Красные губы и анархист

Ядовито прикусив нижнюю губу, Ким замерла на секунду. Бросила на Хоби взгляд, полный ледяного спокойствия. Не привыкшая к поражениям, она молча встала со стола и напоследок бросила злорадствующему рокеру фразу. — Поговорим в более подходящем месте, — её голос звучал ровно, без единой эмоции. — Может, на трезвую голову ты передумаешь. Она развернулась и, цокая каблуками, направилась к выходу. У двери обернулась, окинула взглядом Гвен, Павитра, Майлза и остановилась на Хоби: — Пока, ребят. Дверь хлопнула. — И не мечтай, Ким! — рявкнул Хоби вслед, но она уже исчезла. Он ещё долго смотрел на закрытую дверь, прокручивая в голове её образ. Бесила. До скрежета зубов. Кимберли Синклер была слишком… Фальшивая. Вылизанная. Слишком дорогая. Очень правильная для этого мира. Волосы, уложенные так, будто она только что из салона. Макияж — идеальный, с той самой алой помадой, которая, кажется, никогда не смазывалась. Лакированные туфли от «Jimmy Choo». Хоби узнал их, потому что Гвен однажды показала фото и сказала: «За такие бабки я бы лучше купила новые тарелки для барабанов». Пальто — розовое и пушистое, длинное, явно не с рынка. Сумочка от «Burberry» — тоже розовая, с дурацкой монограммой, которая, наверное, стоит как его гитара. Гвен как-то сказала, что эти сумки называют «Lola» в честь старой рок-песни. Хоби тогда только закатил глаза — ироничнее ничего не слышал. Ему было плевать, но даже он знал, сколько это стоит. Ким умела подать себя. В этом она была профи. Всё — от цвета ногтей до того, как она держала сигарету — было выверено до миллиметра. Будто она не просто жила, а играла роль. И эту роль, судя по всему, писал очень дорогой стилист. Хоби ненавидел это. Ненавидел её. Или завидовал? Он отогнал эту мысль. Вся его жизнь помещалась в бар. Гитара, тусовка, иногда — стычки с полицией. Деньги, которые он зарабатывал продажей травки, уходили на новую струну, на выпивку, на то, чтобы просто быть. А эта богачка, должно быть, объездила полмира. У неё было всё, о чём только можно мечтать. Хоби провёл рукой по своим дредам, дёрнул за пирсинг в брови. Посмотрел на себя в мутное зеркало за стойкой. Лицо. Слишком молодое, слишком… нормальное. Он пытался перекрыть его металлом — но внутри всё равно чувствовал себя тем мелким пацаном, который когда-то сбежал из дома. — Хоби, ты идёшь? — окликнула барабанщица. Он мотнул головой, отгоняя наваждение: — Да, иду. Спрашивается, откуда такая, как Кимберли Синклер, вообще ошивалась рядом с группой Хоби? Должное нужно отдать Гвен Стейси. Они учились в одной школе. Частная гимназия на окраине Челси, с видом на Темзу и газоном, по которому нельзя было ступать без специального разрешения. Ким знала здесь каждый уголок, портрет на стенах, табличку с именами меценатов — её отца в том числе. Гвен была из параллельного класса. Синклер видела её в коридорах. Эта белобрысая вечно сидела на последней парте, крутила в пальцах ручку и смотрела в окно так, будто её здесь вообще не было. Не из их круга. Не из тех, с кем Ким пересекалась на светских мероприятиях. Обычная девчонка из обычной семьи. Отец — полицейский, мама — домохозяйка, если верить слухам. А потом был тот вечер. Ким сбежала. Опять. Села в метро и поехала. Без цели. Потом ещё и ещё. Оказалась где-то на юге, где дома стали ниже, а вывески — ярче. Услышала грохот. Пошла на звук. Дверь в старый клуб была приоткрыта. Гвен сидела за барабанами. Без формы, в чёрной майке, с мокрыми от пота волосами и таким лицом, будто она не играла, а воевала. И проигрывать не собиралась. Ким застыла. Она видела много концертов. Королевский Альберт-холл. Задники сцены в Ковент-Гарден. Но это — не опера, не балет — живая, злая, грязная музыка, которая, казалось, выбивала пыль из старых стен. Рядом с Гвен на сцене стояли ещё трое. Павитр с бас-гитарой и вечной улыбкой. Майлз — с таким видом, будто он здесь случайно, но на самом деле знал каждую ноту. И Хоби — с гитарой, с дредами, с голосом, который мог разбить стёкла. Он орал в микрофон что-то про систему, про деньги, про то, как всё это бесит. Ким не заметила, как вошла. Как простояла весь концерт, прислонившись к стене. Это было самое невероятное и незабываемое ощущение. Что-то феноменальное. Когда всё закончилось, Гвен подняла глаза и замерла: — Ты? — выдохнула она. Ким улыбнулась своей самой невинной улыбкой. — Привет. Я тут мимо проходила. А вы… вы крутые. Гвен ждала подвоха. Зная репутацию Синклер в школе, она была готова к тому, что завтра вся элитная гимназия будет насмехаться над «девчонкой-барабанщицей из гетто». Но Ким промолчала. Более того — через неделю она пришла снова. Потом ещё. И ещё. Гвен так и не поняла, почему богачка не растрепала всей академии. Может, ей правда было плевать. Может, ей нравилось это место. А может, ей нравился не только этот бар, но и кое-кто из его завсегдатаев. Хоби, например. Но об этом Гвен предпочитала не думать.

