Todavía amo / Все еще люблю

Осеннее солнце лениво пробивалось сквозь пожелтевшие кроны старых каштанов, рассыпая по дорожкам парка золотистые блики. В воздухе пахло прелыми листьями, влажной землёй и чем-то неуловимо грустным — той особенной осенней грустью, когда понимаешь, что лето кончилось, а впереди только дожди и холод. Ракель сидела на скамейке, накинув на плечи тонкий кардиган поверх свитера. Взгляд её был устремлён в одну точку — туда, где Паула сосредоточенно возилась в песочнице, нагружая совком формочки и комментируя свои действия вслух для невидимых собеседников. Мариви присела рядом, поставила на скамейку два стаканчика с кофе из ближайшей кофейни. — Держи, — она протянула один дочери. — Ты сегодня какая-то тихая. Она взяла кофе, согрела ладони о горячий картон, но пить не стала. Просто смотрела, как пар поднимается над крышкой и тает в прохладном воздухе. — Альберто сказал, что его вызвали на работу, — произнесла она наконец. Голос звучал ровно, но Мариви знала дочь слишком хорошо, чтобы не заметить напряжённых ноток. — А сегодня выходной. — Работа есть работа, — осторожно заметила женщина, но в глазах её уже мелькнуло беспокойство. — Ты же тоже в полиции работаешь. — Он в последнее время… — Ракель запнулась, подбирая слово. — Странный. Отстранённый. Приходит поздно. Уходит рано. Мы почти не разговариваем. Она сделала маленький глоток кофе, поморщилась — то ли от горечи, то ли от собственных мыслей. — Мам, я боюсь, что это из-за Серхио. Из-за того, что я ему рассказала. Может, он не справляется с этим? Может, я сделала ошибку, сказав ему правду? Мариви молчала несколько секунд, глядя на внучку, которая как раз водрузила последний куличик на вершину песочной башни и довольно захлопала в ладоши. — Ты не сделала ошибку, — твёрдо сказала она. — Брак не может держаться на лжи. Если бы ты скрыла это, рано или поздно оно бы вылезло. И было бы хуже. — Но посмотри на него, — она резко повернулась к матери, в глазах блеснули слёзы, которые она тут же смахнула. — Он сам не свой. Я не знаю, что думать. Может, он разлюбил меня? Может, теперь, когда он знает, что Серхио жив, он боится, что я уйду? — А ты бы ушла? Вопрос прозвучал тихо, но Ракель вздрогнула, будто от удара. — Я… — она замолчала, опустила взгляд на кофе в руках. — Я не знаю. Серхио оттолкнул меня. Он сказал жить дальше. Но если бы он позвал… Она не договорила. Не нужно было договаривать. Она видела всё по лицу дочери. — Ракелита, — Мариви накрыла её руку своей. — Что бы ни случилось между тобой и Альберто, это не твоя вина. Ты была честна. А если он не может это принять — значит, проблема в нём, а не в тебе. Мурильо кивнула, но в глазах всё ещё стояла тревога. — Это ещё не всё, мам. — Она насторожилась. — Помнишь, я рассказывала про Андреса, брата Серхио? Что у него оказывается есть сын. Рафаэль. Он дружит с Паулой, они вместе на футбол ходят. — Да, ты говорила. Вроде он милый мальчик. — У него… — Ракель сглотнула, будто слова застревали в горле. — У него на плече такое же родимое пятно, как у Паулы. — Сеньора Фуэнтес замерла. — И у Серхио такое же. И у Андреса. Семейная черта. Тишина повисла между ними тяжёлая, почти осязаемая. Где-то вдалеке кричали дети, шуршали листья под ногами прохожих, но для них двоих мир сузился до этой скамейки и до страшной правды, которая вдруг обрела новые очертания. — Ты понимаешь? — голос девушки дрогнул. — Если кто-то обратит внимание… Если кто-то спросит… Эта тайна может открыться в любой момент. Рафаэль может ляпнуть при Андресе. Паула может показать пятно кому-то из взрослых. И тогда… — Тогда всё рухнет, — тихо закончила Мариви. Ракель кивнула, сжимая стаканчик с кофе так, что картон начал проминаться. — Я боюсь, мам. Не за себя. За Паулу. Как она это переживёт? Что она подумает об Альберто, когда