Кочерга

      Грохот еще гулял по верхушкам сосен тяжелым эхом, а из леса уже хлынула воющая толпа.              Одноглазый Васька бежал впереди, размахивая кривой саблей. За ним, сминая кусты и чавкая сапогами по грязи, неслись его люди — годами копившие злобу на боярские клети. Они хлынули в пролом на месте ворот, прямо сквозь едкий дым, словно весенняя река, прорвавшая гнилую плотину.              Андрей въехал во двор следом, но у самых остатков частокола резко натянул поводья. Ошалевшая от запаха паленого мяса лошадь захрапела и вскинулась на дыбы. Андрей не стал ее усмирять — просто спрыгнул в грязь, бросив повод. За разбитыми воротами творился кромешный ад.       Медная петарда сделала свое дело сполна. На месте крыльца дымилась черная воронка. От Морозова и его ближней свиты не осталось ничего узнаваемого — только изувеченная плоть, раскиданная по расщепленным доскам двора. Дубовые столбы, державшие навес, посекло осколками, и крыша над входом в терем тяжело просела, жалобно скрипя балками.              Морозовские холопы, оглушенные взрывом и ослепшие от гари, лишились хозяина в первые же мгновения. Ни о какой обороне не шло и речи. Они метались по двору в сизом дыму, натыкаясь прямо на клинки васькиных разбойников. Боя не вышло — началась обычная резня.       Пленных не брали. Стражников рубили с налета, добивая раненых прямо в лужах. У конюшен пронзительно заголосили бабы. Кто-то из налетчиков, не дожидаясь конца сечи, швырнул факел в окно сенного сарая. Сухая солома мгновенно занялась с гудением, отбрасывая на двор рваные, мечущиеся тени.              Андрей перешагнул через тлеющий обломок колеса.       Его лицо посерело от копоти, глаза сощурились от дыма. Вопли умирающих сливались в сплошной гул. Бойня кипела вокруг, но он оставался чужим на этом празднике крови. Привычка выживать брала свое, отсекая всё лишнее: сейчас для него существовали только путь до терема и то, зачем он сюда пришел.              Он шел к просевшему крыльцу ровным, пружинистым шагом. В правой руке — кремневая пищаль, левая на рукояти засапожника.              Из густого дыма прямо на него вынырнул морозовский стражник с залитым кровью лицом. Заметив чужака, мужик с хриплым рыком занес бердыш, вкладывая в удар всю свою отчаянную, предсмертную злобу.              Андрей даже не сбавил шаг. Он вскинул пищаль от бедра и плавно нажал на спуск. Выстрел ударил хлестко и сухо.       Тяжелая пуля пробила стражника навылет, опрокинув его на спину. Мужик рухнул в грязь, так и не поняв, как пищаль выстрелила без тлеющего фитиля.              Андрей опустил ствол, перешагнул через хрипящее тело и поднялся на уцелевшие ступени крыльца. За спиной разгорался пожар. Люди Васьки уже крушили топорами двери клетей, добираясь до добра. Дружинники Григория Фёдоровича добивали остатки стражи у задних ворот. Усадьба захлебывалась кровью, расплачиваясь за грехи своего хозяина. Толкнув перекошенную взрывом дверь, Андрей шагнул в сени.       Дым здесь стоял удушливый. От него рвался кашель. Сорванные взрывной волной масляные лампы разбились, и пролитое масло жадно пожирало сухие половицы. Пламя уже подбиралось к резным балясинам лестницы, ведущей на второй этаж. Дерево трещало, выедая глаза едким угаром. Времени почти не оставалось: терем разгорался, как банная печь, и скоро перекрытия должны были рухнуть внутрь.              Он отбросил пустую пищаль — в тесноте от нее не было толку — и достал нож. Пригнувшись, чтобы не наглотаться дыма, двинулся к лестнице.              Наверху, в запертой горнице, Даша лежала на полу сжимаясь от ужаса.              Когда грохнуло, ей показалось, что небеса рухнули прямо на крышу. От чудовищного звука слюдяные оконца лопнули, осыпав пол крошкой. Дубовая кровать подпрыгнула, с потолка посыпалась на лицо пыль. Стены сруба протяжно и натужно скрипнули.              Первые секунды она лежала оглушенная. Даша просто не понимала, что произошло: ни пушки на городских стенах, ни самый страшный гром не били с такой силой. Она судорожно хватала ртом воздух, пытаясь сквозь звон в ушах расслышать хоть что-то.              И звуки пришли.              Сначала многоголосый дикий вой. Затем — лязг железа, топот, заливистый лай цепных псов и страшные, булькающие крики.              