***

От того, как выглядели ребята, у Кимберли захватывало дух. Одноклассница за барабанами — отчаянная, с палочками, которые, казалось, вот-вот сломаются от её напора. Павитр с бас-гитарой — единственный, кто улыбался даже в самой безнадёжной пьянке. Майлз — самый молодой, в огромном худи, сжимал гриф так, будто боялся, что инструмент у него отнимут. Анархист был центром. Он не просто играл — жил этим. Пританцовывал с гитарой «Kill the rich», дреды стояли дыбом, и было в нём что-то настоящее. Не притворное. Не выученное по нотам. Истинная душа панк-рокера. Ким смотрела на них и чувствовала то, чего не испытывала никогда в своей вылизанной жизни. Здесь не было «так надо» и «так принято». Был только звук. Только ритм. Только свобода. Она приходила сюда снова и снова. В панковскую обитель, кишащую мужиками в косухах и мотоциклетной очередью на стоянке, которые недоуменно косились на нее. Сначала просто стояла у стены, слушала. Потом начала замечать детали. Как Гвен злится, если кто-то сбивается. Как Павитр успокаивает всех своим вечным оптимизмом. Как Майлз радуется, когда Хоби кидает ему: «Неплохо, мелкий». И как панк смотрит на неё. Не как на девушку — на помеху. Как на назойливую муху, которую он готов прихлопнуть в любую секунду. Ким это бесило. И заводило. Она привыкла, что на неё смотрят иначе. С восхищением. С завистью. С желанием. А он смотрел так, будто она — пустое место. Или того хуже — мусор, который занесло ветром на отшиб города. Но она не уходила. Потому что в его взгляде было хоть что-то. Не вежливое «Здравствуйте, мисс Синклер», к которому она привыкла. Не дежурные улыбки родителей на приёмах. А живая, настоящая, хлесткая ненависть. И это было… Прекрасно. Она пробовала флиртовать. Он посылал её. Она пробовала язвить. Он язвил в ответ жёстче и грязнее. Она злилась, но внутри всё ликовало — он хотя бы замечал её. А потом она поняла, чего хочет на самом деле. Индивидуальный концерт. Только он и она. Его гитара. Её гостиная. Никаких Гвен, Павитра и Майлза. Она хотела, чтобы Хоби Браун играл для неё. Смотрел на неё. Злился на неё. И чтобы в этой злости было что-то ещё. Ким улыбнулась своим мыслям и прикусила губу. Он даже не подозревал, во что ввязался.