узнает, что он не её отец? Что она подумает обо мне? Она обняла дочь за плечи, притянула к себе. Ракель уткнулась лицом в её плечо, как в детстве, когда была маленькой и весь мир мог рухнуть, но мама всегда знала, как сделать так, чтобы всё снова стало хорошо. Только сейчас даже мама не знала. — Мы справимся, — прошептала она, гладя её по волосам. — Как-нибудь справимся. Ты сильная, Ракелита. Ты справишься с чем угодно. Паула в песочнице подняла голову и помахала им рукой, вся перепачканная песком, но счастливая. — Мама, смотри, какой у меня замок! — Мурильо оторвалась от плеча матери, вытерла глаза и заставила себя улыбнуться. — Красивый, доченька! Очень красивый! Она помахала в ответ, и на мгновение показалось, что всё действительно будет хорошо. Но где-то в глубине души уже поселился этот холодный страх — страх перед днём, когда правда вырвется наружу. --- Отель на окраине Мадрида. Номер был дешёвым, но чистым. Бежевые стены, двуспальная кровать с хрустящим бельём, пластиковая карточка-ключ на тумбочке, запах хлорки и освежителя воздуха. Огромное зеркало на стене напротив кровати — дешёвый отельный шик для тех, кто приходит сюда не спать. Альберто смотрел в это зеркало и видел там человека, которого почти не узнавал. Взъерошенный, с красными от бессонницы глазами, с дрожащими пальцами. И полный член, который ныл в джинсах так, что было больно. Альберто стоял у окна, зачем-то отдёрнув штору, хотя вид был унылый: парковка, мусорные баки, забор соседнего склада. Он смотрел на всё это и не видел. В голове пульсировала только одна мысль: «Что я делаю?» Но член уже знал ответ. Он пульсировал, упирался в ткань, и внизу живота разливалась горячая, тянущая боль. Он вытащил телефон, ещё раз пролистал переписку. Фото, которые она прислала сегодня утром, пока Ракель возилась на кухне, а Паула собиралась в парк с бабушкой. — Лаура в чёрном кружевном белье, стоящая раком на своей кровати, через плечо — взгляд, от которого у него подкосились ноги прямо в прихожей собственной квартиры. — На следующей — она сидела на стуле, раздвинув ноги, с пальцем, прикушенным губами, трусики спущены до середины бедра. — На третьей — лежала голая на спине, с рукой, скользящей по животу вниз, и подпись: «Приезжай скорее, а то я тут без тебя кончаю в третий раз». Он тогда едва сдержался, чтобы не сорваться сразу. Набрал её: «Где и когда?» — и через десять минут уже бронировал этот номер, соврав жене про срочный вызов на работу. «Выходной, а вас вызывают?» — спросила она. «ЧП в участке. Скоро вернусь». Она поверила. Она всегда верила. Телефон выпал из дрожащих пальцев, брякнув на пол. Он не стал поднимать. Звук открывающейся двери заставил его вздрогнуть. Карточка-ключ приложилась к считывателю — короткий писк — и ручка дёрнулась. Лаура вошла, и у него перехватило дыхание. На ней было лёгкое пальто, распахнутое, под ним — то самое чёрное кружево, которое он уже видел на фото. Трусики едво прикрывали ее киску, лифчик с открытыми чашками, из которых вываливалась грудь. Соски твердые, тёмные, торчат сквозь кружево. Высокие сапоги на каблуках, которые делали её ноги бесконечными, волосы распущены, на губах — ярко-красная помада. Она закрыла дверь, щёлкнула замком и, не говоря ни слова, скинула пальто на пол. — Ну здравствуй, герой, — промурлыкала она, делая шаг к нему. Голос низкий, хрипловатый, сразу ударил в пах. — Долго же ты собирался. Альберто стоял как вкопанный. Он смотрел, как она приближается, покачивая бёдрами, как грудь колышется под кружевом, как её пальцы играют с трусиками, натягивая их вверх, потом отпуская. И чувствовал, как внутри закипает тот самый адреналин, адский коктейль из страха, стыда и дикого, нечеловеческого желания. Она подошла вплотную. Он чувствовал её запах — терпкий, сладковатый, от которого у него темнело