Даша отползла к стене, подальше от окна, откуда потянуло гарью. Ее колотила крупная дрожь. Он пришел. Она не сомневалась в этом. Никто другой не мог устроить такое побоище.              Под дверь медленно пополз сизый дым. От запаха гари защипало в глазах.       Даша закашлялась, прижала к лицу край платка и, вскочив с пола, метнулась к двери. Забарабанила по доскам кулаками:              — Эй! Откройте! Есть кто живой?!              В ответ донесся лишь треск пламени снизу. Морозовские холопы либо полегли во дворе, либо разбежались. Она оказалась взаперти на верхнем этаже горящего сруба. Вдруг послышались шаги. Кто-то упрямо поднимался по лестнице сквозь огонь.       Даша отшатнулась. Сердце подпрыгнуло к горлу. Кто там? Андрей? Или ополоумевший от крови разбойник? А может, кто-то из морозовских, чтобы напоследок расправиться с ней?              Она судорожно огляделась в поисках оружия. Возле опрокинутого стула валялся тяжелый бронзовый светильник. Даша схватила его обеими руками — металл холодом обжег ладони — и встала сбоку от двери. Дышать стало тяжело. Она приготовилась бить первого, кто сунется внутрь.              Шаги затихли у самого порога.              Кто-то дернул на себя дверь. Затем пытался сбить наружный засов. Удар. Еще один — злой и тяжелый. Дверь крякнула старыми петлями, с притолоки посыпалась труха. Даша вскинула светильник над головой, до крови закусив губу. Дым в горнице становился гуще, выедал глаза, по щекам катились слезы.              Скоба не выдержала. Дверь с грохотом распахнулась, впечатавшись в стену так, что клеть содрогнулась.              В проем хлынул жаркий угар, а в его клубах возникла высокая фигура. Человек тяжело дышал. Его правый рукав намок и потемнел, в опущенной руке тускло блестел нож. Волосы слиплись от пота, кафтан на плече треснул по шву.              Даша замерла с поднятым светильником. Она смотрела на вошедшего покрасневшими от дыма глазами.              Это был Андрей. Но от прежнего спокойного человека в нем не осталось и следа. Он смотрел на нее из-под нахмуренных бровей тяжелым, пустым взглядом.              Андрей шагнул через порог.              — Брось это. Терем горит, уходим.              — Андрюша…       Светильник упал с глухим стуком из пальцев Дарьи. Руки задрожали. Она вытянула их и сделала шаг навстречу, чтобы коснуться своего спасителя.       Но ватные ноги отказались держать. Кашель разорвал грудь, Даша пошатнулась, оседая, судорожно хватаясь руками за край перевернутого стула.              В два широких шага он пересек комнату. И ловко подхватил её на руки. Барыня весила чуть больше овечки. Не сравнимо с ранеными мужиками с войны.              — Зажми рот и нос платком. Не дыши, пока не выйдем!              Даша намертво вцепилась онемевшими пальцами в жесткое сукно кафтана, пропитанное гарью. Она прижалась щекой к его груди, слушая мощное сердце. Кочерга будто не сражался, наверное, взорвись кузня, его сердце билось бы быстрее.              Андрей вынес её в коридор.              Пламя уже лизало лестницу. Огонь гудел, пожирая сухие балясины, жар был нестерпимым, обжигая кожу даже сквозь плотную одежду. Ступени трещали и прогибались. Андрей пошел вниз, не останавливаясь. Он ступал тяжело, вбивая сапоги в края досок, там, где они крепились к несущим балкам. Каждый его шаг был выверен математически. Над их головами со страшным треском обрушилась часть потолочного перекрытия, обдав спину Андрея снопом яростных искр, но он не пригнулся.              Они вырвались из сеней в тот момент, когда рухнул резной козырек крыльца.              Свежий, ледяной воздух ударил в лицо. Даша судорожно вдохнула, отнимая платок от лица, и тут же зажмурилась.              Двор Морозова напоминал преисподнюю. Люди Васьки уже заканчивали свою страшную работу. Они вытаскивали из клетей сундуки с добром, волокли упирающихся морозовских девок, добивали в грязи тех стражников, кто еще подавал признаки жизни. Визг, хрипы и хохот сливались в единый безумный хор.              А у самых ворот — вернее, у того огромного, почерневшего пролома, который от них остался — стояла конная дружина Григория Фёдоровича.              