LIMEN

5 мая 1998 года В воздухе пахло рыбой. Густой, концентрированный аромат йода, аммиака и сырости оседал в дыхательных путях и забивал каждую молекулу кожи, словно Гермиона несколько часов разгружала сети, полные искрящейся чешуи. Но ей нравился этот запах. Он напоминал о летней рыбалке с папой и наваристой ухе, что мама непременно готовила после их возвращения. Здесь, в обшарпанных коридорах Мунго, у этого запаха было иное значение. Целители нашли способ усилить эффективность болеутоляющего зелья, добавив в его состав жабры речной миноги, и теперь этот густой, липкий аромат разливался по палатам. Кто-то из персонала ворчал, что стойкий рыбный шлейф невозможно выветрить. А Гермиона ловила его каждым вдохом и думала о том, что, если им есть кого поить этим чёртовым зельем. Значит, кто-то страдает от боли, но живёт, а не разлагается в рыхлой земле. Она вытерла пот со лба чистым рукавом белоснежного халата и продолжила втирать противоожоговую мазь в обугленный, покрытый лопнувшими волдырями участок кожи на груди Перси Уизли. Пальцы дрожали от хронического недосыпа. Третьи сутки Гермиона металась между переполненными больничными палатами, помогая волшебникам, получившим тяжёлые ранения во время битвы за Хогвартс. В висках пульсировало, напоминая об истощении организма, но Гермиона игнорировала недомогание. Потому что благополучие одного не стоило жизни большинства. А большинство сейчас лежало в палатах и затхлых коридорах Мунго, нуждаясь в её помощи. Безрассудно? Возможно, но гриффиндорская самоотверженность всегда шла рука об руку с безрассудностью. Убедившись, что Перси, помещённый в магический стазис, не испытывает болевых ощущений, она переключилась на следующего пациента. Гермиона бы наверняка рухнула в обморок от голода или жажды, если бы Кингсли Шеклболт не появлялся на пороге больницы каждый грёбаный вечер, протягивая ей контейнер с жареной уткой и миской горячего супа. Какого дракла глава временного магического совета ошивается в Мунго вместо того, чтобы собирать Визенгамот, восстанавливать Министерство или хотя бы отдавать приказы о судьбе тех, кто сидит в подвалах Аврората, ожидая справедливого суда, Гермиона не знала. Однако, была искренне благодарна ему за такую нелогичную, но своевременную участливость. Её внимание привлёк приглушённый шум, раздающийся из глубин коридора, а затем тишину палаты распорол резкий, скрежещущий грохот удара двери о стену. Гермиона вздрогнула, едва не выронив флакончик с зельем. В проёме стоял её лучший друг. Рон получил тяжёлую контузию из-за взрывов боевых проклятий и должен был находиться в отделении для лечения тяжёлых ментальных и магических травм. Но вместо этого он стоял в паре футов от Гермионы, метая в неё судорожный, расфокусированный взгляд. Она не знала, что пугало сильнее: зрачки, поглотившие небесно-голубую радужку, хаотичные взмахи руками или её собственное непонимание, чего можно ожидать от заложника постконтузионного синдрома. — Дементоры! — взревел Рон охрипшим от крика голосом. — Назад, твари! Назад! Он вскинул палочку, кончик которой искрил беспорядочными, тусклыми вспышками, и в этот момент в сознании Гермионы щёлкнул предохранитель. Её изношенная нервная система мгновенно отреагировала на вопль. Взрыв адреналина, который должен был помочь Гермионе действовать рационально, вместо этого ударил по сосудам. Она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, а привычный мир вокруг неё теряет чёткость и осязаемость. Казалось, что в глотке застрял кусок пластилина, перекрывший доступ воздуха к лёгким. Кончики пальцев начало покалывать, словно лишённый кислорода мозг в панике пускал по конечностям щедрую порцию электричества. А потом к делу подключилась фантазия… создавая для Гермионы иную реальность. Реальность, в которой она находилась не в безопасном лазарете, а в кулуарах пыльного замка, отбиваясь от подступающих Пожирателей. Реальность, в которую её возбуждённый разум слишком легко поверил. Гермиона, будучи опытным полевым целителем, знала, что человек, переживающий паническую атаку, не мечется и не бьётся в истерике. Он не может «проснуться» от приступа, потому что и так находится наяву. Она знала, что нужно дождаться, пока тело