, утро, рассвет только начал пробиваться над горами, окрашивая снежные вершины в бледно-розовый. Но здесь, в чаше стадиона, ночь ещё не сдалась. Здесь царил праздничный электрический свет, не имеющий ничего общего с солнцем. Флаги колыхались на ветру: огромные полотнища, десятки государств, и у каждого свой цвет, свой узор, своя гордость. Они висели вдоль трибун, как гигантские занавеси, и ветер трепал их, заставляя хлопать и щёлкать.       Музыка гремела отовсюду. Оркестр, усиленный динамиками, разносил по стадиону торжественный марш — что-то величественное, с трубами и литаврами, от чего кровь начинала бежать быстрее, а спина выпрямлялась сама собой. Где-то вдалеке, в самом центре арены, горел олимпийский огонь — огромная чаша, из которой вырывалось пламя, оранжевое и белое, живое, пляшущее на ветру.       Церемония открытия. Для других — праздник. Для других — момент, который запомнится на всю жизнь: фотографии, слёзы на глазах, флаги в руках, ощущение, что ты часть чего-то огромного и важного. Они шли и улыбались. Некоторые делали это открыто, во весь рот, размахивая руками, некоторые — сдержанно, но всё равно заметно, как дрожат уголки губ, как блестят глаза. Они смотрели на трибуны, на море огней, на фейерверки где-то в небе — и не верили, что они здесь. Что они дошли. Что они — олимпийцы.       Для Ильи это была работа.       Он шагал в колонне сборной США, и лицо его было каменным, как у статуи, не выражающим никаких эмоций. Так смотрят солдаты в строю. Илья не мог расслабляться: он приехал сюда делать дело — завоевывать золото для команды и для себя лично, а не отдыхать. Флаг США колыхался где-то впереди, в руках знаменосца, но он не думал ни о нём, ни о шумно разговаривающей женской части сборной.       Его мысли были на льду. Каскад четверной аксель-тройной тулуп. Тройной аксель. Дорожка шагов. Четверной лутц. Вращения.       Илья прокручивал свою короткую программу в голове, как делал всегда перед стартом, и тело слегка отзывалось напряжением в бёдрах, в прессе, в спине — везде, ведь оно помнило каждое движение мышцами. Илья едва удерживал себя, чтобы не начать машинально повторять на земле элементы, не выходящие из головы.       Он должен быть готов. От него зависело слишком многое. Сборная, федерация, отец, Рафаэль Владимирович, болельщики на трибунах и за экранами. Миллионы глаз. Если он ошибётся — рухнет не просто его личная надежда, а целое командное золото, шанс получить которое им выпал.       Он шагал в ногу со всеми. Нога в ногу. Левая. Правая. Левая. Правая. Спина прямая. Плечи развёрнуты. Взгляд — вперёд.       — Oh, hey, look, — Эмбер, идущая слева, пихнула Алису локтем. — Hudson and Connor.       — Where? — Алиса вытянула шею.       — There, by the bowl. See? In white.       — Is that Hudson?       — Nope, Hudson's on the left. Connor's on the right.       — They look so alike.       — Where do you see the similarity? They're completely different!       Илья не оглядывался по сторонам и уж тем более не смотрел, кто там стоит у чаши. Он глядел прямо перед собой, в затылок идущему впереди, и думал о выезде с акселя — слишком глубокий наклон на последних стартах, надо держать спину ровнее, иначе судьи снимут GOE. Правая нога на приземлении должна быть мягче, колено амортизирует, иначе вся нагрузка уйдёт в голеностоп.       Бэкфлип — о нём Илья думал отдельно, как о вишенке на торте, что заставит трибуны ахнуть. Получится ли сальто под бит сделать? Надо как-то более музыкально вписать — не просто акробатический трюк, а часть программы, часть истории. Илья пожалел, что не взял с собой наушники: мог бы сейчас переслушать трек, под который катает, и ещё раз представить порядок элементов. Вообще хотелось бы от этого шума, давящего на уши, закрыться, спрятаться за другим шумом — музыкальным. Он хотя бы приятный и подконтрольный.       — You know what's funny? — Эмбер понизила голос, хотя вокруг всё равно никто не слушал. — In 'Heated Rivalry', they played a gay couple that was hooking up for like seven episodes… or however many there were?       — I remember, — перебила Алиса.       — … And now they went and carried the Olympic torch together today. Kinda funny.       — They're just actors. It's their job — fucking on camera.       — Are they just actors or porn actors? That was so hot!       — I really think they have some kind of feelings for each other. No way you can act kisses that sensual.       Алиса и Эмбер замолчали. Оркестр вступил в новую часть — трубы взлетели особенно высоко, и толпа на трибунах снова зааплодировала, засвистела, загремела. Флаги хлопали над головой, и ветер трепал их с тем же глухим, ритмичным звуком, с каким трепал флаги на центральной аллее Олимпийской деревни. Илья поднял голову — на секунду, не больше, — и увидел, как американский флаг в руках знаменосца надулся ветром, развернулся, засиял в лучах прожекторов. Трибуны взревели. Кто-то из делегации закричал: «USA! USA!» — и остальные подхватили.       Илья молчал.       Он шагал дальше. Мысленно Илья уже заходил на каскад — четверной аксель-тройной тулуп. Отрыв. Группировка. Четыре оборота. Приземление. Мягче. Ещё мягче. Спина ровнее. Он повторял это снова и снова, как молитву или как заклинание, которое должно защитить его от всего, что не имело отношения ко льду.       — Ilia, — Эмбер обернулась к нему, — You haven't watched it, have you?       — What?       — «Heated Rivalry». It's about hockey.       — No.       — Yeah, figured. Do you watch anything other than skate videos?       — No. Maybe only if it's kitten sale ads.       Эмбер фыркнула, а Алиса тихо рассмеялась — этот звук потерялся в гаме толпы.       — So what are you looking for out there? Mistakes?       — Yeah.       — And are you finding many?       — Enough.       