Мясник & Мёртвая Царевна

      ГЛАВА 4. «ДОМАШНИЙ» БЫТ.       Алекс категорически запрещалось самостоятельно передвигаться по городу, только с сопровождающим из команды, 24/7. Роль личного водителя Бутчер взял на себя. Жить под одной крышей — значит, и ехать утром и вечером вместе.       По дороге в берлогу он краем глаза отслеживал молчание Алекс. Её лицо было спокойным, но за этим спокойствием он чуял тихую, неумолимую работу гигантского процессора, перемалывающего день.       Для нее же дневной инцидент был исчерпан — действия всех участников проанализированы и приняты к сведению. Глаза сканировали улицы, в голове складывалась 3D-карта перемещения.       ___       В квартире пахло его китайской лапшой из картонных коробок и её горьковато-травяным чаем. Они сидели на кухне, разделённые столом, как переговорщики после тяжелого дня. Уже без «боевых доспехов», просто в домашней одежде.       Алекс молчала. Она смотрела в никуда, сквозь пар, поднимающийся из её кружки:       — Вопрос.       Он дёрнул подбородком, не отрываясь от телефона.       — Утром ты показал, как выживать, — начала она ровно. — Сливаться с толпой, выбирать «топливо», не привлекать внимания. Инструкция для выживания. А днём — демонстрация. Не моих сил. Моей уязвимости. Перед твоей стаей. Зачем? Чтобы показать кнопку самоуничтожения? Чтобы знали, как меня выключить?       Он отложил телефон с тяжёлым вздохом:       — Стая должна знать, с кем имеет дело, — сказал он устало, хрипло, но без злости. — Ты не принцесса из хрустального гроба, не учебник по тактике. Ты живая, ебанутая, опасная тварь, у которой иногда срывает крышу. Подожги ты не стол, а кого из команды — пристрелил бы на месте. Лучше пусть видят дыру в броне сразу. И знают, как вокруг неё ходить.       Её веки опустились, выдох:       — Я хорошо знаю, кто я. Мне об этом не забывали напоминать ни в лаборатории, ни на полигоне, — она смотрела в свой чай, — Я не в восторге от того, что я такая... «тварь». 17 лет один и тот же сон на рипите: кровь и пепел. Сегодня ты воплотил его наяву.       Его брови сдвинулись, губы поджались:       — Ладно. Допустим, перегнул, — не извинение, уступка. — Если не хочешь, чтобы к тебе относились как к мине на растяжке — перестань ей быть. Ручка в самолёте, сегодняшний цирк — ты утаиваешь. Это равно подрыву.       Он вздохнул — диалог явно перетекал в переговоры:       — Рассказывай. Всё. Даже самое гадкое, от чего тошнит. И тогда… — он кивнул в сторону заваленного помещения, — …можешь расчистить себе комнату. Спать на диване… — пауза, взгляд скользнул по ней, отвёл к окну, — …непрактично. В долгосрочной перспективе.        «Ты остаёшься, — подумал он. — Надолго. Обустраивайся.»       Алекс перевела дух. Его логика, как всегда, была чудовищной, но железной. Не доверие — сделка: её откровенность в обмен на его угол, её человечность в обмен на его… снисхождение.       — Договор, — тихо сказала она, встречая его взгляд. — Моя прозрачность в обмен на территорию. И… на отсутствие публичных экзекуций. Принимается.       Он кивнул, один раз, резко — дело сделано. Поднялся, чтобы вымыть свой стакан. Забрал и её пустую кружку.       — Бутчер… — Он обернулся, бровь вопросительно ползла вверх.       Взгляд был ровным, но легкий наклон её головы выдавал задумчивость:       — У меня вопрос. Не по делу. Вернее… по нашему общему делу сосуществования.       — Ну?       — Как мне к тебе обращаться? «Бутчер» — это фамилия. В моей культуре так не принято. Либо официально — по имени или званию, либо по-дружески — сокращённо. Формата нашего сосуществования русский этикет не предусматривает, — Бутчер замер. Вопрос застал его врасплох своей странной, но абсолютной логичностью. Не эмоциональный порыв, а запрос на уточнение протокола.       — «Билли…» — это сокращение имени, — продолжила она. — Оно подразумевает личное знакомство, возможно, близость. Я не уверена, что оно уместно с моей стороны, а других вариантов у меня нет. Не хотела бы нарушать неписаные правила.       Он посмотрел на неё, потом в пустоту. Протёр рот ладонью, хрипло, без раздражения:       — Ты серьёзно над этим думала?       — Да. Коммуникация должна быть эффективной. Неверное обращение могут счесть панибратством или враждебностью. Мне нужна чёткая директива.       Уголок его рта дёрнулся. «Директива». Чёрт возьми, она и правда так мыслит.       — В команде все зовут меня Бутчер. Так проще. «Билли» остался там… — он махнул рукой в сторону окна, — …со всей той жизнью и прочим хламом. — Пауза, взгляд ушёл в себя, потом вернулся. — Но ты… не совсем в команде. Ты не на зарплате, не пришла с улицы. Ты… — он искал слово, — …особая статья. Ты живёшь у меня в квартире. Называть меня по фамилии за завтраком — даже для меня перебор.       Он вздохнул, признавая поражение в этой битве с абсурдом:       — Зови как хочешь. «Эй» тоже сойдёт. Но если услышу «Билли» от тебя… я, наверное, не взорвусь. Пока что.       Он бросил на неё оценивающий взгляд:       — А тебя? «Алекс»? «Мисс Бёрд»? Или «Эф», как твои русские сослуживцы?       Он ждал. Смотрел внимательно — выбор за ней.       Алекс задумалась:       — Алекс — это моё имя. Оно… нормально, хотя и немного официально. В армии я была «Эф», своя. Наверное, так комфортнее... — она посмотрела на него. — Ты можешь использовать «Эф», если тебе так удобнее. Я на оба откликнусь. Компромисс.       Он кивнул:       — Ладно, договорились. В офисе — «Бутчер» и «Алекс». Для отчётов. А здесь… — он махнул рукой, очерчивая пространство кухни, — …здесь можешь экспериментировать. Только если назовёшь «дорогой» или «зайка» — сразу на вылет. Всё ясно?       Алекс едва сдержала улыбку:       — Вполне. Никаких «заек». «Билли» в тестовом режиме. «Эф» — как запасной вариант. Протокол принят.       — Завтра купим тебе щётку для уборки. А сегодня… — он зевнул по-животному устало, — …спать. Мои мозги уже не варят. Твой диван ждёт. И да… — он, проходя мимо, на секунду остановился, глядя куда-то поверх её головы, — …ночи. И чтобы никаких фейерверков.       Он выключил свет в гостиной и ушёл в спальню, оставив дверь приоткрытой. Свет из его комнаты лёг полосой в тёмной гостиной.       Алекс осталась сидеть за столом, слушая, как он ворочается за стеной. Перемирие, заключённое на нейтральной территории, впервые за долгое время давало планы на будущее: купить щётку, расчистить угол. Возможно, даже… выжить. Это уже было больше, чем она имела за последние двадцать лет.       Она потушила настольную лампу и легла на диван, укрывшись его пледом. За стеной он уже храпел, тяжёлым, ровным дыханием человека, сделавшего на сегодня всё, что мог. Звуки храпа, уличного шума и тишины квартиры успокаивали — это было не гудение приборов в лаборатории, а звуки обычной человечной жизни.       ---       Через несколько дней Алекс обосновалась в «своей» комнате насколько могла: какая-никакая кровать, тумбочка, импровизированный стол. Для человека, жившего в условиях временного общежития, этого было достаточно.       Пробуждение, перелёт и адаптация давали о себе знать — сон больше был похож на забытьё. Но когда внешнее давление стабилизировалось, Алекс начала ощущать внутренние перегрузки. Наградой стали ночные кошмары. ---       В темноте собственной спальни Бутчер не просто проснулся — он взорвался из сна в состояние боевой готовности. Сон солдата-одиночки чуток. Из соседней комнаты он услышал сдавленный крик и звон бьющегося стекла, и рука уже сама потянулась к «Беретте». Адреналин, холодный и ясный, вымыл остатки сна: «Враг в доме. Или она сама…»       Он толкнул её дверь плечом, низко пригнувшись, пистолет на изготовку. Просканировал её комнату за долю секунды: углы пусты, окно закрыто, она сидела на кровати с прямой спиной, уставившись в стену. На полу у её тумбы — осколки стакана и лужа воды.       