в глазах. Её палец провёл по его груди, задержался на пуговице рубашки. Скользнул ниже, на живот, прошёлся по краю джинсов, пальцем нащупала его член через ткань, сжала, услышала его сдавленный стон. — Не бойся, — шепнула она, глядя ему в глаза. — У нас куча времени. Никто не придёт. Никто не узнает. Только ты и я. — Она расстегнула пуговицу. Вторую. Третью. — Ты даже не представляешь, — её голос стал ниже, почти хриплым, — как я хочу тебя почувствовать. Как я сжимала игрушку сегодня ночью, думая о тебе. Как кончала с твоим именем на губах, пока ты спал в одной постели с женой. Викунья сглотнул. Руки сами легли ей на талию, сжали, притянули ближе. Он чувствовал её кости под тонкими пальцами. — Я тоже, — выдохнул он, и это было единственное, что он смог сказать. Она усмехнулась, довольно, победно, и одним движением стянула с него рубашку, пуговицы отлетели, покатились по полу. Её язык провёл по его соску, она втянула его в рот, прикусила, он зашипел. — Ну, тогда покажи мне, на что ты способен, когда не надо прятаться по гаражам, — выдохнула она ему в губы и тут же впилась в них, кусая, царапая. Они не спешили. Впервые за всё время у них была эта роскошь — не оглядываться, не прислушиваться к шагам за дверью, не зажимать друг другу рты, чтобы заглушить стоны. Лаура с наслаждением исследовала его тело, как ребёнок новую игрушку. Медленно, смакуя каждое прикосновение, каждое движение языка, каждый его стон. Она провела языком по его шее, спустилась к ключицам, задержалась на соске — лизнула, обвела кругами, услышала, как он зашипел сквозь зубы, и довольно улыбнулась. — Нравится? — шепнула она, поднимая голову. В её глазах плясали чёртики. — Никогда не видела тебя таким послушным. — Ты же знаешь, — выдохнул он, и она засмеялась тихо, довольно, и опустилась ниже. Целуя, покусывая, дразня — каждую клеточку его тела, каждый напряжённый мускул, пока не дошла до ремня. Альберто замер, чувствуя, как её пальцы ловко справляются с пряжкой, как стягивают джинсы вниз, как его член наконец вырывается на свободу, ударяя по животу — твердый, пульсирующий, влажный на головке. Она не торопилась. Села на пятки, положила его член на свою ладонь, взвешивая, будто оценивая. Провела большим пальцем по головке, собирая каплю, поднесла палец к губам, облизала не торопясь. — Красивый, — констатировала она тоном знатока, разглядывая его. — Я сразу знала, что под этой правильной рубашкой скрывается что-то интересное. В подсобке и гараже ты был слишком быстрым. А теперь я хочу тебя распробовать. И взяла его в рот. Мужчина запрокинул голову, вцепился пальцами в её волосы. Это было не так, как с Ракель — неуверенно, слишком нежно. Это было медленно, глубоко, смачно. Она брала его целиком, до самого горла, задерживала, выдыхала носом, смотрела снизу вверх, и от этого взгляда у него подкашивались ноги. — Лаура… — выдохнул он, сжимая её волосы сильнее. — Я сейчас… чёрт, я сейчас кончу, если ты не… Она отпустила, довольно облизнула губы, вытерла слюну тыльной стороной ладони. — Ну уж нет, герой. Я только начала. Ты приехал не за этим. Она поднялась, одним движением расстегнула лифчик, швырнула в сторону. Грудь выпала — полная, тяжелая, с большими тёмными сосками. Потом стянула трусики, медленно, играя, натягивая резинку, отпуская, пока они не упали к её ногам. Осталась в одних чулках и сапогах. Альберто откинулся на спину, пружины жалобно скрипнули. Член стоял колом, прижатый к животу, влажный от её слюны. Через секунду она уже была сверху, нависая над ним, как хищница над добычей. Её мокрая киска скользнула по его члену, размазывая влагу по животу. — Смотри, — прошептала она, беря его член в руку и направляя в себя. — Смотри, как я тебя беру. Она опускалась медленно, дюйм за дюймом. Головка раздвинула складки, вошла внутрь, и они оба