Эмбер покачала головой вовсе не осуждающе, просто убедившись в том, что с Ильей в преддверии прокатов разговаривать абсолютно бесполезно. Его, кажется, невозможно включить во что-то неформальное и не относящееся ко льду.       Глаза Ильи жили своей жизнью помимо воли, приказов, которые он отдавал, и дисциплины, которую он вбивал в себя годами. Она позволяла ему вставать в пять утра, выходить на лёд с травмой, повторять один и тот же прыжок сорок раз подряд, пока мышцы не запомнят его намертво. Дисциплина держала его в узде постоянно, но с каждым днём трескалась все больше и больше.       Глаза сканировали делегации.       Япония прошла — Кагияма шагал где-то в середине колонны. Сато держался чуть позади, и его походка была такой же резкой, как его прыжки, — короткие, взрывные шаги. Канада — высокие фигуры в красно-белых куртках, кто-то смеялся, кто-то махал трибунам. Франция — Сяо Хим Фа шёл с краю, что-то говорил соседу, жестикулировал. Италия — хозяева, их встретили особенно громко, и стадион взревел так, что на секунду заложило уши. Илья скользил взглядом по их лицам и не задерживался ни на одном. Он искал не их. Он искал голубо-белую форму и три буквы AIN, не значащие ничего, кроме того, что человек за ними существует в подвешенном состоянии: не здесь, не там, нигде.       Нейтральные атлеты. Они должны были быть где-то здесь — без флага и гимна, без права на представление собственной страны. Илья не вникал в протокол церемонии, не читал порядок выхода сборных, не спрашивал у отца, какая у нейтральных позиция в общем потоке. Ему это было не нужно. Он просто знал факт: Петя должен быть среди них. Должен — и всё. Не потому что так требовали правила. Не потому что так было логично. А потому что Олимпиада началась. Точка отсчёта. Нулевой километр. Здесь и сейчас начиналось всё — и если Петя не здесь, то где он?       Внутри что-то медленно, неприятно зашевелилось. Не мысль даже — ощущение — холод, который зарождается где-то в животе и поднимается выше: сначала в грудь, потом в горло, потом в затылок, где до сих пор, кажется, пульсировала та самая головная боль, что началась ещё вчера в самолёте. Илья испытывал это и раньше — в те ночи, когда лежал без сна и смотрел в потолок, а телефон молчал, и он понимал: что-то случилось.       Что-то случилось сейчас? Или Петя просто не пошёл на церемонию — берёг силы перед стартом, как делали многие? Это было разумно. Это было логично. Илья сам, если бы не командный турнир и не обязанность перед федерацией, с радостью бы пропустил открытие и остался в номере — слушать музыку, прокручивать программу, беречь нервы. Может быть, Петя сейчас именно так и делал. Сидел на кровати, поджав под себя ногу, и читал книгу. Или пил чай. Или смотрел церемонию по телевизору и даже не подозревал, что Илья выискивает его глазами в толпе.       А может, его не было вообще. Может, он не прилетел. Может, травма — та нога — обострилась в последний момент. Или болезнь. Или…       Стоп.       Илья одёрнул себя резко, как отдавал приказы на тренировках, когда тело начинало лениться, а мозг — искать оправдания. Он попытался мысленно произнести это тем же строгим голосом, который он слышал перед прокатами — отцовским.       Не отвлекайся. Это не важно. Важно только золото. Командное. Потом личное. Ты здесь ради этого.       Он повторил это трижды, авось «Бог любит троицу», но тело не слушалось совсем, как и взволнованный мозг.       Где он? Почему его нет?       Церемония открытия… Если кто-то пропускает её, значит, на то есть причина. Всегда есть причина. Илья перебирал их в голове одну за другой — травма, опоздание рейса, решение тренера, болезнь, — и ни одна не приносила облегчения, потому что любая из них означала: Петя не здесь. Петя не идёт сейчас по этому стадиону. Петя не смотрит по сторонам, не щурится от прожекторов, не поправляет волосы, упавшие на лицо. Петя где-то ещё — и это «где-то ещё» отдавалось в груди глухим, тяжёлым эхом.       — Ilia, — голос Эмбер снова ворвался в его мысли. — You're kind of on edge. You alright?       — Yeah, — отозвался Илья. Голос прозвучал ровно — Илья слышал это сам, — но Эмбер почему-то не поверила.       — Are you sure? You've been jerking your head around for a minute like you're having a seizure.       — Nevermind.       Эмбер переглянулась с Алисой — короткий, быстрый взгляд, который Илья заметил боковым зрением, — и ничего не сказала. Алиса пожала плечами: мол, что с него взять. Изабо, идущая чуть позади, хмыкнула — тихо, почти неслышно, — но комментировать не стала. Они пошли дальше, о чём-то зашептавшись, и их голоса снова растворились в общем шуме.       Сегодня — начало командного турнира.       После церемонии Илья почти физически ощущал, как напряжение, скопившееся в мышцах за время марша, требует выхода. Не того выхода, который даёт лёд, — резкого, взрывного, очистительного, когда вонзаешь зубец, отталкиваешься, взлетаешь и на долю секунды становишься невесомым. Нет. Ему хотелось другого. Хотелось просто остаться одному. Снять форму — этот ебучий костюм, который сидел идеально, но ощущался как панцирь, как чужая кожа, натянутая поверх своей. Лечь на кровать. Закрыть глаза и хотя бы на полчаса перестать быть тем, кем он был для всех остальных, — чемпионом, надеждой сборной, главным претендентом на золото, несгибаемой машиной, которая не ошибается. Он хотел побыть просто уставшим человеком и остаться наедине с пустотой внутри, которая разрасталась с каждой минутой, пока он шагал по стадиону с каменным лицом, а глаза его жили своей жизнью — сканировали, искали, не находили.       Но когда колонна рассыпалась у выхода со стадиона и спортсмены потянулись к автобусам — разноцветная река из усталых, замёрзших, счастливых людей, — отец вдруг подошёл и, взяв его под локоть, увёл в сторону. Не грубо, но достаточно твёрдо, чтобы Илья сразу понял: сейчас скажут что-то, что ему не понравится. У отца было такое лицо — деловое, непроницательное, нахмуренное, которое появлялось, только когда что-то шло не по плану.       