***

Вот только Хоби этого очарования не разделял. Единственное, что он испытывал к Кимберли Синклер — глухую, бешеную, совершенно беспричинную ненависть. Одного её взгляда хватало, чтобы выбить его из колеи. А она смотрела. Всегда. Липко, нагло, с этой своей дурацкой улыбочкой. Ехидная, как лиса. Ушлая, как торговец подержанными машинами. И при этом — с деньгами, с положением, со всем, что Хоби презирал. Она клеилась к нему пластом, а он не понимал — зачем? Что ей, богатой фифе, сдался какой-то панк из занюханного бара? А потом до него дошло. Индивидуальный концерт. У неё дома. Только он и его гитара. Хоби выдохнул и злобно усмехнулся. — Мы ей что, грёбаный бой-бенд? — рявкнул он, оборачиваясь к остальным. — Сопли под попсу петь и пританцовывать? Гвен лениво повернула головой: — Она говорила, хочет нормальную музыку. — Хорошую музыку можно и на магнитофоне включить, — огрызнулся Хоби. — Зачем ей мы? Да ещё и я один? Павитр, сидевший на подоконнике, пожал плечами: — Может, ей правда нравится, как ты играешь? — Бро, — Майлз подал голос из угла, — ты слышал, сколько она предлагает? Мы столько за месяц не собираем. — И чё? — То, что нам нужны эти деньги, — встряла Гвен. — Но если она хочет тебя одного — это странно. — Более чем, — буркнул Хоби. В кармане завибрировал телефон. Хоби глянул на экран и скривился, будто лимон разжевал: «Ким». Гвен подняла бровь. Павитр и Майлз замерли. Хоби принял вызов и сразу рявкнул: — Чего тебе? Голос в трубке звучал до невозможности довольно. Синклер на подсознательном уровне ощущала, что Браун согласится на сделку. — Хоби! Я так и знала, что ты передумаешь. Ну что, готов играть для меня? — Слушай, Ким. Я приду. Но не один. Пауза. — В смысле, не один? Я же сказала. Индивидуальный концерт. — А я говорю — мы приедем всей группой. Гвен, Павитр, Майлз. Все. — Хоби, это не обсуждается… — Обсуждается, — перебил он. — Хочешь нашу музыку — получишь всю группу. Не хочешь — ищи других лохов. Тишина. Потом — смешок. — Ты всегда такой упёртый? — Всегда. — Ладно, — в голосе Кимберли проскользнуло что-то, похожее на уважение. — Пусть будут все. Но плачу я ту же сумму, что обещала тебе одному. Делить будете сами. Хоби хмыкнул: — Договорились. Когда? — Через три дня. Вечером. Пришлю адрес. Но перед этим нужно кое-что обсудить. Я приеду завтра в бар. — Нет! — запротестовал анархист. — Не хватало ещё раз видеть тебя в клубе. Встретимся после школы. Я приеду. К Гвен. — Идёт. Я буду ждать! Браун сбросил, не дослушав. Убрал телефон и обвёл взглядом группу. — Едем все. Платит ту же сумму. Делим на четверых. Гвен, завтра еду к тебе в школу… — Только не говори, что я должна тебя прикрывать от нее. — Стейси закатила глаза. — Придётся. Гвен присвистнула. Павитр улыбнулся. — Бро, ты в школьной форме её увидишь. Это будет эпично. — Заткнись, — буркнул Хоби, но уголок губ дрогнул. — А чего она хотела-то на самом деле? — Майлз робко поднял руку. Хоби посмотрел на него долгим взглядом. — Не знаю, мелкий. И, честно говоря, не хочу знать. Он взял гитару и вышел на сцену, давая понять, что разговор окончен. Но в голове всё равно крутилось: «Зачем я ей?»