застонали. Он чувствовал каждое сокращение её мышц, каждую пульсацию, то, как она сжимается вокруг него, не пуская, обволакивая. Он зажмурился, но она шлёпнула его по щеке, не больно, а по-хозяйски. — Я сказала — смотри. Я не для того фотки слала, чтобы ты глаза закрывал. Он открыл глаза. И увидел. Её тело, двигающееся на нём, её грудь, подпрыгивающую в такт, её лицо с размазанной помадой, прикушенной губой и совершенно безумным, счастливым выражением. Она двигалась медленно, но глубоко, заставляя его стонать в голос, не сдерживаясь. Можно было. Никто не услышит. Она ритмично двигала тазом, садясь на него всей тяжестью, вбивая его член в себя до основания. Он чувствовал, как его яйца шлёпают по её ягодицам. — Нравится быть моей игрушкой? — выдохнула она, наклоняясь, чтобы поцеловать его. Её губы, пахнущие помадой и его слюной, скользнули по его рту, язык ворвался внутрь, и этот поцелуй был грязным, солёным, откровенным. — Нравится, когда я беру, что хочу? — Да, — выдохнул он, и это было правдой. Грязной, постыдной, но правдой. — Да, шлюшка, нравится. Она усмехнулась в его губы, ускорилась. Её бёдра задвигались быстрее, её ногти впились в его плечи, оставляя красные полосы. Альберто схватил её за ягодицы, помогая, вбиваясь навстречу, чувствуя, как напряжение в паху становится невыносимым. — Я сейчас кончу, — выдохнул он. — Жди, — приказала она, не сбавляя темпа. — Я не давала разрешения. Она ускорилась ещё, её грудь прыгала перед его глазами, он втянул сосок в рот, всасывая, покусывая. Она застонала громко, откинув голову, и тогда её тело содрогнулось в долгом, пульсирующем оргазме. Она кончила с криком, сжимаясь вокруг него так сильно, что он зарычал. — А теперь можешь, — выдохнула она, падая на него. Он кончил следом — глубоко в неё, толчками, с хриплым, низким стоном, уткнувшись лицом в её шею. Сперма залила её изнутри, вытекла по его члену на простыню. Она обмякла на нём, тяжело дыша. — Чёрт, — выдохнула она. — Чёрт, — эхом отозвался он. Они лежали так, мокрые, переплетённые. В зеркале напротив он видел её спину, свои руки, сжимающие её ягодицы, простыню с мокрым пятном. — Не последний раз, — сказала она утвердительно, поднимая голову и глядя ему в глаза. Губы размазаны, волосы растрепаны, на груди следы его зубов. — Не последний, — согласился он. Она поцеловала его, медленно, сладко, вылизала его рот своим языком, чувствуя вкус кофе, который он пил на завтрак. — Тогда отдыхай. У нас ещё много времени. А потом была вторая волна. И третья. И четвертая. Они перепробовали всё. Лаура объезжала его сверху, пока он не кончил ей на грудь, растирая сперму по коже пальцами. Потом она развернулась и взяла его в рот, пока он не стал снова твердым, чувствуя, как его семя смешивается с её слюной. Альберто трахал её раком перед зеркалом, глядя, как её грудь ходит ходуном, как она кусает губу, чтобы не закричать слишком громко, и как она кончает, сжимаясь вокруг него пульсирующими волнами. Младшая Мурильо была ненасытна. Она хотела всё — и сразу, и медленно, и больно, и нежно. Она царапала его спину, кусала плечи, шептала грязные вещи на ухо. Альберто подчинялся, брал, сам терял контроль. Он трахал её так, как никогда не трахал Ракель. Грубо, глубоко, без остатка. А она принимала его — жадно, открыто, смеясь в голос, когда он кончал в неё в третий раз. К вечеру, когда за окном начало темнеть, Лаура лежала на нём, лениво водя пальцем по его груди, по следам от её ногтей. Простыня под ними была мокрой, холодной, пахло сексом, потом и горелым кофе из автомата в коридоре. Член, наконец-то, лежал в полудрёме, влажный после всего. — Знаешь, что самое лучшее? — спросила она, не открывая глаз. — М? — Ты мой. Полностью. И ты это знаешь. Викунья молчал. Возразить было нечего. Она была права. В этом номере, в этом смятом белье, он не принадлежал ни Ракель, ни Пауле, ни своей совести. Он был только её. Её игрушкой, её любовником, её тайной. Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В темноте её зрачки расширились, губы распухли от поцелуев, на шее алел свежий засос. Красивая, развратная, чужая. — Не переживай, герой, — прошептала она, касаясь губами его губ. — Я не разрушу твою семью. Мне это не нужно. Мне нужно только вот это. — Она поцеловала его — легко, почти невесомо, но так, что у него перехватило дыхание. — И ты даёшь мне это. Так что расслабься. Не делай такое лицо. Он хотел сказать что-то про Ракель, про Паулу, про совесть, про то, что это неправильно, что так нельзя, что он грязный лжец. Но слова застряли в горле. Потому что в эти минуты, когда её губы скользили по его шее, а её рука гладила его член, возвращая к жизни, он не думал о совести. Он думал только о том, как бы войти в неё снова. — Ты улыбаешься, — заметила она, отстраняясь. — Нет, — соврал он. — Врёшь, — она усмехнулась и села на него сверху, беря его уже полувставший член в руку. — Ладно, соври мне ещё раз. Через час он будет одеваться. Лгать по телефону, что «уже выезжает». А перед этим стоять под душем, смывая её запах с кожи, но зная, что внутри он останется навсегда. Вести машину, сжимая руль так, что костяшки белеют, и чувствовать, как её вкус ещё живёт на его губах. А потом он войдёт в свою квартиру, поцелует жену, обнимет дочь, сядет ужинать и будет улыбаться, делая вид, что ничего не произошло. А сейчас можно было просто лежать и не думать. И позволять сестре жены делать с ним всё, что она захочет. Лаура улыбнулась, чувствуя его капитуляцию. Она победила. Окончательно и бесповоротно. Но это была только битва. Впереди была война. — Вставай, герой, — она шлёпнула его по бедру. — Покажешь мне на прощание, что умеешь делать с девушкой, когда не надо прятаться. — А если я устал? — усмехнулся он. — А если я не верю в твою усталость? Она наклонилась, взяла его член в рот, и Альберто понял, что прощание затянется. --- Он вернулся домой в начале одиннадцатого. Ракель сидела на кухне с книгой, которую не читала — взгляд был пустой, устремлённый в стену. Услышав его шаги, она подняла голову, и в её глазах он увидел то, что видел в последнее время слишком часто: тревогу. Вопросы. Ожидание. — Паула спит? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал обычно. Он не смотрел на неё — снимал куртку, вешал, расшнуровывал ботинки. — Уснула час назад. Набегалась в парке с бабушкой, — она закрыла книгу, отложила в сторону. — Есть хочешь? Я разогрею. — Нет. Я перекусил в участке. Ложь далась легко. Слишком легко. На языке ещё жил вкус Лауры — солоноватый, терпкий, чужой. Он облизал губы, будто надеясь стереть память. Она кивнула, но не двинулась с места. Смотрела на него, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь пол. — Альберто, — начала она тихо, и он внутренне сжался. — Нам нужно поговорить. — О чём? — он попытался изобразить недоумение, но голос предательски дрогнул. Член, который ещё час назад был внутри другой женщины, неприлично пульсировал при виде жены — от страха, от стыда, от того дурного возбуждения, которое он уже не мог контролировать. Она встала, подошла ближе. Сегодня на ней был старый домашний халат, тот самый, в котором он любил её по утрам, когда Паула ещё спала, а они могли целоваться на кухне. Сейчас халат казался насмешкой. Она встала напротив — слишком близко, он чувствовал запах её шампуня, детского мыла, тепла. — Что с тобой происходит? — спросила она, глядя в глаза, пытаясь поймать его взгляд, который он упорно отводил. — Ты сам не свой последние недели. Уходишь рано, приходишь поздно. Почти не разговариваешь со мной. Я понимаю, работа, но… — Она замолчала, подбирая слова. — Ты смотришь сквозь меня. Как будто меня