Русский дубль

Всегда после черной полосы идет белая. Снег во дворе Колдовстворца переливался миллиардами крошечных алмазов, так что глазам становилось больно. Из окна спальни Гарри наблюдал за младшекурсниками. Они, укутанные в 100 слоев одежды так, что видны были только кончики носов, с визгом скатывались с огромной ледяной горы. Слышался заливистый смех, лай дворовых псов и глухие хлопки — это кто-то играл в снежки. Гарри охватила странная, тягучая ностальгия. Он вспомнил свой первый курс, когда магия казалась сплошным праздником, а самой большой проблемой был заносчивый Малфой или потерянная жаба Невилла. Тогда мир был проще. Сейчас же, в сердце Сибири, он чувствовал себя взрослым, заброшенным в совершенно иную реальность. — Гарри, ну чего ты там застыл? Пошли елку вниз наряжать! — Голос Гермионы, заглянувшей в комнату, вырвал его из раздумий. Поттер со вздохом поднялся, бросил последний взгляд на детей во дворе и пошел вслед за подругой. — А где Рон? — спросил он, когда они спускались по скрипучей деревянной лестнице. — Не знаю, он ушел куда-то с парнями еще полчаса назад, — пожала плечами Гермиона. Но ответ нашелся сам. Как только они спустились в общую гостиную, тишину прорезали гневные крики. — Отпусти меня, дебил! Ты что творишь?! Руки убери! Гарри и Гермиона бросились на звук. Картина, представшая перед ними, была не из приятных. В центре холла Рон вцепился в край хиджаба невысокой смуглой девочки. Она испуганно вжималась в стену, её глаза были полны слез. Рядом стояли несколько опешивших Защитников. — Гарри! Гермиона! Глядите, она эта!.. — Рон обернулся к друзьям, его лицо покраснело от возбуждения. — Она последовательница Того-Кого-Нельзя-Называть! Вон, лицо закрывает, прячется! Маскируется под мирную! — Рональд Уизли, немедленно отпусти её! — взвизгнула Гермиона, подлетая к нему и с силой оттаскивая его руку. — Ты совсем с ума сошел? Какие в России последователи Волан-де-Морта? Они здесь наверняка даже не знают, кто это такой! Девочка, почувствовав свободу, быстро поправила головной убор, бросила на Рона взгляд, полный такого презрения, что тот невольно отступил, и стремительно скрылась за дверью, ведущей к женским спальням. — Рон, это Лейла, она из Ташкента, приехала к подруге на праздник! — Агата, стоявшая неподалеку с коробкой игрушек, покачала головой. — У нас учатся дети из разных стран и разных культур. То, что она носит платок, не делает её Пожирателем смерти. Это просто... её вера и традиция. Господи, Уизли, тебе бы почитать что-нибудь, кроме комиксов про пушки. Рон стоял, тяжело дыша, и все еще злым, недоверчивым взглядом смотрел вслед ушедшей девочке. Он чувствовал себя правым, но всеобщий осуждающий тон заставил его замолчать. Чтобы разрядить обстановку, Агата указала на огромную ель, стоявшую в углу. Она пахла так сильно и сладко, что аромат хвои, казалось, можно было потрогать руками. — Присоединяйтесь, — улыбнулась Агата. — Будете елку наряжать? Троица подошла к большой картонной коробке, стоявшей под нижними ветками. Внутри лежал целый клад: шуршащая разноцветная мишура, тонкие нити серебристого «дождика», которые мгновенно путались, и стеклянные шары. Гермиона бережно достала большой красный шар. В его выпуклом боку отражалась вся комната: искаженные лица друзей, уютный камин, сама елка. Она аккуратно повесила его на колючую лапку. Они возились с украшениями около получаса. Рон пытался распутать гирлянду из флажков, а Гарри водружал на ветки раскрашенные шишки. — Ой, я же совсем забыла вам сказать! — вдруг воскликнула Агата, хлопнув себя по лбу. — Сегодня же бал! Новогодний! — Что?! — Гарри и Рон хором выдали эту реплику, а Гермиона замерла с ниткой бус в руках. Она-то гадала, почему все девочки в избе с самого утра ходят такие загадочные, шепчутся по углам и крутят волосы на какие-то странные тряпочки и бигуди. Гермиона с Агатой тут же бросили коробку и поспешили наверх. Праздник должен был начаться в актовом зале в 19:00, а на часах уже было 17:30 — по меркам подготовки к балу времени почти не осталось. В спальне стоял невообразимый хаос. Воздух был пропитан запахом дешевого лака для волос «Прелесть» и какими-то сладкими духами. На тумбочке надрывался магнитофон: группа «Кино» сменялась чем-то бодрым и попсовым. — «Я сижу