Илья хотел тяжело вздохнуть, пока тащился за отцом, но тут же пресёк это дело, боясь попасть под горячую руку, если тот зол, или ухудшить ситуацию, сам не зная какую.       А потом отец вывалил всю информацию без прелюдий и предысторий, как и делал всегда, и даже так Илья не успел к этому подготовиться морально.       — Арутюняну аннулировали аккредитацию. Ошибка в заявке. Его нет в окончательном списке.       У Ильи вдруг земля из-под ног ушла по ощущениям. Он молчал не потому что нечего было сказать — слов не было вообще. Они исчезли. Испарились, как дождевая вода с асфальта. Илью будто под дых изнутри ударили и сразу отпустили, оставив после себя звонкое, гулкое эхо. Он стоял, всё ещё в форме сборной, с прямой спиной и развёрнутыми плечами, и чувствовал, как холод под позвоночником — тот же, что зародился ещё на церемонии, когда он искал глазами Петю и не находил, — теперь разливался дальше.       Вчера Рафаэль Владимирович стоял у бортика, смотрел на тренирующегося Илью и говорил негромко, но каждое слово попадало точно в цель. Хлопал по плечу — не формально, а по-настоящему, потому что рука тянулась сама. Ладонь его была тяжёлая, широкая, и когда она ложилась на плечо, Илья чувствовал: всё правильно. Ты на своём месте.       А теперь его не будет.       Не потому что Рафаэль Владимирович сам отказался — он бы так никогда не сделал — и не потому что что-то случилось со здоровьем, а потому что обнаружилась какая-то ублюдская ошибка в заявке. Бюрократическая мелочь. Какая-то бумажка, которую кто-то где-то не заполнил или заполнил не так, — и человека просто вычёркивают из присутствующих.       Илья рациональной частью понимал, что ничего глобального не случилось — он не прекращает сотрудничество с Рафаэлем Владимировичем, с ним ничего плохого-опасного не произошло, но не мог сопротивляться тревожным мыслям о том, что в самый ответственный момент своей жизни он лишился опоры.       Илья вспомнил, как после первого крупного поражения он сидел с ним в пустой раздевалке. Все уже ушли: журналисты, соперники, даже отец вышел в коридор — говорить по телефону. А Рафаэль Владимирович остался. Сидел на скамейке напротив — не близко, не далеко, ровно на том расстоянии, которое позволяло дышать. И молчал. Он не утешал, не объяснял ошибки, просто был рядом — как якорь в мире, который только что перевернулся.       Теперь этого человека не будет. На Олимпиаде. В самый важный момент, когда будет решаться настоящее и будущее Ильи.       — Ему предложили билеты, — продолжал отец всё тем же ровным, бесстрастным голосом, каким зачитывают расписание тренировок. — Мог бы сидеть на трибунах как зритель. Отказался. Сказал, что это бессмысленно.       Илья понял логику Рафаэля Владимировича и без объяснений. Он был тренером, а не зрителем. Не болельщиком, который сидит на трибуне и бездумно хлопает, когда кто-то приземляет четверной. Он был тем, кто стоит у бортика и смотрит — и взгляд этот стоит сотни аплодисментов. Если Рафаэль Владимирович не мог работать — он не хотел просто сидеть и смотреть. Илья чувствовал горькое уважение и родство с ним, но от этого было не легче ни на грамм, потому что теперь он оставался без человека, который умел говорить «спокойно, Илья» — и Илья действительно немного успокаивался. Рафаэль Владимирович имел право это говорить — и это право было оплачено десятью годами.       — У тебя есть я, — напомнил отец.       Илья поднял голову и посмотрел на отца — на его прямую спину, на его неизменное тёмное пальто, которое сидело как мундир, на его лицо, не выражавшее ничего, кроме деловой сосредоточенности. Отец был здесь. Он всегда был здесь. Он стоял за бортиком на каждой тренировке, но не смотрел, а сверял. Сидел на каждой трибуне — не болел, а анализировал. Он был фундаментом, на котором стояла вся карьера Ильи. Причиной, по которой Илья вообще был сейчас здесь, на Олимпиаде. Незыблемым. Как горы вокруг стадиона.       Но настоящий отец — это, наверно, не он.       Один умел говорить: «Тише, Илья. Ты знаешь, что делать», и в голосе его не было ни приказа, ни ожидания, ни давления, только ровное, стабильное тепло. Другой говорил: «Ты должен». И в этом «должен» было всё — и поддержка, и требование, и груз, который Илья носил на плечах с детства и к которому привык настолько, что перестал замечать, — как не замечаешь воздух, пока он не становится разреженным.       Сейчас воздух стал разреженным.       Илья поёжился. Он ещё не успел полностью осознать, что случилось, но тело всегда знает раньше головы. Оно чувствует пустоту, которая образуется на месте вырванного куска, — и сжимается вокруг неё, пытаясь удержать форму. Как лёд, затягивающий трещину тонкой коркой, — на вид целый, но готовый сломаться в любой момент.       Илья бы хотел поспорить, возмутиться, что-нибудь спросить, но понимал, что это бесполезно. Если отец сказал «аннулировали» — значит всё. Всё уже решено, и никакие звонки, никакие связи, никакие аргументы не помогут. Остаётся только принять, смириться, как всегда, и идти дальше с высоко поднятой головой, потому что Бог квадов не имеет права на слабость. Рафаэля Владимировича подвести нельзя.       — Понял, — выдавил из себя Илья.       Отец в ответ кивнул, и Илья просто развернулся и пошёл к автобусу — спиной к отцу и к флагам, которые всё ещё хлопали на ветру. Возможно, он позже получит выговор за самовольничество, но больше продолжать этот диалог не хотелось никак.       Каждый шаг отдавался звоном в ушах и лёгким головокружением. Илья сунул руки в карманы, и пальцы сами сжались там в кулаки ненамеренно.       Илья нашёл глазами пустые два сиденья и занял одно у окна.

