1608

Они остались в Фуртуне на ночь. Эсме сбросила Исо сообщение: «Всё под контролем, не волнуйся». Коротко, сухо, но после её вчерашнего признания это «всё под контролем» звучало почти насмешкой. Исо сунул телефон в карман, решив не думать об этом хотя бы сейчас. — Это только начало! — Эсме отпихнула ногой пистолет и, как могла, вместе с остальными оттесняла взбешённого Адиля от Шерифа. Шерифа, который с каким-то удивлением прохрипев что-то нечленораздельно уже завалился на бок, разливаясь алой кровью на ковёр посреди гостиной. — Я сожгу эту чёртову Фуртуну! Я разберу её на кирпичики и каждый, — Адиль, вырвав руку из сдерживающего кольца множества рук, тыкал пальцем в каждого из присутствующих пальцем возмездия: в рыдающую над сыном Ширин, в обнимающую её за плечи Зарифе, в спину оказывающего первую помощь Оруча рядом с Элени и в... растерянного Исо, закрывающего спиной Фадиме, — каждый получит по заслугам. Огонь моей справедливости коснётся каждого и я... Что ещё ожидало членов семьи Фуртуна, никто так и не узнал, потому что резким ударом приклада ещё тёплого, поднятого с пола пистолета Гезеп вырубил Адиля. Эсме и Элени, вместе с молчащим телом очень шустро куда-то смылись, а остальные остались разбираться со всем этим: стремительно теряющим кровь Шерифом, с рыдающей и больной сердем Ширин, с напряжённой Зарифе. Ожидаемо стались Оруч, Исо и неожиданно Фадиме. Фадиме Адиль сначала настойчиво названивал, упорно и методично, раз за разом. Да так, что телефон вибрировал не умолкая. Фадиме сбрасывала, глядя на экран с каким-то отчаянным выражением лица. А потом звонки прекратились. Пришло сообщение, а Исо заметил, как напряжённая складка пролегла между её бровей, и не выдержал: — Что такое? — Ничего, ничего. — Фадиме убрала телефон в карман и натянуто улыбнулась, оглядывая комнату. — У тебя тут красиво. Она была здесь впервые. Комната Исо оказалась неожиданно большой и уютной. Высокие потолки, светлые стены, тёмные деревянные балки под потолком и добротная мебель, без лишнего пафоса: широкий дубовый стол у окна, удобное кресло с пледом, брошенным на спинку, и огромный платяной шкаф из тёмного дерева, занимающий почти всю стену. Фадиме машинально отметила, что дверцы шкафа приоткрыты, и внутри аккуратными стопками сложены футболки и свитера — всё на своих местах, по цветам, словно для Исо бардак был роскошью, которую он не мог себе позволить. Но главное — кровать. Огромная, широкая, с серым льняным бельём и горой подушек, она стояла почти по центру комнаты. Такая кровать, на которой можно потеряться, раскинув руки, или, наоборот, прижаться друг к другу так, что не разлить водой. Фадиме сглотнула, поймав себя на этой мысли, и поспешно отвела взгляд к окну. А там — море. Настоящее, бескрайнее, серо-синее в этот пасмурный день. Оно подступало почти к самому дому, дышало влагой и солью, шумело где-то внизу, за полосой прибрежных камней. — Красиво, — выдохнула она уже искренне. Исо проследил за её взглядом. — Я люблю здесь сидеть по утрам. Когда рано просыпаюсь, — а мне часто не спится долго, — смотрю на воду и думаю. — О чём? — О разном. — Он пожал плечами, но в глазах мелькнула тень. — О том, что море никуда не девается. Оно было здесь до нас и будет после. Это успокаивает. Фадиме кивнула, чувствуя, как в груди разрастается что-то тёплое и щемящее. Домашний и расслабленный Исо почему-то всегда приятно удивлял Фадиме, хотя теперь она нередко видела его таким. Так часто, что кажется уже начинала забывать, каким он казался ей раньше. — Пойдём. Нас ждёт чай и бабушка. — И твоя мама, — Фадиме даже не пыталась скрыть своё неудовольствие. — Я возьму её на себя.