Барин сидел на своем боевом коне, замерев, словно изваяние. Его расширенный взгляд, полный суеверного ужаса был прикован к чудовищной воронке и разметанным по двору кускам человеческих тел. Рядом валялся обломок церковной телеги. И кусок рясы.              Григорий Фёдорович никогда не боялся ни татарских сабель, ни царского гнева, но сейчас его трясло.       Андрей пересек двор, не обращая внимания на мародеров. Он подошел к лошади Григория Фёдоровича. Барин вздрогнул, когда Андрей оказался рядом.              Кочерга без всякой бережности опустил Дашу на землю, прямо в грязное месиво у копыт отцовского коня.              — Ваша дочь, Григорий Фёдорович, — Андрей отступил на шаг, вытирая испачканную в саже и чужой крови ладонь о штаны. — Моя часть сделки выполнена. Уводите людей, пока крыша терема не рухнула. Васька дальше сам справится.              Он отвернулся, даже не взглянув на Дашу, и зашагал к своей лошади, которую уже подводил один из дружинников.              Дарья стояла в грязи, опираясь о стремя отца, и смотрела ему вслед. Её колотило.       Она посмотрела на своего отца — бледного, раздавленного старика, который боялся сказать слово своему же подчиненному. И она посмотрела на прямую спину Андрея, перед которым расступались убийцы и горели крепости. В этот момент вся боярская иерархия, все правила, в которых она выросла, рассыпались в прах. Власть была не в титулах и не в происхождении. Власть была в этой холодной, безжалостной голове.              И Даша поняла, что она больше не боится отца. Она больше не боится ничего, кроме одного: остаться без этого человека. Если Андрей уйдет от них — они станут никем. Их сожрут. Ради того, чтобы привязать его к себе, она пойдет на всё.              Следующим вечером в трапезной усадьбы Григория Фёдоровича стояла тишина.              Тяжелые слюдяные окна были наглухо закрыты, защищая от осенней стужи. На столе стыла нетронутая еда. Григорий Фёдорович сидел во главе стола, сгорбившись над кубком с крепким вином. За прошедшие сутки он словно усох. Что, если человек, так безжалостно уничтоживший морозовское хозяйство, вдруг захочет власти здесь? Что, если однажды он, Григорий Фёдорович, откроет дверь горницы, да и тела от него не останется?              Даша сидела напротив. Но, в отличие от батюшки, она была спокойна и даже счастлива.              — Он должен остаться, батюшка, — произнесла она негромко, рука барина с ложкой в руке дрогнула.              Григорий Фёдорович медленно поднял на неё мутный взгляд.       — Замолчи, девка. Ты не понимаешь, о чем просишь, — хрипло отозвался он. — Он бес. Он не человек. Ты видела, что он сделал? Вчера он Морозова в пыль стер, а завтра, если я ему поперек слова скажу, он нам под терем эту свою дьявольскую бочку подложит! Я ему серебра отсыплю, сколько унесет, и пусть катится на все четыре стороны. Подальше от моего двора.              — Нет, — Даша подалась вперед. — Он никуда не уйдет. Ты отдашь меня за него замуж.              Григорий Фёдорович поперхнулся вином. Он уставился на дочь, не веря своим ушам.              — Замуж?! Ты, девка, должно быть, умом тронулась? За безродного смерда, у которого ни племени, ни имени?! За колдуна?! Да я лучше тебя в монастырь сошлю, чтобы ты там до конца дней полы мыла! Ты, боярская дочь, хочешь под пришлого лечь?!              Даша не отвела взгляда.              — Я за него пойду. Или венцом меня с ним накроешь, или саваном.              Она медленно поднялась из-за стола.              — Если ты ему откажешь от дома… Если попытаешься меня за другого сговорить или в монастырь упечь — я жить не стану. Клянусь тебе памятью матушки. Ночью с терема кинусь. Или в лес к волкам уйду. Ты меня знаешь, батюшка. Я сделаю. У тебя одна кровь осталась. Выбирай: или зять из пришлых, или дочь в сырой земле.              — Ты одержима…              Они оба не слышали, как скрипнула массивная дверь в сенях.              Андрей стоял на пороге трапезной. Он пришел с отчетными книгами, чтобы закрыть вопрос о выплатах людям Васьки, и услышал всё. От первого до последнего слова.              Перед глазами Кочергина долю секунды вспыхнула ослепительно яркая картина из прошлой жизни: серый бетон перрона, лужа крови, растекающаяся под ногами, и искаженное лицо Яны, истерично кричащей те же самые, гнилые слова.       