за шахматной доской...» — подпевала какая-то девочка, пытаясь застегнуть молнию на платье. — О, привет, Агата! Гермиона, давай быстрее, занимай очередь к зеркалу! Сборы напоминали боевую операцию. Гермиона достала свое белое платье, выданное завхозом. Когда она надела его, Агата одобрительно присвистнула. — Ну вот! Другое дело! Настоящая снегурочка. Сейчас мы тебя накрасим, и все защитники попадают от твоей красоты. Агата достала маленькую черную коробочку с надписью «Тушь». Она выглядела как обычный брусок черной смолы. Агата поплевала в неё (Гермиона округлила глаза от ужаса и изумления), растерла щеточкой и начала густо наносить субстанцию на ресницы подруги. — Так, теперь самое важное, — прошептала Агата, беря в руки обычную швейную иголку. — Стой смирно. Не дернись, а то без глаза останешься... Гермиона затаила дыхание, пока Агата кончиком иглы разделяла слипшиеся ресницы. Глаза Гермионы стали огромными, яркими, а кудри, которые она усмирила с помощью магии и пары заколок, мягко падали на плечи. — Девочки, ну вы идете? Уже скоро! Начало через пять минут! — крикнули с лестницы. — Да-да, идем! — Агата накинула сверху куртку прямо на праздничное платье, Гермиона последовала её примеру. Когда они вошли в актовый зал, у Гарри и Рона, которые уже ждали их у входа в своих синих костюмах, буквально отвисли челюсти. Но сам зал впечатлял не меньше. Актовый зал Колдовстворца было не узнать. Его строгие формы, высокие потолки и тяжелые колонны смягчились праздничным убранством. Повсюду блестела разноцветная мишура, отражая свет люстр, а под потолком покачивались бумажные гирлянды-цепочки. В центре возвышалась величественная ель, её макушка почти касалась сводов. Игрушки на ней были простыми, часто самодельными — шишки в фольге, бумажные кольца, — но от них веяло таким теплом и искренностью, какого Гарри не чувствовал даже на самых роскошных приемах в Хогвартсе. Слева и справа тянулись длинные столы. Вместо привычных парящих блюд всё стояло на белых скатертях: вазы с мандаринами (редкая вещь!), горы бутербродов со шпротами, тарелки с Оливье и графины с ярко-красным морсом. Но самой необычной деталью был небольшой столик у елки, на котором стоял массивный пузатый телевизор. Его экран мерцал, показывая какие-то видео, создавая уютную, почти домашнюю атмосферу. Праздник открывал вальс. Гарри замялся, чувствуя себя неловко в костюме, который был ему чуть великоват в плечах. Но к Гермионе уже уверенным шагом подошел тот самый паренек-защитник, который подмигивал ей в гостиной. — Мадам, разрешите пригласить вас на танец? — Он галантно поцеловал её руку и улыбнулся так обезоруживающе, что Гермиона не смогла отказать. Из динамиков магнитофона потекли первые аккорды — торжественные и немного грустные. Пары начали кружиться по залу. Раз-два-три... Раз-два-три... Гермиона чувствовала легкую неловкость: партнер вел уверенно, но пол был скользким, а платье непривычно длинным. Она видела Гарри, который стоял у стола с морсом, и Рона, который с подозрением разглядывал шпроты. Музыка ускорялась, смех становился громче. Вальс закружил их, стирая границы между странами и школами. Когда последние аккорды вальса затихли, распорядители праздника — старшекурсники с красными повязками на рукавах — широким жестом пригласили всех к длинным столам. Напряжение танца сменилось предвкушением пиршества. — Наконец-то, — выдохнул Рон, с явным облегчением усаживаясь на тяжелый дубовый стул. Он тут же потянулся к массивному граненому стакану, который стоял перед ним, поблескивая в свете гирлянд. — Танцы — это, конечно, изысканно и всё такое, но еда — это святое. Гарри впервые в жизни держал в руках такой предмет — знаменитый граненый стакан. Внутри него была налита темно-красная жидкость. Первый глоток брусничного морса оказался настоящим откровением: он обжег горло резкой, лесной кислинкой, мгновенно прогоняя жажду и оставляя во рту терпкое послевкусие хвои и диких ягод. Рон попробовал первую ложку салата Оливье: нежная, рассыпчатая картошка, хрусткий соленый огурец, сладковатый горошек и какой-то особый соус, который связывал всё это воедино. — А это что за фиолетовая гора? Выглядит... опасно, — Гарри с подозрением ткнул вилкой в слоистую конструкцию, которую здесь называли «Селедкой под