***

      Командный турнир начался не с фанфар, не с грохота трибун, не с той взрывной волны эмоций, которую Илья привык ощущать на чемпионатах мира, когда воздух дрожит от криков и кажется, что ещё немного — и крыша арены поднимется в небо.       Здесь всё было иначе. Сдержаннее, тише, торжественнее — в огромную новинку для Ильи. Даже зрители, наверно, сегодня словно чувствовали себя немного скованно, будто вошли в храм и ещё не разобрались, можно ли здесь дышать в полную силу.       Арена просыпалась медленно, подобно зверю, который знает, что впереди долгая охота, и не спешит расходовать силы. Трибуны заполнялись постепенно — зрители подтягивались ручейками, рассаживались по секторам, кутались в шарфы и куртки, хотя внутри было не холодно: лёд дышал морозом, но прожекторы грели.       Они работали на полную мощность, заливая ледовую гладь холодным, почти хирургическим светом, от которого тени становились резкими, а лица спортсменов — бледными, как у актёров перед выходом на сцену. Лёд был размечен по-соревновательному: логотипы спонсоров в углах, олимпийские кольца в центре, яркая реклама по бортам, и всё это означало одно: началось. Уже не подготовка, не разминка, не репетиция, где можно ошибиться и никто не заметит. Началась та самая война, к которой он готовился четыре года. Которая снилась ему по ночам — иногда как триумф, иногда как катастрофа, — и он просыпался в холодном поту, с ощущением, что только что упал с четверного. Которая определяла каждое его действие, каждую тренировку, каждый съеденный грамм белка и каждый невыпитый бокал. Которая была причиной всего.       Илья сидел в третьем ряду американского сектора, откинувшись на спинку кресла, и со стороны выглядел совершенно спокойным. Почти расслабленным — насколько вообще может быть расслаблен человек, который через сутки выйдет на олимпийский лёд. Руки лежали на коленях — не сжаты в кулаки, не напряжены, пальцы не барабанили по ткани тренировочных штанов. Лицо — та броня, которую он надевал каждое утро вместе с формой сборной: ничего не выражающее, закрытое, почти статуарное. Если бы кто-то смотрел на него сейчас — а на него смотрели: журналисты время от времени наводили камеры на американский сектор, выискивая главного претендента на золото, — он бы увидел только чемпиона, который ждёт своего часа.       На самом деле внутри всё было иначе. Мысленно он считал каждый прокат, каждый элемент, каждую десятую балла — он складывал их в уме с той же методичностью, с какой отец складывал цифры в своих таблицах, только быстрее, потому что таблицы ему были не нужны. Командный турнир — это математика. Стратегия. Шахматы на льду, где каждая фигура имеет цену, а каждая ошибка отбрасывает назад не на ход, а на годы. Здесь недостаточно быть сильнейшим — нужно быть умнейшим. Нужно знать, где можно рискнуть, а где — перестраховаться, потому что одна ошибка в короткой программе может стоить команде золота. Нужно просчитывать соперников — японцев с их идеальной техникой и музыкальностью, канадцев с их стабильностью и опытом, итальянцев — и закладывать такой запас, который позволит ему не рисковать сверх меры, если команда уже в отрыве, — или, наоборот, выложиться на все сто, если разрыв будет минимальным и каждая десятая окажется на вес золота.       Первыми на лёд вышли танцоры. Ритм-танец — короткая, взрывная программа, где важна синхронность, рёберность, музыкальность. Илья смотрел на прокат Мэдисон и Эвана и мысленно ставил галочки, одну за другой, как делал это с детства: твиззлы — чисто, паттерн — чисто, поддержка — хорошая скорость, но на выходе небольшой дисбаланс, снимут пару десятых, не критично, на общем результате не скажется. Он прикидывал в уме: сколько они принесут? Десять? Девять? Если итальянцы, выступающие следом, выдадут максимум — а они наверняка выдадут, дома стены помогают, трибуны будут реветь так, что музыки не слышно, — американцы могут просесть. Если канадцы ошибутся — американцы уйдут в отрыв. Если нет — всё решится на одиночниках. На нём.       Илья всегда считал, даже когда не хотел, — мозг работал сам, автоматически, превращая каждое движение на льду в цифры.       Но параллельно с этим — где-то на периферии сознания, вторым слоем, как программа, которую не закрыли, а просто свернули в фоновый режим, — работало то, что началось ещё в аэропорту, продолжилось на церемонии и теперь не утихало, а только набирало обороты, как маховик, который раскручивается сам собой. Глаза двигались сами по себе. Они скользили по трибунам, по секторам, по лицам, выхватывали детали, оценивали, отбрасывали и двигались дальше.       Нейтральный сектор на трибунах был полупустым. Несколько человек сидели, сгрудившись в нижних рядах, — судя по возрасту и осанке, тренеры или технический персонал. Пара человек, которых Илья не знал, — возможно, лыжники, возможно, саночники, но не фигуристы, это было видно по тому, как они сидели: расслабленно, без особого напряжения в плечах. Ни Пети, ни Аделии Петросян. Никого из тех, кого он ожидал увидеть. Ни одной тёмной макушки, ни одного знакомого разворота плеч, ни одной фигуры, которая заставила бы сердце пропустить удар.       В разминочной зоне спортсмены разогревались перед выходом: кто-то тянулся, кто-то прыгал на месте, кто-то слушал музыку в наушниках, закрыв глаза и отгородившись от мира. Илья просматривал её методично: итальянцы, французы, канадцы. Илья скользил взглядом по их лицам, выхватывал знакомые и отбрасывал. Не те. Не тот. Нет.       Илья не понимал. Где они? Почему их нет? Командный турнир уже идёт — пусть и без их участия, нейтральные не выставляли команду, это было известно заранее, — но они должны быть здесь. Должны смотреть. Должны привыкать к арене, к свету, к шуму трибун, к тому, как звучат объявления диктора под сводами. Должны дышать этим воздухом — воздухом Олимпиады, — потому что скоро им выходить на этот же лёд, и лучше привыкнуть к нему заранее.       Он поймал себя на том, что сжал руки в замок — пальцы переплелись, и большой палец правой руки вдавился в костяшку левой, до боли. Илья разжал руки. Положил ладони обратно на колени.       Спокойно. Контролируй то, что можешь контролировать. Ты не можешь ускорить рейс Пети, если он задерживается. Ты не можешь вылечить его, если он заболел. Ты можешь только ждать. И считать баллы. И быть готовым. Вот это ты можешь. Вот это ты должен.       Илья вернулся к подсчётам, но теперь это давалось с трудом, как будто он пытался разглядеть цифры сквозь запотевшее стекло. Другие танцоры вышли на лёд — сильная пара, одни из фаворитов в своём сегменте, с идеальной синхронностью и сложнейшими поддержками. Илья смотрел на них и отмечал про себя: скорость высокая, выше, чем у американцев на тренировках, рёберность глубокая, поддержки с хорошими уровнями, GOE будут высокими. Если американцы не выдадут максимум — они уйдут вперёд. А за ними — итальянцы, которые покажут свой ритм-танец следом. А это означало, что на него, Илью, ляжет ещё больше ответственности.       