Даша, почувствовав сквозняк, обернулась.              Её глаза вспыхнули торжеством. Но заметив его, в которых не было ни удивления, ни благодарности, ни мужской гордости, осеклась. Он смотрел холодно, как на чумную крысу. И Даша увидела, как в них умерло всякое уважение к ней.              Андрей развернулся. Отчетная книга со шлепком опустилась на лавку у двери. И он шагнул в темноту сеней.       Даша задохнулась. Воздух внезапно стал плотным, как вода. Паника ударила в голову. Она подорвалась с места, едва не опрокинув тяжелый стул, и бросилась к выходу.              — Андрей!              Она вылетела в темные, стылые сени. Он был уже у самых дверей на крыльцо, когда она нагнала его. Даша вцепилась обеими руками в его рукав, тяжело дыша, заглядывая в его лицо сквозь полумрак.              — Ты слышал… — выдохнула она, пытаясь поймать его взгляд. — Я всё ему сказала! Я готова была… Я ради тебя собственному отцу смертью поклялась! Почему ты так смотришь?!              Андрей остановился. И медленно, тяжело перевел глаза на её лицо.       — Ты ничем не поклялась, Дарья, ты устроила дешевый торг.              — Но я же ради нас… Я не…       — Я вытащил тебя из огня, потому что думал, что этот плен тебя закалит, — перебил Андрей. — Я думал, ты станешь умнее. Сильнее. Что с тобой можно будет иметь дело, как с Людмилой Кондратьевной. А ты вернулась домой и стала ещё большим ребёнком, чем я знавал до.              — Но я выразила свою любовь. Я хотела показать отцу, и всем, как нуждаюсь в тебе, — отчаянно воскликнула Даша.              — Шантаж собственной жизнью — это не любовь. Это истерика инфантильного ребенка, которому не купили игрушку, — безжалостно отрезал Андрей. — Ты не отца к стенке прижала, ты себя обесценила. Человек, который угрожает покончить с собой ради того, чтобы добиться своего — душевнобольной. Ты душевнобольная, Дарья Григорьевна. С такими людьми не строят ни дел, ни семей. От них избавляются, пока они не потянули на дно всех остальных.              Даша разжала пальцы. Рука Андрея освободилась, но она этого даже не заметила. Каждое слово дробило её кости, как молот.              — Я не игрушка для тебя, — Андрей сделал шаг назад, к двери на улицу. За его спиной в щели дубовых досок завывал ледяной ветер. — Я больше не вижу в тебе ни силы, ни боярской породы. И более как человек ты для меня не существуешь. Уйди с глаз моих.              Он отвернулся, толкнул тяжелую дверь и шагнул в непроглядную ночь, не оглянувшись ни разу.       Дашины руки безвольно повисли вдоль тела. Она стояла, глядя на закрытую входную дверь, не в силах ни пошевелиться, ни заплакать, ни вздохнуть полной грудью. Позади неё скрипнули половицы.       Григорий Фёдорович стоял на пороге трапезной с того самого момента, как она выскочила за немчином.              — Моя дочь. Моя гордость, в ногах у пришлого чужака, умоляет о внимании, как грязная тряпка. Каков позор, — холодно, брезгливо бросил Григорий Фёдорович в напряженную спину дочери. — Мать вспомнила… Да мать-то в гробу крутится от такого.              Он развернулся и ушел обратно в горницу, тяжело шаркая.       В кузне слабо, едва заметно мерцал остывающий горн.              Андрей собирался быстро, оставляя после себя пепелище. На широком деревянном верстаке лежала простая холщовая котомка. Он складывал в неё самое необходимое: кресало, мешочек с солью, тугой сверток с вяленым мясом, запасные кремни и тяжелый кожаный рожок с сухим порохом. За пояс он заткнул верный нож, а на плечо закинул свою безотказную кремневую пищаль.              Из темного угла кузни за ним молча наблюдал Игнат. Кузнец сидел на чурбаке, тяжело опустив перепачканные сажей руки на колени. Он не спал.              — Уходишь, мастер?              Андрей затянул кожаный шнурок на горловине котомки и перекинул её через плечо.              — Ухожу, Игнат. Больше меня здесь ничего не держит.              Игнат тяжело вздохнул, скребя пятерней густую бороду. — Барин с собаками искать велит. Он тебя теперь пуще огня боится, да отпускать по доброй воле не захочет. А Дашка… Дарья Григорьевна и вовсе умом тронется, как поутру пустую кузню увидит.       — Он боится, что я его власть заберу, а она мне как собаке пятая нога, — холодно отрезал Андрей. — Не пропадёте.              Он подошел к Игнату и протянул ему тяжелую руку. Кузнец медленно поднялся и крепко, по-мужски ответил на рукопожатие.              — Куда путь держишь, Андрей? В Москву? К царю? — тихо спросил Игнат, заглядывая в непроницаемое лицо чужака.              Андрей покачал головой. В его глазах впервые за весь этот долгий, кровавый день мелькнуло что-то живое.              — Я иду искать Ивана. Где бы он ни был. Под землей, в темнице или у черта на рогах. Я его найду.              — Пойдем, — кузнец кивнул на заднюю дверь пристройки. — Через главные ворота не выйдешь, там дозорные не спят, от каждого шороха шарахаются. Я тебя через старый пролом у ледника проведу. Там доски подгнили, я их еще по лету приметил. Выйдешь к оврагу, а там лесом — и на тракт.              Игнат шел впереди, сливаясь с темнотой на удивление бесшумно. Они миновали спящую людскую, обогнули длинные ряды амбаров. У самого частокола, за покосившимися сараями, Игнат навалился плечом на секцию забора. Тяжелые брёвна, потемневшие от влаги, с глухим скрипом поддались, открывая узкую щель, достаточную, чтобы протиснуться взрослому мужчине.              Андрей шагнул в пролом. За частоколом начинался крутой, скользкий спуск в овраг, заросший густым кустарником, а дальше чернела бесконечная, враждебная стена леса.              — Прощай, Игнат, — бросил Андрей, не оборачиваясь.              — Храни тебя Бог, мастер, — донеслось из-за спины.              Бревна с тихим стуком встали на место. Двор Григория Фёдоровича навсегда остался позади. Андрей поправил ремень на плече, спустился в овраг и растворился в ночи.              Дорога, по которой он шел, казалась странно знакомой. Ноги сами вспоминали этот маршрут. Это была та самая лесная тропа. Тот самый путь, по которому когда-то, целую вечность назад, его, замерзающего, полумертвого, тащил на себе мужик в странной лохматой шапке.              С каждым шагом воздух менялся. Но Кочергу уже ничего не удивляло. Осенняя промозглая хмарь, висевшая над трактом, начала густеть, наливаться колючим, обжигающим холодом. Температура падала стремительно, не по законам природы. Грязь под подошвами сначала схватилась жесткой коркой, а затем и вовсе захрустела — с неба, прорезая сумрак, повалил густой горизонтальный снег.              Метель мела так, что видимость сократилась до пары метров. Андрей остановился, прикрывая лицо рукавом. В груди было спокойно, но сердце вдруг забилось тяжелыми, глухими ударами.              Сквозь рев ветра и белую пелену пробился абсолютно чистый, ослепительно-белый свет ксеноновых фар, безжалостно разрезающий тьму. Андрей замер у самых деревьев, слившись с тенью вековых стволов. Дыхание перехватило.       Впереди, всего в нескольких десятках шагов, в снежном водовороте стоял его автомобиль. Глянцевый черный металл, идеальные линии корпуса, мягкий пульсирующий свет приборной панели в салоне. Машина казалась инопланетным кораблем, упавшим в этот дикий мир. Двигатель работал ровно, с тем самым сытым, утробным урчанием, которое он помнил до сих пор.              Щелкнул замок. Дверь плавно открылась, и наружу вышел человек.              Он был в легком дорогом пальто нараспашку, без шапки. Человек отошел от машины на несколько шагов, вдыхая ледяной воздух. Его плечи чуть передернуло от холода.              Андрей смотрел на него из-за деревьев, и по его спине полз ледяной пот.              Это был он сам. Тот самый Андрей Кочержицкий, который еще не знал ни запаха вспоротых кишок в траншее, ни тяжести кузнечного молота, ни вкуса крови на разбитых губах. Тот Андрей, который жил в мире, где главной проблемой были поставки стекла на завод и истерики близких.              Человек у машины сунул руку в карман, нащупал пачку сигарет. Достал одну, чиркнул зажигалкой, привычно прикрывая огонь ладонью от злого ветра. Вспышка пламени на секунду осветила его лицо — чистое, гладко выбритое, без единого шрама, со скучающим, высокомерным прищуром серых глаз.              Стоя в тени деревьев, нынешний Андрей почувствовал, как его накрывает удушливой волной непреодолимой тяги.              