само выйдет из этого состояния. Гермиона много читала о том, что во время паники кажется, что ноги налились свинцом, а горло сдавило. Читала о том, что убежать от опасности, которую видишь только ты сам, невозможно. Но при встрече с реальной панической атакой её знания оказались бессмысленными. Она упала на пол, едва ощущая, как пальцы-крючки царапают бежевый кафель. Не чувствовала боли в затылке от удара, не видела покрывающих шею красных пятен. Лишь калейдоскоп чёрных точек перед глазами и всполохи несуществующих заклятий доходили до её взвинченного сознания. Она не слышала, как в палату вбежали колдомедики, не заметила, как двое из них скрутили Рона, вынув древко из его ослабленных пальцев. Ей казалось, что кто-то незримый обернул её тело в плотный слой полиэтилена, из-за которого органы чувств передавали ей тихие, искажённые сигналы из окружающего мира. А потом чьи-то руки подхватили её под мышки, приподнимая над холодным кафелем. Гермиона дёрнулась, пытаясь вырваться, но мышцы, превратившиеся в сырое рыхлое тесто, больше не слушались. Её прижали к чему-то твёрдому, тёплому, пахнущему табаком, кожей и чёрным перцем. — Дыши, — низкий, спокойный голос пробивался сквозь вату, заложившую ушные раковины. — Смотри на меня. Гермиона не могла. Глаза выхватывали из густого сумрака только фантомные вспышки проклятий, но никак не таинственного спасителя, которому так отчаянно хотелось повиноваться. — Гермиона. — Тёплая рука легла на затылок, фиксируя голову, не позволяя ей мотаться из стороны в сторону. — Я рядом. Ты в больнице. Слышишь? В больнице. Она слышала. Где-то на периферии недоступного панике сознания её мозг фиксировал слова. Но тело продолжало жить своей, отдельной жизнью: сердце клокотало, как отбойник на маггловской стройке, лёгкие заливало цементом, а пальцы скручивала судорога. — Дыши со мной. — Он взял её ладонь и прижал к своей груди. Под пальцами, сквозь ткань рубашки, она чувствовала ровный, размеренный ритм. — Вдох. Раз. Два. Три. Выдох. Грудная клетка под её рукой поднималась и опускалась, словно метроном гипнотизёра, возвращающий пациента, заблудившегося в недрах ночного кошмара. Гермиона попыталась отзеркалить его дыхание, но первый вдох вышел рваным, а второй был проглочен острым удушьем. — Не торопись. Просто слушай. Вдох. Раз. Два. Три. Выдох. Она вцепилась в его рубашку, впилась ногтями в ткань, страшась потерять эту тонкую ниточку, соединяющую её с реальностью. На десятом цикле ей удалось сделать полноценный вдох. — Хорошо. — Глухой голос Кингсли звучал где-то над макушкой. — Ещё раз. Мелкая дрожь в пальцах не прекращалась, но мигающие в глазах жучки начали испаряться, уступая место расплывчатым пятнам тусклого больничного потолка. — Молодец. — Он убрал руку с её затылка, продолжая прижимать Гермиону к своей груди. — Я не отпущу тебя. И она поверила.

***

4 июня 2005 года, 18:30 Тепло попрощавшись с Гарри, Гермиона вышла в коридор. Двери по обе стороны были плотно закрыты, и только одна, в самом конце, была приотворена ровно настолько, чтобы пропускать узкую полосу света. Не стуча, она толкнула двери и вошла в кабинет начальника отдела внутренней безопасности. Джон Долиш сидел за массивным дубовым столом и курил тлеющую гаванскую сигару. Его лицо под конусом тусклого света настольной лампы напоминало морду старого усталого мопса — настолько неказисто выглядели припухшие веки да выбеленные освещением морщины. Заметив её, Долиш лениво ухмыльнулся и указал рукой на скрипучий деревянный стул напротив себя. — Добрый вечер, миссис Шеклболт, — настороженно начал он. — Признаюсь честно, ваше письмо стало для меня полной неожиданностью. — Я бы послала вам Патронус, но давно разучилась его вызывать. Гермиона чиркнула зажигалкой и медленно поднесла сигарету к губам. Горький дым в купе с тихим потрескиванием табака действовал на неё медитативно. — Дело не в выбранном способе связи, а в самом факте вашего ко мне обращения. — Ой, да бросьте. — Гермиона рассеянно махнула рукой. — Неужели вы относитесь к тому поверхностному, мизогинному типу мужчин, которые считают женщин уютным домашним аксессуаром, не имеющим своих увлечений и интересов? В ответ на обвинение Долиш неприязненно скривился, но