В перерыве, когда ритм-танец закончился и на лёд готовились выйти пары — была пауза, когда зрители тянутся к телефонам, а тренеры склоняются над планшетами, пересчитывая баллы, — Илья поднялся с места. Движение вышло плавным, почти ленивым: он не хотел привлекать внимания. Эмбер, сидевшая слева и увлечённо спорившая с Алисой и Изабо о костюмах итальянских танцоров — кажется, они обсуждали, кому больше идёт красный, а кому чёрный, — покосилась на него.       — Where to?       — To stretch, — бросил Илья.       Эмбер кивнула и отвернулась обратно, не задавая лишних вопросов. Илья пошёл по проходу вниз, к бортику, туда, где располагалась тренерская зона. Внутри него скручивался в тугой узел нетерпения пополам с тревогой. Он проходил мимо чужих секторов — итальянцы что-то кричали, канадцы хлопали, — но не смотрел по сторонам. Он шёл к отцу.       Отец стоял у трибуны и что-то обсуждал с кем-то из технического штаба — кажется, с хореографом танцевальной пары. Когда Илья приблизился, отец поднял голову и посмотрел на него.       — Что? — спросил он без приветствия.       Илья на секунду замялся. Он не хотел формулировать вопрос прямо — не хотел, чтобы отец что-то заподозрил, — но ходить вокруг да около было бесполезно.       — А нейтральные где? Ты не знаешь?       Отец задумался, что-то прикидывая в голове.       — Завтра утром должны прилететь, вроде. У них задержка с документами.       Илья завис и почувствовал, что кулак, сжимающий его органы второй день, медленно расслабился от полученной определённости. Определённость маленькая и ничего не меняющая по сути — Петя всё равно не появится сегодня, всё равно не увидит его до завтра, — но это было хоть что-то, и этого оказалось достаточно, чтобы воздух в лёгких вдруг стал легче, а пульсация в висках — тише.       И тут же беспокойство сменилось эйфорическим предвкушением, заползшим в каждую клетку его тела. Оно опьяняло, пачкая кожу по сантиметру, вдруг поднимаясь из живота и доползая до кончиков ушей. Мысль о том, что уже завтра Петя увидит его вживую, вспыхнула сама собой и застряла в голове, как заноза. Завтра Петя будет здесь, будет сидеть на трибуне — или стоять у бортика — и он посмотрит на Илью не через объектив камеры.       Азарт, появляющийся только на льду и только перед стартом, когда он стоял в центре катка и ждал первых аккордов музыки, — вдруг начал не спеша подступать.       — Ладно.       Илья развернулся и пошёл обратно на трибуну. Он еле сохранял самообладание и каменное лицо, потому что внутри всё тонко и высоко звенело, как натянутая струна, готовая зазвучать от малейшего прикосновения. Как оголённый нерв.       Завтра.       Он вернулся на своё место. Эмбер и Алиса всё ещё обсуждали костюмы итальянцев — теперь к их разговору присоединилась Изабо, которая лениво комментировала цветовую гамму и то, как красный сочетается с золотым. Никто не заметил, что Илья отсутствовал дольше, чем нужно для растяжки, и что его глаза теперь смотрели не на лёд, а куда-то внутрь себя — туда, где только что замкнулась цепь и вспыхнула искра.       Илья откинулся на спинку кресла. На лёд выходили пары — первая разминка, короткая программа, — и Илья поглядывал мельком, но не отдавал всё своё внимание выступающим. Он думал о завтрашнем дне. О том, как выйдет на лёд — не на тренировку, не на разминку, а в короткой программе командного турнира, в первом олимпийском прокате в своей жизни. О том, как музыка заполнит арену, и каждая нота будет отдаваться не в ушах, а где-то в груди. О том, как он сделает первый прыжок — четверной аксель в каскаде с тройным тулупом, — и трибуны ахнут, взревут, шум людских голосов будет перебивать музыку, и камеры защёлкают, и где-то там, в нейтральном секторе, Петя будет смотреть на него. Смотреть — и видеть не того, кто, кажется, струсил и сбежал, а того, кто приехал сюда за золотом.       Уголки губ Ильи дрогнули тенью улыбки.       Он заставил себя вернуться к подсчётам. Разминка закончилась, и первая пара выходила на старт.       Завтра. Завтра Петя увидит его, и он увидит Петю.

***

      После выступлений пар сборная США лидировала с отрывом в два балла. Илья поднялся с трибун с измученным выдохом. Тело побаливало — на сегодня осталась женская одиночка. Спина затекла от долгого сидения в неудобном кресле, плечи одеревенели, шея ныла где-то у основания черепа. Илья повёл плечами, разминая мышцы, и почувствовал, как позвонки негромко хрустнули.       Перед женской короткой нужно было действительно размяться, на этот раз не срываясь. Пройтись. Выпить кофе. Илья сунул руки в карманы и направился к проходу, лавируя между зрителями. В перерыве между видами подтрибунное пространство всегда оживало: люди выстраивались в очереди к туалетам, толпились у киосков с сувенирами, обсуждали результаты. Илья шёл сквозь этот гул, ни на кого не глядя, и думал о завтрашнем дне.       О своём прокате. О Пете, который приедет утром. О двух баллах, которые нужно удержать.       Он свернул в боковой коридор, который вёл к буфету и к выходам для спортсменов, — и вдруг замедлил шаг. Впереди, в нескольких метрах, у выхода в смешанную зону, стояла целая стая журналистов — человек десять, может, пятнадцать — и все с громоздкими микрофонами, петличками, камерами. Кого-то ждали, и когда они заметили его мгновенно — объективы зажужжали, корреспонденты зашевелились, и через секунду путь был отрезан. Илья выдохнул.       Кофе отменяется. Ладно.       Он сам выбрал идти прямо, а не обходить — значит, сам виноват.       Илья подошёл к ограждению смешанной зоны, и журналисты оживились втройне. Защёлкали затворы. К нему вытянулись разноцветные микрофоны. После целого дня скучных новостей и подсчётов хотелось болтать нещадно много и позволить себе открытость публике. Илья лениво сунул руки в карманы тренировочной куртки. Сегодня азарт распространялся на всё. На вопросы и на ответы.       — Ilia, got a minute for NBC? — журналистка с микрофоном в синем чехле подалась вперёд. — How are you preparing for the team event? You go tomorrow. Any special mindset?       — Special? — Илья чуть приподнял бровь. — The mindset is to go out there and do my job. I'm ready. The team is ready. Same as always.       — How do you see Team USA's chances in the team competition?       — We're going to try our absolute best to make it happen.       — How nervous are you?       — A little.       