шубой». Он, как истинный гриффиндорец, решился на атаку первым. Отправив внушительный кусок в рот, Гарри замер. Его глаза расширились, он медленно жевал, расшифровывая сочетание соленой рыбы, сладкой свеклы и нежных овощей. Через секунду его лицо озарилось истинным восторгом. Они ели, переговаривались, смеялись, наблюдая, как другие ученики с одинаковым аппетитом уничтожают запасы продовольствия. В какой-то момент общий гул голосов стал тише, а свет в огромных люстрах приглушили. Все взгляды, словно по команде, обратились к небольшому пузатому телевизору, стоявшему на тумбочке рядом с наряженной елью. Экран телевизора мерцал, по нему бежали легкие серые полосы помех, но картинка была четкой. На фоне тяжелых красных штор появилось лицо Бориса Ельцина. Его голос — медленный, глухой, с характерными паузами — разносился по залу. Для Президент говорил о трудностях, о надежде, о том, что грядущий 1996 год должен стать временем новых свершений и мира. В этом было что-то глубоко человеческое, объединяющее магов и маглов в одну большую страну, замершую в ожидании чуда. Когда речь подошла к концу, на экране возникла Кремлевская стена и золотой циферблат Спасской башни. Весь зал затаил дыхание. А потом начался отсчет. — Один! — выдохнули сотни голосов. Гарри почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Этот звук был похож на биение сердца. — Два! Три! Четыре! — Рон и Гермиона скандировали вместе со всеми, их лица сияли в полумраке. — Пять! Шесть! Семь! — Ритм ударов курантов отдавался в самой груди. — Восемь! Девять! Десять! — Напряжение в зале достигло предела, казалось, сам воздух наэлектризовался от общей радости. — Одиннадцать! — ДВЕНАДЦАТЬ! — Оглушительный рев восторга буквально встряхнул стены актового зала. Телевизор взорвался торжественными звуками гимна, по залу с хлопками разлетались ошметки бумажных хлопушек, засыпая столы и прически конфетти и блестящим «дождиком». Ученики вскакивали со своих мест, обнимались, кричали поздравления, чокались гранеными стаканами. Гарри стоял в самом центре этого ликующего хаоса, чувствуя, как на плечи ложатся разноцветные нити мишуры. В этот момент он был абсолютно, по-настоящему счастлив. Проблемы с Волан-де-Мортом, страхи прошлого — всё казалось бесконечно далеким. Новый, 1996 год начинался так правильно и тепло, как никогда раньше. Но внезапно это ощущение тепла сменилось ледяным сквозняком. Гарри, натренированный годами опасности, вдруг остро почувствовал: на него смотрят. Гарри медленно повернул голову. Сначала налево — там смеялись защитники. Потом направо... На скамейке, в нескольких метрах от общего веселья, сидела Арина. Она была одна. Её праздничное платье казалось слишком бледным, а сама она — совершенно неподвижной. Но когда её взгляд сфокусировался на Гарри, он едва не закричал. Её глаза, обычно серые и тусклые, теперь горели неестественным светом. Они стали красными, как два рубина. В следующую секунду мир для Гарри взорвался болью. Шрам на лбу, не беспокоивший его с того самого ужасного дня на кладбище, вспыхнул ослепительной белой вспышкой. Казалось, в голову вогнали раскаленный гвоздь. — А-а-ах! — Гарри судорожно схватился за лоб и рухнул на колени, опрокидывая стакан с морсом. — Гарри! Гарри, что с тобой?! Что случилось?! — голоса друзей доносились словно из-под толщи воды. Чьи-то руки схватили его за плечи. Гермиона? Рон? Перед глазами всё плыло. Красные глаза Арины были последним, что он видел, прежде чем тьма окончательно сомкнулась над ним, вырывая из праздничного зала в бездну беспамятства. Последним звуком, который он услышал был тихий, торжествующий смех. Агата, только что склонившаяся над Гарри с выражением притворной тревоги, медленно выпрямилась. Она больше не выглядела как испуганная девочка. Её губы тронула холодная, расчетливая улыбка, в которой не было ни капли прежнего солнечного тепла. Она поправила выбившийся локон и посмотрела на сестру, чьи глаза медленно возвращали свой обычный цвет. — Ну что ж, — прошептала Агата, и её голос прозвучал как шипение змеи. — План начинается. Вокруг продолжали праздновать Новый год, не замечая, что в самом центре зала только что началась совсем другая, тёмная история, в которой 1996 год обещал стать для Гарри Поттера самым коротким в его жизни.