спустя мгновение мышцы его лица расслабились, а уголки губ растеклись в мягкой улыбке. — Ну что вы, я совсем не это имел в виду. Конечно же у героини второй магической войны могут быть и увлечения и интересы. Меня насторожило скорее то, что ваши интересы пересекаются с таким человеком, как я. — И какой же вы человек, мистер Долиш? — Я, миссис Шеклболт, человек старой закалки. Осторожный, дальновидный, но не лишённый той доли наивности и веры в справедливость, за которую мы с вами когда-то сражались на общей войне, — счёл нужным пояснить он, — а потому я не разделяю политику вашего мужа. Долиш посмотрел на дверь и, убедившись, что она плотно прикрыта, сделал глубокую затяжку, выпуская дым в потолок. — Я знаю о том, что вы недолюбливаете Кингсли, но мне также хотелось бы узнать и причину вашей неприязни. Долиш приподнял бровь, откинулся на спинку стула, и сигара в его пальцах описала ленивую дугу, рассыпав пепел на край стола. — Я не люблю его, потому что он сделал меня соучастником. Когда магическая Британия задыхалась от крови, я помогал ему наводить порядок, веря в то, что он со временем найдёт достойного министра, организует выборы и вернёт стране мир и свободу. А он оставил себе неограниченную власть и нахально сделал вид, что иначе и быть не могло. Теперь я смотрю в зеркало и вижу не аврора, который боролся за благополучие своего народа, а человека, который привёл к власти того, с кем мы так отчаянно боролись. Только у вашего мужа пока ещё есть нос. — А ещё у него есть уши, — отозвалась Гермиона, — особенно в Аврорате. Если будете рассуждать о таких вещах в неподходящей компании, Кингсли узнает и отправит вас в такое место, по сравнению с которым даже Азкабан покажется вам пятизвёздочным отелем. — Полагаю, вы пришли ко мне не для того, чтобы отправить в Азкабан? Долиш всполошился. Он говорил с нарастающим жаром, и под тонкой, обвисшей кожей у него на скулах ходили жёсткие бугры нижнечелюстных мыщелков. Гермиона, неотрывно наблюдающая за вербальными сигналами дёрганого тела, была в состоянии оценить искренность его признания. Запальчивость, одолевшая её собеседника, не терпит ужимок, вранья или заискиваний. А поскольку миндальничать и осторожничать смысла не было, Гермиона сделала осторожный вдох, отзеркалила позу Долиша и выпалила: — Я пришла для того, чтобы сказать вам, что страну можно спасти. Достаточно будет убить Кингсли Шеклболта. И как это сделать, я тоже знаю. Долиш опустил сигару и замер с открытым ртом. Несколько секунд он приподнимал и смыкал губы, видимо, размышляя о том, стоит ли принимать слова Гермионы на веру. Но предложение было слишком привлекательным, а наличие такого неожиданного и весьма ценного союзника, как жена Верховного магистра, добавляло ему особый шарм. — И зачем вам желать смерти любимому мужу? — Тон Долиша искрил недоверием. — Желания спасти любимую страну для вас недостаточно? Я же всё-таки гриффиндорка. — Гриффиндорка, разучившаяся вызывать патронус, — саркастично напомнил он. Гермиона не ждала слепого доверия. Сотни неповинных людей ежедневно отправлялись в трудовые лагеря, а она была напрямую связана с главным виновником партийных бесчинств. Тем не менее ей было необходимо убедить начальника отдела внутренней безопасности в том, что они играют на одной стороне. — Я хочу свободы. — Она пожала плечами. — Не для Британии, только для себя. Такой ответ вас устроит? — При всём уважении, миссис Шеклболт… — Долиш произнёс её фамилию с нажимом. — Люди, которые хотят свободы, крайне редко носят золотые ошейники, усыпанные эльфийскими бриллиантами. Гермиона прищурилась и стиснула зубы, стараясь унять бушующее в груди раздражение. Объяснить неуважение аврора было легко, ведь количество жестоких законов Магической Федерации давно превысило количество её нагрудных медалей. И всё же Долиш слушал её. Не выгонял из кабинета, не обвинял в пособничестве диктаторскому режиму. Он вёл искренний диалог, стараясь оценить степень её лояльности. — Вы запоминаете свои сны, Джон? — спросила она. — Я же могу называть вас Джоном? — Прошу прощения? — Сны, — повторила Гермиона, — можете вспомнить, что снилось вам вчера, позавчера или, скажем, в минувший вторник? Долиш исступлённо уставился