Он уже собирался уйти, когда микрофон вытянула журналистка с бейджиком ТАСС — невысокая, с короткой стрижкой и цепким взглядом. Илья видел её раньше: она всегда задавала вопросы чуть иначе, чуть опаснее. Выбирала что-то личное, почти не относящееся к спортивной деятельности. Илья задержался, сам не зная зачем.       — Ilia, may I? — она выдержала паузу ровно на секунду дольше, чем нужно, и в этом промедлении было что-то почти театральное. — For the first time in four years, Russian skaters are back on the international scene under neutral status. One of them is Petr Gumennik. You competed against him in juniors. So — what do you think of him as a rival?       Илья на секунду замер всем телом, даже сердце пропустило удар. Ладони стали влажными мгновенно — он почувствовал холодок между пальцев, но не сжал их в кулаки, ведь это могло попасть в многочисленные объективы камер. На лице всё так же играла лёгкая усмешка и почти хищный прищур.       Вот теперь точно «блять».       Она спросила про Петю. Вслух. При всех. Под запись. Да ещё и добавила про юниоров, как будто знала, что там было что-то большее, чем просто соревнования. Илья мысленно отдал ей должное. Хороший удар. Неожиданный.       Илья знал, что Петя ещё не приехал, и это давало странное, острое преимущество. Он говорил не о том, кто сидит сейчас на трибунах и, может быть, смотрит это интервью в прямом эфире. Он говорил будто о ком-то отстранённом и нереальном, о мультяшном персонаже, полюбившемся маленькому Илье.       Илья намеренно выдержал паузу, играя на нервах, чтобы она задумалась, ответит он или нет, и ответил с той же лёгкой улыбкой, но теперь искренней:       — I'm really happy for him. He's always trained with the understanding that you have to work hard. So I'm really looking forward to him getting here.       В смешанной зоне повисла тишина. Журналистка моргнула, и Илья увидел, как в её глазах вспыхнул профессиональный азарт. Она ожидала стандартной формулировки про «сильного соперника», про «уважение к конкурентам», про «посмотрим, кто покажет лучший результат». Этого ждали все. Но Илья сказал настоящую правду, живую, ту, которую не найдёшь в методичках по работе с прессой.       Илья сказал что-то слишком личное для смешанной зоны и получил от этого почти физическое удовольствие — как от чисто приземлённого четверного.       — Do you know him personally? — тут же выстрелила она, подаваясь вперёд так резко, что микрофон едва не коснулся его груди. — Have you ever interacted outside of competitions?       — You said you were excited for him to get here, — подхватил кто-то из американских журналистов. — That's pretty personal. Can you clarify what you meant?       Вопросы посыпались со всех сторон. Они «почуяли кровь» и поняли, что Илья только что дал им больше, чем планировал, — и теперь хотели выжать ещё: ещё одну деталь, ещё одно признание. Камеры щёлкали, ослепляя вспышками, микрофоны тянулись к его лицу, журналисты переглядывались, и воздух в смешанной зоне стал плотным, как перед грозой.       Илья усмехнулся ещё шире и уверенней. Ему нравилось это. То, что они клюнули. Нравилось, что его слова теперь разлетятся по всему миру.       — Oh, God, we've crossed paths, — протянул Илья, и в голосе прозвучала та самая игривая ленца, которая была в начале. — That's all. Thank you.       — But you said you couldn't wait for him to get here, — не унималась журналистка из ТАСС. — That's quite a strong thing to say. Would you mind clarifying?       Илья остановился и повернул голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Сердце колотилось в глотке, кровь пульсировала в висках, ладони всё ещё были влажными, но он не отводил глаз. Он чувствовал, как азарт переполняет его до краёв. Он не мог уточнить. Не хотел. Он уже сказал ровно то, что хотел сказать, — и сказал это так, что теперь все будут гадать: комплимент это, вызов или что-то большее.       — I meant what I said, that's all, — чуть ли не разделяя слова на слоги, произнёс Илья, развернулся и пошёл прочь быстрым шагом, чувствуя, как за спиной снова взрывается шум — журналисты ещё что-то кричали ему вслед, но он уже не слушал.       Коридор уходил вперёд, вглубь подтрибунного пространства, туда, где не было камер и микрофонов, где можно было наконец выдохнуть. Но выдыхать не хотелось. Хотелось смеяться.       «Я с нетерпением жду его приезда сюда».       Илья сказал, что с нетерпением ждёт приезда Гуменника, вслух. При всех. Под запись. С усмешкой. С азартом. Это было признание — не в том смысле, в каком его понимают журналисты, а в другом, более глубоком. Он только что публично, перед камерами и микрофонами, объявил: Петя для него — не просто соперник. Эти слова теперь разойдутся по новостным лентам, по телеграм-каналам, по спортивным сайтам. Их увидят все. Болельщики. Журналисты. Федерация. Отец. И Петя.       По крайней мере, ему так казалось.       Илья ускорил шаг, и в груди у него всё клокотало — азарт, страх, предвкушение, — и на лице играла улыбка.

***

      Номер встретил его тишиной. Илья закрыл дверь, привалился к ней спиной и на секунду прикрыл глаза. После гула трибун, галдежа микст-зоны, четырёх часов на жёстком кресле — тишина должна была принести облегчение. Не принесла. В ней слишком громко звучали мысли.       Он стянул куртку — футболка на спине промокла, хотя он не тренировался, просто сидел, — и бросил на стул. Та сползла на пол. Илья не поднял. Прошёл к кровати, сел, упёрся локтями в матрас.       Алиса заняла второе место.       Уступила Сакамото — японка каталась так, будто музыка была не фоном, а продолжением её позвоночника. Илья смотрел прокат с трибуны, и в груди боролись два чувства. Профессиональное: Сакамото сильнее по компонентам, по подаче, по тому, что не меряют баллами, но чувствуют все. Личное: Алиса — своя, из их стаи, тех, кто тащил его по коридору и смеялся над его молчанием. Видеть, как она проигрывает, пусть и с минимальным отрывом, — неприятно.       Теперь командный зачёт висел на волоске. Завтра он либо удержит это, либо нет. Третьего не дано.       Он попытался представить прокат покадрово. Он знал программу лучше, чем собственное дыхание. Мог бы откатать с закрытыми глазами.       Завтра приедет Петя.       Илья представлял его лицо детально, его улыбку, которую он впитал, сотни раз смотря на одни и те же фотографии. Илья даже прижал ладонь к груди — просто чтобы ощутить ритм, убедиться: это не сон. Завтра он выйдет на олимпийский лёд, и Петя будет смотреть. Вживую.       Подойдёт ли он? Или просто пройдёт мимо — короткий кивок, и всё? Илья не знал. Но сама возможность — то, что Петя будет где-то рядом, дышать тем же воздухом, — заставляла пульс ускоряться.       Илья заставил себя подняться и пойти в душ.