Всего один рывок. Он может выскочить на свет, распахнуть пассажирскую дверь, ввалиться в этот теплый, пахнущий дорогой кожей и парфюмом салон. Он может вернуться. Вернуться к горячей воде из-под крана, к мягкому матрасу, к вкусному кофе, к звонкам Славки. Уйти от этой проклятой эпохи, где людей забивают батогами в грязи, где смерть дышит в затылок каждую секунду, где за право жить нужно грызть глотки.              Его нога сама сделала полшага вперед, хрустнув мерзлой веткой.              Человек с сигаретой резко вскинул голову. Он уставился прямо на опушку, пытаясь разглядеть сквозь метель того, кто стоял в темноте.              — Эй! — крикнул прошлый Андрей, и его голос, до боли знакомый, но какой-то чужой, самоуверенный, ударился о деревья. — Случилось что?              Нынешний Андрей замер.              Догадка, наконец, щёлкнула в голове. Никто за ним не приходил. Он сам был тем силуэтом. Он сам смотрел на себя в ту ночь.       Он стоял на границе двух миров, и спасительный свет фар манил его с дьявольской силой. Вернуться — значило стереть всё, что произошло.              Но если он шагнет…              Перед глазами, перекрывая блеск фар, вдруг всплыло лицо.              Иван.              Иван, который тащил его, обмякшего и захлебывающегося, из ледяной воды Москвы-реки, прикрывая своей спиной от ударов багров. Иван, который стоял перед ним в горячечном бреду лазарета, с тяжелыми кандалами на запястьях, ожидающий кнута за то, что его оставили одного. Иван, который поверил в него не как в барина, а как в человека.              Если Андрей сейчас прыгнет в эту машину, Иван навсегда останется здесь, в неизвестности. Он не пропадёт, но жизнь Андрея навсегда будет тусклее. А затем вспомнилась та, что назвала себя его женой.              Андрей медленно, осознанно опустил занесенную для шага ногу.              Он смотрел на свое прошлое «я», стоящее у машины без сожаления, без тоски.              Он не ответил. Постоял еще несколько секунд, прощаясь с тем миром навсегда, затем медленно повернулся спиной к спасительному свету и шагнул обратно в густую, ревущую снежную пелену.              Метель мгновенно поглотила его, отрезая свет фар. Ветер хлестал по лицу, но вдруг, буквально через пару шагов, снежный шквал странно стих. Воздух стал неподвижным, плотным.              Андрей почувствовал, как по затылку скользнуло осязаемое чужое присутствие. Кто-то стоял прямо за его спиной.              Он резко развернулся, опуская руку к поясу, туда, где должен был висеть нож.       В двух шагах от него стоял человек.       Молодой парень со светлыми, почти пшеничными волосами, мягко спадающими на лоб. Его облик казался размытым, неуместным. Голубые водянистые глаза смотрели с насмешкой. Он стоял расслабленно, и уголки губ были чуть подняты в полуулыбке.              — Ты еще кто? — настороженно спросил Андрей.              Светловолосый парень чуть склонил голову набок, разглядывая Андрея с мягким, нечеловеческим спокойствием.              — Вильгельм, — произнес он. — Или Виль.              — И что ты делаешь здесь, Виль? — жестко спросил Кочерга.              Вильгельм пропустил этот вопрос мимо ушей. Улыбка на его губах стала чуть шире.              — Хочешь Ивана найти? — спросил он, глядя Андрею прямо в глаза.              Не дожидаясь ответа, Вильгельм сделал плавный, неуловимо быстрый шаг вперед. Андрей даже не успел среагировать, как светловолосый оказался вплотную к нему. Вильгельм поднял руку и два раза, легко и как-то по-свойски, хлопнул Андрея по плечу.       — Удачи, — тихо сказал Виль.              Андрей вопросительно развернулся, собираясь потребовать объяснений, но незнакомец исчез.              Позади него больше не было ни заснеженного леса, ни темных деревьев. Снег, ветер и запах автомобильного выхлопа исчезли.              Перед ним расстилалась густая, беспросветная серая мгла. Воздух стал тяжелым, напитанным ледяной влагой, воняющим тиной. Под ногами вместо хрустящего наста чавкала скользкая, топкая глина.              Откуда-то снизу, из пелены, доносился тяжелый плеск невидимых волн, бьющихся о берег. Андрей сделал осторожный шаг вперед.              Перед ним была широкая, темная река, поглощенная густым, стелющимся над самой водой туманом.