на неё. Давать устный ответ он явно не спешил. — Рискну предположить, что нет. Наше бессознательное вытесняет из памяти информацию о минувших сновидениях, находя её бессмысленной. — В голос Гермионы вернулось давно утраченное нравоучение. — Я рад, что целительство подарило вам столь ценные знания, но рискну признаться, немного не понимаю, куда ведёт этот разговор. Игнорируя невысказанную усмешку, Гермиона продолжила уверенно излагать суть: — Бессознательное вытесняет не только сны, — продолжила она. — Входящий сенсорный поток непрерывно фильтруется. Мозг оценивает каждый сигнал на предмет актуальности и, признавая несущественным, не допускает в сознание. Вы видели мои синяки. Видели подрагивающие пальцы и размазанную тушь. Видели, как Кингсли ухмыляется, разговаривая с секретаршами. Но эти сигналы не прошли фильтр, потому что в момент наблюдения вы сочли их не имеющими значения для вашей задачи. Но они имели немыслимое значение для меня. Я хочу свободы, Джон. Золотой ошейник с эльфийскими алмазами снимает только смерть хозяина. Долиш молчал, но в этом молчании отчётливо ощущался беззвучный скрип чаши весов, сместившейся в пользу Гермионы. — Что вы предлагаете? — Через десять дней на заброшенном ранчо в районе северного Саутгемптона Кингсли будет встречаться с ирландским торговцем краденых артефактов. Встреча, как вы понимаете, будет тайной и неформальной. Ранчо будет окружено антиаппарационными чарами, а любая попытка использовать боевое заклятие приведёт в действие особую сигнализацию. Но охраны там не будет. Поэтому, если вы сможете пробраться внутрь и остаться незамеченным, расправиться с Кингсли не составит никакого труда. — Гермиона ненадолго замолчала, а затем открыла сумочку, достала из неё компактный полуавтоматический пистолет и, выложив оружие на стол, равнодушно провела черту под своей идеей. — Маггловское оружие вам поможет. Но стрелять нужно в голову, чтобы наверняка. — Я обдумаю ваше предложение и отправлю вам Патронус. Оружие можете оставить здесь. Хмыкнув, Гермиона пожелала Долишу доброго вечера и вышла на улицу. У главного входа её уже ждал водитель. — Заедем кое-куда по пути домой, — предупредила она. — Я готовлю для Кингсли очень приятный сюрприз.

***

Гермиона захлопнула дверь машины и ступила на размытую дождём гравийную дорожку, ведущую к дому. За её спиной глухо хрустели шаги. Поднявшись на крыльцо, она толкнула тяжёлую дверь и вошла внутрь, расправляя усталые плечи. Тяжесть и суетливость уходящего дня давили на кости, отчего ей хотелось сжаться в кокон и спрятаться под одеяло. Но вместо этого Гермиона вскинула подбородок и облизала пересохшие губы, изогнув их в самонадеянной ухмылке. Утомление было слабостью, а люди её положения прячут слабости в глубокий ментальный саркофаг. Под аккомпанемент мерного стука каблуков она поднялась на второй этаж и отступила в сторону, жестом приглашая гостью войти в кабинет. Сама Гермиона зашла следом, притворяя дверь за спиной. Оказавшись в просторном кабинете с высокими окнами, выходящими на изумрудный пруд, она перевела взгляд на мужа. Кингсли, вольготно раскинувшись в палисандровом кресле, обитом драконьей кожей, сжимал в руках свежий выпуск «Пророка». Он дочитал последнюю страницу, отложил газету в сторону и благосклонно улыбнулся Гермионе, после чего его глаза с жадностью впились в мнущуюся на пороге Асторию Гринграсс. Оценив степень заинтересованности Кингсли, Гермиона начала: — Любимый, надеюсь, ты не против гостей. Астория выглядела потрясённой. Словно диковинный зверёк, выставленный напоказ перед искушёнными коллекционерами. Она не знала, куда себя деть, отчего нелепо улыбалась и без конца теребила тонкую лямку алого бархатного платья. — Какую песню вы бы хотели послушать? Гермиона решила, что сдавленный голос Астории позабавил Кингсли, ведь уголки его губ растеклись шире Трента, устье которого можно было увидеть из окна мансарды. Желая подпалить игривое настроение мужа, она подняла ладонь и медленно провела по обнажённой ключице Астории. Та вздрогнула, поджала бледные губы, но продолжила смиренно стоять на месте, позволяя уверенным женским пальцам скользнуть к вырезу платья. — Гермиона, побойся Мерлина, где твои манеры? — сурово