***

      Илья проснулся рано — ещё до того, как солнечный свет пробился сквозь плотные шторы и разлился по номеру жидким золотом. Несколько секунд он просто лежал, глядя в потолок. Он спал всего ничего — может, три часа, может, четыре, — но тело не протестовало. Мышцы были лёгкими, отдохнувшими, голова — ясной. Так бывало только перед стартами: организм включал какой-то скрытый резерв, о существовании которого Илья сам не подозревал до первого прыжка.       Он встал, прошёл в ванную, включил воду. Горячие струи ударили по плечам и затёкшей за ночь спине, и он закрыл глаза, позволяя теплу сделать своё дело. В голове — ни одной лишней мысли. Только программа. Каскад. Аксель. Дорожка. Он прокручивал её молча, без музыки, просто чтобы мышцы вспомнили.       Вытершись, он оделся: тренировочная форма сборной, куртка, кроссовки. Взял костюм и маленький чемодан со всем, что может понадобиться. Всё привычное, знакомое до последней складки. Перед выходом он остановился у зеркала — небольшого, висевшего над письменным столом, — и встретился с собственным отражением. Глаза горели без тени сомнения.       Таким увидит его Петя.       Мысли о нём не отвлекали, а наоборот заводили — как заводит музыка перед выходом на лёд, как заводят крики трибун, как заводит азарт, когда ты знаешь, что все взгляды прикованы к тебе.       Илья вышел из номера. Коридор уже жил своей обычной утренней жизнью: кто-то из спортсменов спешил на завтрак, кто-то — на тренировку, волонтёры сновали туда-сюда с планшетами. Илья не замечал никого. Он шёл сквозь эту суету, как сквозь воду.       Отец ждал его в холле. Он окинул Илью коротким оценивающим взглядом и, видимо, остался доволен, потому что ничего не сказал. Просто кивнул, подхватил чемодан Ильи, и они вместе направились к выходу, к автобусу, который вёз сборную на арену. Утренний Милан проплывал за окнами — желтоватые фасады, голые деревья, редкие прохожие, — но Илья не смотрел. Он был уже там. На льду.       Гул арены проходил сквозь тело, вибрировал где-то под диафрагмой, смешивался с холодом, поднимавшимся ото льда, и с жаром прожекторов, горевших над головой. Трибуны были заполнены почти до отказа.       Илья не искал глазами нейтральный сектор и не сканировал трибуны. Не сейчас. Сейчас было не до этого. Но где-то на периферии сознания, как фоновая музыка, которую не выключить, пульсировала уверенность: он здесь. Где-то. Смотрит.       Объявили шестиминутную разминку, и Илья забыл дышать. Он ступил на лёд — и в ту же секунду тело включилось. Мышцы отозвались мгновенно, и Илья сделал круг, другой, разогреваясь и приветствуя болельщиков. Их было бесчисленное количество, и среди толпы Илья заметил несколько американских флагов, а ещё плакатов с собственным лицом. Он прикусил губу и встряхнул руками, чувствуя, как лёд отзывается под лезвиями. Соперники тоже были на льду, но Илья не смотрел на них. Внутри разгорался невероятных масштабов огонь, настоящее пламя, которого он не испытывал никогда в жизни. Всё, что было до этого — все чемпионаты мира и другие крупные старты — на самом деле оказалось таким маленьким и незначительным по сравнению с этими минутами на олимпийском льду.       Разминка закончилась. Фигуристы один за другим покидали лёд. Начались прокаты. Илья сидел в зоне ожидания и смотрел без энтузиазма. Все катались хорошо, но не идеально — недостаточно, чтобы побороться с ним за золото.       А потом на лёд вышел Кагияма.       Илья смотрел на Юму — и чувствовал, как внутри что-то медленно, неприятно сжимается. Кагияма катался так, как не катался весь сезон. Он вложил в этот прокат всё: музыкальность, скольжение, ту самую «вклеенность» в лёд, за которую судьи обожали его. Трибуны взревели. Японский сектор взорвался флагами. Юма закончил прокат, вскинул руки — и на его лице была не просто радость, а самый настоящий восторг. Он превзошёл себя, выдав прокат сезона.       Илья смотрел на табло, ожидая оценок.

108.67

      Юма обошёл всех, кто был до него. Теперь он сидел в зоне лидеров и ждал, а Илья стоял у бортика и чувствовал, как внутри судорожно вращаются шестерёнки.       Он планировал четверной аксель — отец внёс в заявку, стратегия была выстроена, риск просчитан. Но теперь, глядя на табло, глядя на сто восемь баллов Кагиямы, Илья панически понял: риск не оправдан. Не здесь. Не сейчас. Командный турнир — это не личный старт, где можно позволить себе пойти ва-банк. Здесь важна каждая десятая. Здесь ошибка стоит не только его медали — она стоит медали всей команды. Если он упадёт с акселя, если недокрутит, если приземлится не так — США потеряют золото. И он не мог этого допустить.       Илья уже стоял на льду у бортика и разговаривал с отцом. Через битые секунды его объявят.       — Я не пойду на аксель.       — Уверен?       — Уверен. Флип, наверное, тройной аксель, лутц в каскаде с тулупом. Надо чисто.       Отец смотрел на него долю мгновения, а потом кивнул и хлопнул его по рукам.       — Делай. Смотри по ситуации.       Сердце билось ровно. Он знал, что делает. Он мог бы прыгнуть аксель — и, скорее всего, приземлил бы. Но «скорее всего» — это не «наверняка». А сегодня ему нужно было наверняка.       Диктор объявил его имя. Трибуны взорвались, почти оглушая. Флаги США активно замелькали в разных секторах, кто-то кричал, а кто-то просто аплодировал. Илья поправил волосы и выехал в центр катка. Не спеша снова помахал болельщикам, улыбнулся на плакаты с его лицом и каким-то слоганом (который он не смог прочитать из-за ослепляющих софитов), уважительно дёрнул уголками губ в сторону судей.       Илья занял стартовую позицию, закрыл глаза и замер. Воцарилась почти звенящая тишина, которую разрывали только восторженные женские крики, но они доносились до его ушей будто через толщу воды или стеклянный купол. Больше Илья не мог ни о чём думать. Он попытался прокрутить в голове движения. Не получилось.       Первые ноты музыки выбили из него всё.       Илья вздохнул и отвел руки. Тело двигалось на автомате, и он побоялся противиться ему. Руки плавно разрезали воздух. Он вращался на льду и чувствовал себя как никогда легко и свободно, будто что-то свыше дёргало его за невидимые нити.       Тело группировалось на прыжки железно, лезвия скользили по льду до невозможности мягко. Трибуны ахали и заливались криками.       Он слился с музыкой, и азарт достиг своего пика, когда прозвучала та долгожданная, переходная нота.       Илья не смог сдержаться и игриво высунул язык во вращении, не обращая этот жест никому — потому что просто не мог рассмотреть лица. Он получал нескрываемое удовольствие от мысленного любования самим собой. Наслаждался каждой секундой на олимпийском льду. Даже когда показалось, что силы иссякли, открылось словно второе дыхание — а может, и третье, позволившее выжать из себя максимум на сегодня.       Илья приземлил сальто назад, и восторженные крики с трибун возникли такие громкие, что на несколько секунд они перекрыли музыку, и после остались эхом.       