Я тот же

Год. Год счастья. Год улыбок. Год, проведённый в объятиях друг друга, в тихих вечерах у камина, в громких спорах о том, какое имя дать будущим детям. Алан был прекрасен в своей беременности. Шестой месяц. Живот уже округлился, и он ходил по особняку с гордой осанкой, поглаживая его рукой. Врачи говорили — близнецы. Два наследника рода Файренхайт. Две маленькие жизни, которые росли под сердцем моего мужа. Я сходил по нему с ума ещё сильнее, чем в первый день. Но мир не собирался давать нам покоя. Война. Соседнее королевство, давно точившее зубы на наши земли, наконец решилось на открытое вторжение. Армии стояли у границ, советники императора требовали решительных действий, и в этой суматохе кто-то вспомнил обо мне. О лучшем мечнике империи. О Люкане Файренхайте. О том, кто мог бы одним своим присутствием переломить ход любой битвы. — Ты должен ехать, Люкан, — говорил император, сидя за столом в своём кабинете. — Ты нужен армии. — Нет, — ответил я коротко. Рядом сидел мой отец. Эдвард Файренхайт молчал, но в его глазах я читал понимание. Он знал, что я не оставлю Алана. — Люкан, — император нахмурился. — Речь о безопасности всей империи. — А я говорю о безопасности своей семьи, — отрезал я. — Алан на шестом месяце. С близнецами. Я не оставлю его одного. — Здесь сотни слуг, десятки врачей, охрана... — Мне плевать. В кабинете повисло напряжение. Император сжал кулаки, отец переводил взгляд с одного на другого. И в этот момент дверь открылась. Алан. Он вошёл медленно, поддерживая живот рукой, но с таким выражением лица, что даже император на секунду опешил. В нём не было той мягкости, которую я видел каждый день. Была сталь. Твёрдая, холодная, непреклонная. — Я всё слышал, — сказал он спокойно. — Алан, тебе нельзя волноваться... — начал я, вставая. — Молчи, Люкан. Я замер. Он никогда не говорил со мной таким тоном. Алан подошёл к столу и остановился напротив императора. Два самых влиятельных человека империи смотрели на него — и ждали. — Ты хочешь отправить моего мужа на войну, — сказал он ровно. — Хорошо. Я не буду мешать. — Алан... — снова начал я. — Я сказал — молчи. Я закрыл рот. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидел то, что заставило моё сердце сжаться. Любовь. Боль. Решимость. — Наши близнецы должны расти в мире, Люкан. — Он положил руку на живот. — Они должны знать, что их отец сражался за этот мир. Что он сделал всё, чтобы им не пришлось брать в руки мечи. — Алан... — Ты пойдёшь, — перебил он. — И ты переубедишь всех этих обнаглевших мразей. Ты покажешь им, почему с Файренхайтами не шутят. Почему с империей не шутят. — Он шагнул ко мне и взял моё лицо в ладони. — А потом вернёшься. Ко мне. К нам. Я смотрел в его глаза и понимал — он прав. Как всегда. — Хорошо, — выдохнул я. — Я пойду. Алан улыбнулся. Светло, тепло, так, как умел только он. — Спасибо. Я кивнул, а потом повернулся к императору и отцу. Они смотрели на нас — и в их глазах было что-то, похожее на уважение. Или даже восхищение. Но мне было плевать. Я шагнул к ним. Ближе. Вплотную к столу. — А теперь слушайте меня, — сказал я тихо. Очень тихо. Так, что даже воздух в кабинете, кажется, заледенел. Император напрягся. Отец подался вперёд. — Я пойду на войну, — продолжил я. — Я сделаю то, что должен. Я разорву врагов в клочья. Я выиграю эту чёртову войну. Пауза. — Но если, — мой голос стал ещё тише, — если хоть что-то случится с Аланом. Если с детьми. Если кто-то посмеет тронуть их хоть пальцем... Я посмотрел им обоим прямо в глаза. — Мне станет плевать, кого убивать. Я сравняю с землёй не только враждующее королевство. Я сравняю с землёй это. — Я обвёл рукой кабинет, дворец, столицу. — Всё. Любое место, где умерла моя надежда. Где умерла моя любовь. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Император сглотнул. Мой отец медленно кивнул. — Я понял, Люкан, — сказал Павел III. Голос его был ровным, но я видел — он понял. Он всё понял. Я развернулся и подошёл к Алану. Взял его за руку. Нежно, осторожно, как самую большую ценность в мире. — Идём, — сказал я тихо. — Я провожу тебя в покои. Он кивнул и прижался ко мне. Мы вышли из кабинета, оставляя за спиной двух самых влиятельных людей империи, которые только что получили урок, который не забудут никогда. По дороге в наши покои мы молчали. Но молчание было наполнено тысячами слов. У двери я остановился, притянул его к себе и поцеловал. Долго, нежно, обещая всё, что только можно обещать. — Я вернусь, — прошептал я ему в губы. — Знаю, — ответил он. — Ты всегда возвращаешься. Я положил руку ему на живот. Под моей ладонью толкнулись две маленькие жизни. — Береги их, — сказал я. — И себя. — Обещаю. Я улыбнулся, поцеловал его в лоб и пошёл готовиться к войне. За спиной остался запах мяты и вишни. Впереди была битва. Но я вернусь. Я всегда возвращаюсь.