***

Фадиме не спала. Лежала в темноте на этой огромной кровати, как будто пропитанная запахом Исо, и смотрела в потолок. В комнате было тихо, только море шумело за окном, и слабый свет от одинокого уличного фонаря пробивался сквозь тонкие шторы. Она слышала, как за её спиной, на полу у кровати на матрасе ворочался Исо. Слышала, как он тяжело вздохнул и встал, как прошлёпал босыми ногами по полу, как скрипнула дверь. Фадиме подождала минуту, а после встала и пошла за ним. Его футболка, которую вместо пижамы ей выдал Исо, оказалась ей длиной почти до колен — как платье, которых Фадиме, не считая свадебного, не носила. Ткань была мягкой, пахла кондиционером для белья и на самую капельку Исо, но этого было достаточно, чтобы вызывать какой-то непонятный и незнакомый трепет внутри. Исо стоял у окна на кухне, сжимая в руках стакан с водой. В лунном свете он казался призраком — бледный, тонкий, с резкими, тревожными тенями на лице. — Исо... — позвала она тихо. Он обернулся на её голос. В глазах мелькнуло удивление, тут же сменившееся тревогой. — Ты чего не спишь? — спросил он шёпотом. — Плечо болит? — Нет. Воды захотела, — соврала Фадиме. Он хмыкнул — коротко, понимающе. Взял с полки стакан, налил воды и протянул ей. Фадиме забрала воду, сделала крохотный глоток, покрутила стакан в руках и отставила в сторону. А сама посмотрела на его профиль, на напряжённые плечи, на пальцы, сжимающие подоконник. — Исо, — сказала она тихо. — Что с тобой? Ты сам не свой. Она подошла ближе. Слишком близко. Нарушая все границы дозволенного, которые Исо так тщательно оберегал всё это время. Она остановилась у него за спиной, не касаясь, но он чувствовал её близость всем телом. Фадиме смотрела на его напряжённую спину, на то, как пальцы сжимают подоконник, и не узнавала. Этот человек, стоящий сейчас перед ней — чужой, далёкий, застывший, — так отличался от того Исо, что был ещё вчера. И позавчера, и всю эту, переполненную заботой неделю после аварии. Она лежала в больничной палате, разбитая, беспомощная, злая на весь мир. Фадиме ненавидела болеть. С детства это чувство — когда ты прикован к постели, когда тело не слушается, когда ты зависишь от других, — возвращало её в то страшное время после смерти матери. Тогда она тоже лежала, свернувшись калачиком, и казалось, что никто не придёт, а она так и останется в этом одиночестве на троих: она, тишина и стены. Тогда помощь пришла с неожиданной стороны. Сейчас она ждала, — как же она испугалась силы этого ожидания, — именно Исо. И он пришёл. Она помнила, как он вошёл в палату и замер, едва заметил её. Растерянный, лохматый, в том же свитере. Помнила тени под его глазами, бледное лицо. Помнила, как он сел на стул рядом и сказал: «Я очень рад тебя видеть, Фадиме...» И в этот момент она улыбнулась. Кажется спустя целую жизнь. А потом были дни. Тягучие, бесконечные, со строгим графиком посещения больничных перевязок. Но с Исо эти дни почему-то пролетали. Он рассказывал какие-то бесконечно смешные истории их с Оручем детских шалостей, которые доводили Зарифе до отчаяния, — Фадиме хохотала до слёз. Он принёс килограмм обязательных для выздоровления апельсинов и планшет — Фадиме отчаянно покраснела стоило их пальцам соприкоснуться на апельсиновой дольке и уставилась в экран пытаясь вникнуть в фильм. Исо каждый раз поправлял кофту на её раненном плече, касаясь очень осторожно и практически невесомо — Фадиме слишком волновалась и шептала смущённое «Спасибо». С ним было весело. С ним было легко. С ним одиночество отступало куда-то далеко-далеко. А ещё Исо впервые не поддержал Фадиме в её настойчивом и правильном «желании» развестись. — Ну сейчас не время! — Исо ходил по палате взад-вперёд, изредка останавливаясь, чтобы всплеснув руками вкинуть очередной аргумент против развода. Как и сейчас. — И потом, куда тебе в таком состоянии? — Да, да, ты прав, — Фадиме согласно кивала головою со своей кровати, соглашаясь целиком и полностью. — Кто же из больницы сразу бежит в суд? Никто! — Никто, верно. — Попозже сходим. После всего. Когда-нибудь. Потом, — и оба одновременно подумали, как было бы хорошо, если бы «потом» не наступало как можно дольше. А вот сейчас... сейчас перед ней стоял чужой человек. Далёкий, отстранённый, закрытый. И от этого контраста — между вчера и сегодня — у неё щемило сердце сильнее, чем от любых слов. — Исо... — Фадиме позвала ещё раз. — Что с тобой? Он не обернулся. Только плечи напряглись ещё сильнее. — Ничего, — ответил глухо. — Просто думаю. — О чём? Он молчал долго. Так долго, что она уже решила — не ответит. А потом заговорил — тихо, медленно, словно вытаскивал каждое слово из самой глубины. — О том, как странно всё устроено. О том, что было бы, если бы... — он запнулся, — если бы не было вражды. Если бы наши фамилии не были бы таким неподъёмным грузом. — И что бы было? — спросила Фадиме еле слышно. Он повернулся к ней. В лунном свете его глаза блестели — и в них было столько боли, что у неё сердце сжалось. — Да всё было бы по-другому, — сказал он просто. — А как? — Фадиме ждала его ответа, затаив дыхание. И смотрела, широко раскрыв свои невозможные глаза, блестящие в темноте, едва разбавленной лунным светом из окна. В этих глазах было всё — страх, нежность, отчаяние и... ожидание. И это выворачивало Исо наизнанку. Он не смог отвести взгляд, как делал это всегда, чтобы не натворить лишнего. Не смог оборвать эту ниточку сейчас, зная, что возможно завтра всё станет ещё невозможнее, чем было прежде. Зная, что завтра, возможно, он потеряет её навсегда. Фадиме выдохнула — судорожно, горячо, а Исо медленно, очень медленно, давая ей возможность уйти, остановить его, наклонился к ней. Ближе, ещё ближе, видя как дрожат её ресницы. И прижался губами к губам Фадиме в осторожном, почти невесомом поцелуе. А потом — отчаянном. Горьком. Сладком. Таким, каким бывает только первый глоток воды после долгой жажды. Исо обхватил её лицо ладонями, притянул к себе, чувствуя, как она дрожит в его руках. Её пальцы вцепились в его футболку, сжали ткань так, словно она боялась, что он исчезнет. Сколько это длилось — секунду, минуту, вечность? Исо не знал. Значение имело только то, что она здесь. С ним. Целует так, словно от этого поцелуя зависит её жизнь. А потом она отстранилась. Испуганно отшатнулась, замерла на секунду, глядя на Исо, и резко выбежала из кухни, прежде чем он успел сказать хоть слово. Он так и остался стоять у окна. Слышал, как она бежит по лестнице, как тонко скрипят половицы, как тихонько хлопает дверь. В комнате. В его комнате. Там, где она лежала в его футболке на его кровати. А потом поднёс пальцы к губам, на которых оставался её вкус.