И стал первым, кто сделал это на официальных соревнованиях, начиная с тысяча девятьсот семьдесят шестого года.       Музыка постепенно затихала.       Илья встал в финальную позу и замер на миг — грудь вздымалась лихорадочно, сердце колотилось по всему телу, залезши в каждый сантиметр, мышцы гудели, ныли, горели, воздух вырывался из лёгких рваными, обжигающими толчками.       А потом — взрыв. Зал взревел. Крики, овации, игрушки полетели на лёд.       Илья сорвался с места и из последних сил покатился, поставив руки на бока. Только теперь он смог вздохнуть. Уши заложило. Илья помахал болельщикам и остановился, взмывая руками ввысь, а потом поклонился.       Взгляд расслабленно скользил по трибунам на каждом из четырёх поклонов, и лишь на последнем он завис на знакомом лице.       Илье казалось, что всё это — бредовый лихорадочный сон, потому что не мог Петя просто сидеть в голубо-белой куртке с олимпийской символикой и так спокойно пялиться на него. Его взгляд был направлен точно на Илью, и их глаза встретились. На секунду. Может, на две. Время растянулось, как резина, и в этой растянутой секунде было всё.       Петя не отвёл глаз, смотря на него как-то особо гордо и хищно.       Илья уверенно ухмыльнулся и подмигнул только для него.       Он уже съезжал со льда, успел столкнуться с камерой — с радостью позаигрывал и с ней, но трибуны никак не успокаивались. Люди срывали голоса, продолжали визжать, кричать, аплодировать, и Илья снова помахал им, уже стоя у бортика.       Отец вытянул руку, и Илья ответил звонким хлопком по ней, а из другой взял чехлы, на автомате натягивая на лезвия. Он почувствовал только сейчас, насколько влажные корни волос от пота. Девушка-волонтёр, присевшая на корточки за бортиком, смущённо улыбалась.       — Всё нормально? — спросил отец, едва не оттолкнув оператора, практически сующего ему в лицо камеру.       — Yeah, — вырвалось у Ильи на выдохе.       Он набросил кофту на тело и, уходя, снова встретился с болельщиками. Они смотрели на него сверху вниз и почти судорожно, восторженно махали, кто-то кидал игрушки, чуть ли не прилетавшие Илье на голову. Илья помахал, отвесил воздушный поцелуй.       До кисс-энд-края с отцом под локоть дошёл как в тумане.       Второе место.       Илья приносит всего девять баллов команде США, вместо задуманных десяти, но удерживает ее на первом месте.       Илья вернулся в номер, когда адреналин ещё не отпустил до конца — он всё ещё звенел где-то под кожей, пульсировал в кончиках пальцев, мешал усидеть на месте. Он прошёлся из угла в угол — три шага туда, три обратно, — потом стянул костюм для короткой программы, бросил на спинку стула и шагнул в душ. Горячая вода ударила по плечам, по затёкшей спине, и он упёрся ладонями в кафель, позволяя теплу сделать своё дело — смыть пот, усталость и тот странный, полуобморочный туман, в котором он пребывал последние полчаса.       Мысли были рваными, обрывочными, как помехи в радиоэфире. Прокат. Второе место. Кагияма обошёл его — заслуженно, этого не отнять. Завтра произвольная. Завтра нужно выложиться так, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Всё это крутилось в голове, но фоном, вторым слоем, перекрывая даже досаду от серебра, пульсировало другое.       Он подмигнул Пете.       На адреналине, на кураже, на том самом азарте, который гнал его по льду и заставил высунуть язык во вращении, — он увидел Петю на трибуне, встретился с ним взглядом и подмигнул. Вот так просто. Как будто это было в порядке вещей и между ними не было полутора лет молчания. Как будто он не провёл эти полтора года, блокируя его номер, стирая переписки и запрещая себе даже думать о нём.       Илья выключил воду, вытерся, натянул чистую футболку и тренировочные штаны. Движения были механическими, привычными — тело делало всё само, пока мозг прокручивал один и тот же момент. Трибуны. Нейтральный сектор. Голубо-белая куртка. Волосы до плеч. И Петя, который смотрел на него — не осуждающе, не холодно, а с каким-то странным, почти хищным интересом.       Илья встал у двери, чтобы надеть кроссовки, и замер, уставившись в стену. Шнурок выпал из пальцев.       Что Петя увидел в этом подмигивании? Что почувствовал? Он ведь не просто смотрел — он смотрел так, будто знал что-то. Будто ждал. Илья попытался восстановить в памяти это выражение лица — спокойное, но не равнодушное, с приподнятым подбородком и лёгким прищуром, — и чем дольше он об этом думал, тем больше ему казалось, что Петя не удивился. Совсем. Ни на секунду. Как будто он сидел на этой трибуне и заранее знал, что Илья его найдёт. Знал, что подмигнёт. Знал, что этот прокат — не просто прокат, а что-то другое. Что-то, что Илья катал для него.       От этой мысли стало жарко — не телу, а где-то глубже, под рёбрами. Он попытался представить, как Петя пришёл на арену. Вот он заходит в сектор — утренний рейс, недосып, чужая еда в самолёте, задержка с документами, из-за которой он пропустил церемонию открытия и первые дни турнира. Он, наверное, устал. Наверное, ещё не до конца освоился в деревне. Может быть, даже не планировал сегодня смотреть командные прокаты — но пришёл. Пришёл, потому что знал: Илья сегодня на льду. Потому что хотел увидеть. Потому что, может быть, сам ждал этой встречи не меньше.       Илья вдруг вспомнил то интервью — «я с нетерпением жду его приезда», — и подумал: слышал ли Петя? Видел ли запись? Ему могли переслать. Могли показать в самолёте, пока он листал новости. Могли скинуть в командный чат нейтральных атлетов с подписью «смотри, что Малинин про тебя сказал». И если видел — что он подумал? Что Илья просто играет на публику, как всегда? Или — что за этими словами стоит что-то настоящее? Петя всегда умел отличать фальшь. Он чувствовал её кожей — ещё тогда, полтора года назад, когда Илья пытался врать и не мог. И если он сейчас сидел на трибуне и смотрел так, как смотрел, — значит, он понял. Значит, поверил. Значит, ждал.       Илья представил, как Петя видит его на льду. Вот он выезжает — не спеша, поправляет волосы, машет болельщикам. Вот занимает стартовую позицию. Вот музыка начинается. Петя смотрит — и видит всё: флип, аксель с лёгкой помаркой, каскад, дорожку, высунутый язык во вращении. Видит, как Илья наслаждается собой, как он впервые за полтора года позволяет себе быть не просто механизмом для прыжков, а живым человеком на льду. А потом — финальная поза. Поклоны. И этот подмиг.       Что Петя почувствовал в этот момент? Может быть, у него перехватило дыхание — как у самого Ильи, когда он впервые увидел фотографию с Пекина. Может быть, он сжал подлокотники кресла — не от страха, а от того самого азарта, который сейчас пульсировал в кончиках пальцев самого Ильи. Может быть, он улыбнулся — той самой тихой, едва заметной улыбкой, которую Илья помнил по старым видео. А может быть, он просто сидел и смотрел — прямо, не отводя глаз, — и в этом взгляде было всё, что он не мог сказать словами.       Илья завязал шнурок.