Его взгляд скользнул с неё на осколки и обратно. Не было никаких следов борьбы, никакого оружия. Только её неестественная бледность и две тонкие, сведённые в кулаки руки на коленях. Внешняя угроза отсутствовала. Инцидент был внутренним. Он опустил пистолет.       Бутчер скорее скомандовал, чем спросил хриплым от сна, но абсолютно чётким голосом:       – Репорт. Что за херня?       Алекс, не глядя на него, ответила бесцветным голосом:       – Нарушение протокола сна. Побочный эффект. Прошу прощения за беспорядок. Я всё устраню.       Она сделала движение, чтобы встать и собрать осколки голыми руками.       — Сиди, — отрезал Бутчер короткой командой. Он исчез и через минуту вернулся со щёткой, совком и тряпкой из кухни. Он молча собрал осколки, вытер лужу. Не уборка — ликвидация последствий боевой потери. Так делают после любой перестрелки: часть работы по содержанию оружия в исправности.       Поставив ведро с осколками у двери, он посмотрел на неё. Она всё так же сидела, но теперь смотрела на него, будто ждала команды.       Бутчер:       – Сколько таких… сбоев?       – Это первый физический. Эпизоды тревоги — с нарастающей частотой в течение трёх дней. Я учту это в своём графике восстановления.       Бутчер, тяжко вздыхая, провёл рукой по лицу:       – Блять. Ладно. Спи. Утром разберёмся.       Он ушёл, не закрывая её дверь до конца, оставил щель — мониторинг, чтобы слышать, если инцидент повторится.       ___       Алекс разбудил знакомый, как из закусочной, запах яичницы. Бутчер стоял у плиты. Картина обещала разбор полётов после ночного происшествия. Он поставил на стол тарелку с яичницей, указал ей на стул и сел напротив с собственной чашкой кофе.       Его голос был спокоен, не выражал ни привычной уже для Алекс ярости, ни цинизма. Скорее, отдалённо напоминал заботу. Непривычно.       — Так. Детали. Что там с «процедурой пробуждения»? Говори. Я не психоаналитик, но, если это угрожает операции, мне нужно знать.       Она, отодвинув тарелку, сложила руки на столе, как на докладе:       — Мой вывод из стазиса в саркофаге был экстренным, травматичным. Нервная система не прошла этап постепенной адаптации. Теперь, в состоянии относительного покоя, она пытается «переварить» шок, что проявляется в нарушениях фазы быстрого сна и сенсорной перегрузке. ММ предложил использовать шумоподавляющие наушники для фазы адаптации. Метод показал эффективность в офисе — около шестидесяти процентов. Мне нужно время и снижение внешних стимулов. Проще говоря, тишина и рутина.       Бутчер, переваривая этот отчёт, отхлебнул кофе:       — Тишина? В нашем деле? Смешно.       Повисла неудобная пауза. Он смотрел на её неподвижное лицо и понимал, что она не шутила и не искала оправдания. Она давала профессиональную констатацию поломки. — Слушай, это не тюрьма. Она вскинула на него недоверчивый, острый взгляд. «Да неужели?» — Нет, — сказал он жёстче, чем хотел. — И ты не пленница. Пауза.       — Так, вечером — никаких отчётов, обучения. Садишься тут, смотришь в стену или в окно. Я буду заниматься своим делом. Никаких разговоров. Тишина. Поняла? Режим затемнения для твоего процессора. И если ночью опять… — он кивнул в сторону её комнаты, — …не геройствуй со стаканами. Стукни по стене. Чтобы я знал, что это ты, а не враги. Он подвинул к ней тарелку с яичницей — разговор окончен. Алекс посмотрела ему в глаза и взяла приборы: «Принято».       Бутчер ушёл в свою спальню, собираться в офис.