оборвал её Кингсли. — Мисс Гринграсс хотела спеть для нас, не будем лишать дорогую гостью такого удовольствия. Плавным, почти небрежным движением Гермиона достала из клатча волшебную палочку. Лёгкий взмах — и крышка рояля, стоящего у восточной стены, бесшумно поднялась, а клавиши взяли первые аккорды «Strangers in the night». Свет в кабинете померк, оставляя лишь узкий сияющий круг, в центре которого оказалась Астория. Она замороженно моргнула, смотря, как бокал с шампанским, стоявший на туалетном столике, взмыл в воздух и с мягким хрустальным звоном начал трансформироваться в хромированный ретро-микрофон, застывший напротив её губ. Когда атмосфера сменилась с интимной на комфортно-знакомую, Астория заметно расслабилась. Выпрямив спину, она сделала глубокий вдох и запела низким, хрипловатым контральто. Кингсли откинулся в кресле, на миг прикрыл глаза, а затем похлопал ладонью по своему бедру, подзывая жену к себе. Гермиона застыла, наспех пережевала осевшее на корне языка смятение и покорно опустилась к нему на колени. — От тебя сегодня пахнет страхом. — Кингсли провёл кончиком языка по коже над её яремной веной. Гермиона сглотнула застрявший в горле ком. — Не смущайся. — Его ладонь нырнула под пиджак и накрыла правую грудь, до боли стискивая чувствительный сосок между пальцами. — Твой запах невероятно сексуален. Особенно сейчас. Он широко расставил ноги, и её бёдра разъехались следом, задирая юбку до талии. Не прерывая зрительный контакт с потрясённой Асторией, выводившей мелодичный припев, его свободная рука нырнула под колготки. Гермиона всхлипнула. — Долиш поверил тебе? — спросил Кингсли, массируя слизистую сквозь тонкое кружево нижнего белья. — Д… да, — прошипела Гермиона, впиваясь ногтями в его плечо. — Я сказала ему, что ты изменяешь мне с секретаршами, и он купился. — Только идиот будет изменять такой роскошной женщине, как ты, — напомнил он, сминая чувствительный комочек нервов подушечкой среднего пальца. — Ты считаешь меня идиотом, любимая? — Для кого-то даже самая абсурдная легенда становится неоспоримой истиной. — И глупцов, уверивших в абсурд, постигнет та же участь, что и Долиша. Мои люди встретят его в Саутгемптоне, и в Британии станет на одного изменщика меньше. — Кингсли вытащил руку и размазал естественную смазку Гермионы по её губам. — Как ты и планировал, — напомнила она, облизывая его влажные пальцы. — Ты мой самый верный союзник, Гермиона. Ты умеешь быть преданным, самоотверженным соратником. — Он обхватил губами кромку её уха. — А теперь покажи мне, что ты умеешь быть и хорошей женой. Мягко высвободившись из объятий мужа, Гермиона поправила одежду и подошла к туалетному столику, на котором лежало её древко. Взмах — и крышка пианино захлопнулась, а микрофон вновь превратился в хрустальный бокал с искрящимся напитком. Лишь мягкий свет невидимого прожектора продолжал обнимать Асторию, делая её звездой сегодняшнего вечера. Гермиона покровительственно погладила Асторию по голове, забрала бокал из скрюченных пальцев и дёрнула за молнию на пояснице. Алый бархат рухнул к негнущимся фарфоровым ногам. Пробежавшись глазами сверху вниз, Кингсли одобрительно хмыкнул, вытащил ремень из шлёвки и поманил Асторию к себе, согнув указательный палец. Свет погас и загорелся камин. Стаскивая с бёдер узкую юбку, Гермиона безотрывно наблюдала за жилистыми руками Кингсли, наматывающими жидкие белокурые волосы на свой кулак. Она швырнула промокшие трусики рядом с помявшимся сценическим платьем Гринграсс и, распустив волосы, пошла навстречу. Гермиона манерно опустилась на колени, рассуждая о том, насколько же хорошей женой она была.

***

4 июня 2005 года, 19:10, кабинет Джона Долиша — И ещё кое-что. Наш сердобольный народ любит оплакивать мучеников. Не дарите ему такой возможности, Джон. — И как, по-вашему, мне выставить Кингсли не мучеником, а негодяем? — Через четыре дня отправьте надёжного человека в магический Бирмингем на заброшенный тренировочный стадион «Пушек Педдл». Вручите ему колдокамеру и предупредите, что прибыть нужно под Оборотным зельем не позднее семи часов утра. — Гермиона достала из сумочки бутылёк с жидкостью угольного цвета. — Обнародуйте всю информацию, что ему удастся собрать.