Я тот же

Утро встретило меня тяжёлой ватой в мышцах. Я открыл глаза и понял, что каждое движение отдаётся болью. Вчерашний турнир — семь боёв подряд, потом поиски в лесу, потом бессонная ночь в чужой комнате, потом возвращение — всё это легло на тело тяжёлым грузом. Я сел на кровати и зашипел сквозь зубы. Алан спал. Свернувшись калачиком, уткнувшись носом в подушку, он выглядел таким беззащитным и красивым, что у меня на секунду перехватило дыхание. Я заставил себя отвернуться и начал растяжку. Медленно, очень медленно, разминая каждую мышцу. Тело протестовало, но я знал — если не разогнать кровь, будет только хуже. Наклоны, повороты, выпады. Я чувствовал, как боль постепенно уходит, сменяясь приятной тяжестью. И чувствовал взгляд. Алан не спал. Я заметил это краем глаза — приоткрытые веки, блеск зрачков в утреннем свете. Он следил за мной. Так же, как тогда, в первую ночь после водопада. Я не подал вида. Продолжил растяжку, позволяя ему смотреть. Пусть смотрит. После вчерашнего он имел на это право. Внутри было легко. Несмотря на боль в теле, несмотря на усталость, внутри разрасталось что-то тёплое и спокойное. Я смог. Я помог ему. Я не сорвался, не поддался инстинктам, не сделал того, о чём потом жалел бы. Он в безопасности. Он в порядке. И он здесь, в этой комнате, пахнет мятой и вишней, и смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение. Я закончил растяжку, надел штаны и подошёл к его кровати. Алан зажмурился, притворяясь спящим. Плохо притворяясь — ресницы дрожали. — Доброе утро, — сказал я тихо. Он открыл глаза. В них было столько всего — смущение, благодарность, тепло и что-то ещё, чему я не знал названия. — Доброе, — ответил он хрипло. Я сел на край его кровати. Позволил себе эту маленькую вольность. — Как ты? — Нормально, — Алан отвёл взгляд. — Лучше, чем могло бы быть. — Это хорошо. Пауза. Я смотрел на него, он — на свои руки, теребящие край одеяла. — Люкан, — начал он. — Вчера... — Не надо, — перебил я мягко. — Не надо ничего говорить. Он поднял глаза. — Но я должен... — Ты ничего не должен, — я улыбнулся. — Вчера был тяжёлый день. Сегодня — выходной. Ты можешь отдыхать. Алан молчал, и в его глазах плескалось что-то, от чего у меня сжималось сердце. — Я могу проследить, чтобы никто не вошёл, — продолжил я. — Если хочешь остаться здесь и просто лежать весь день. Или могу уйти на полигон, если тебе нужно побыть одному. Он протянул руку и коснулся моего запястья. Легко, почти невесомо. — Останься, — сказал он тихо. — Если можешь. Я посмотрел на его пальцы на своей коже. Тёплые, живые. — Могу, — ответил я. Я пересел на стул у окна, чтобы не смущать его своим присутствием слишком близко. Достал книгу по тактике, которую давно хотел прочесть, и устроился поудобнее. Алан лежал в кровати, глядя в потолок. Иногда он закрывал глаза, иногда смотрел в мою сторону. Мы молчали, и это молчание было лучше любых слов. За окном светило солнце. Где-то в академии шла жизнь — студенты обсуждали вчерашний турнир, Лилиана, наверное, уже очнулась и собирала вокруг себя фаворитов, графиня Изабель, вероятно, получала нагоняй за свою выходку. Но здесь, в этой комнате, было тихо. Только запах мяты и вишни, смешанный с металлом и виноградом, заполнял пространство. Я читал, краем глаза следя за Аланом. Он расслабился, дыхание стало ровным, щёки порозовели. Красивый. Такой красивый, что больно смотреть. В какой-то момент он заснул по-настоящему. Я подошёл, поправил одеяло, убрал волосы с лица. Постоял, глядя на него. — Отдыхай, — прошептал я. — Я посторожу. И вернулся на свой стул. День тянулся медленно и сладко. Я читал, иногда выглядывал в окно, иногда просто смотрел на спящего принца. Внутри было спокойно, как не было давно. Вечером, когда Алан проснулся, я сходил в столовую и принёс ему еду. Мы ели молча, сидя на его кровати. Потом он снова уснул, а я остался. Ночью я лёг на свою кровать, но перед этим долго смотрел в потолок и думал. В игре не было такого. В игре принц Алан был просто одним из фаворитов, красивой картинкой, вариантом для Лилианы. Здесь он был настоящим. Живым. Моим. Не в смысле собственности. В смысле — моей заботой, моей ответственностью, моим... Я не додумал мысль. Уснул, убаюканный запахом мяты и вишни.