здесь нет. Он молчал. Чувствовал, как вина сдавливает горло, как встаёт член, когда её рука касается его локтя. Тело предавало его снова и снова. Он смотрел на её губы — не накрашенные, простые, свои — и понимал, что не имеет права их целовать. — Это из-за Серхио? — выдохнула она наконец. — Из-за того, что я тебе рассказала? Ты злишься? Переживаешь? Думаешь, я всё ещё люблю его? Серхио. Он забыл. Честное слово, забыл о существовании этого человека. Все эти дни, все эти встречи с Лаурой — в гараже, в подсобке, сегодня в отеле — он ни разу не вспомнил, что его жена носит в себе такую тяжёлую тайну. Что она призналась ему в самом страшном, а он… А он в это время трахал её сестру. — Нет, — выдохнул он, и голос прозвучал хрипло, чужим, сорванным от долгого молчания и грязных словечек Лауры. — Дело не в нём. Я… я просто устал. Работа, правда, выматывает. Все эти ночные смены, вызовы. Он врал и чувствовал, как его член становится твёрже от её близости. Ракель стояла рядом, такая доверчивая, такая невинная, и он хотел её — не как Лауру, грубо, жадно, а по-другому, по-старому, по-своему. И от этого хотел себя ненавидеть. Ракель смотрела недоверчиво. Он видел это в её глазах — ту самую трещину, которая с каждым днём становилась всё шире. — А как прошёл твой день? — спросила она вдруг. — ЧП в участке. Уладили? Он замер. ЧП. Работа. Срочный вызов. Идиот. Какой же он идиот. — Да, — выдавил он, стараясь смотреть ей в глаза и не отводить взгляд. — Всё уладили. Ничего серьёзного. Мурильо кивнула, но по тому, как дрогнули её губы, он понял: она не верит. Или верит, но через силу. Потому что хочет верить. Внутри всё перевернулось. Тошнота подступила к горлу, смешиваясь с той грязной, запретной похотью, которая никак не хотела отпускать. Он смотрел на неё — на свою жену, мать его дочери, женщину, которую когда-то обещал любить и защищать, — и понимал, что предал её. Не только телом. Не только с Лаурой. А тем, что превратил их брак в фарс, в декорацию, за которой скрывается грязная, постыдная правда, от которой у него стояло в штанах, когда она стояла рядом в старом халате. — Родная, — шагнул он к ней, взял за руки. Её пальцы были холодными, и он сжал их, пытаясь передать тепло, которого внутри него уже почти не осталось. — Прости. Я знаю, что в последнее время был… сам не свой. Но это не из-за тебя. Не из-за Серхио. Это я виноват. Я устал, замотался, запутался. Но это не повод так себя вести. Ты заслуживаешь большего. Она смотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы. Он видел, как они собираются на ресницах, и ненавидел себя за каждую секунду этого вечера. — Я так боялась, что ты меня разлюбил, — прошептала она, и её голос дрожал. — Что после всего, что я тебе рассказала… после Серхио… что ты смотришь на меня иначе. Что я для тебя теперь… чужая. — Глупая, — он притянул её к себе, обнял, чувствуя, как она дрожит, как её слёзы падают ему на рубашку, на то самое место, где ещё недавно была Лаура, её зубы, её губы. — Я тебя люблю. Больше всего на свете. И никогда не разлюблю. Ты моя жена. Моя семья. Ты и Паула. Только вы. Он говорил это и ненавидел себя. Потому что каждое слово было правдой. Он действительно любил её. И именно поэтому то, что он делал, было чудовищно. Он любил её — и трахал её сестру. Он любил дочь — и рисковал разрушить её семью. Ракель прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо, в то самое место, которое ещё хранило чужой запах. Он чувствовал, как её слёзы пропитывают рубашку, и хотел провалиться сквозь землю, раствориться, исчезнуть, но его член стоял, прижимаясь к её бедру через ткань халата. Она, наверное, чувствовала. Или нет. Он надеялся, что нет. — Пойдём в спальню, — прошептал он, целуя её в макушку, в волосы, пахнущие домом. — Пойдём, я тебе всё докажу. Что ты для меня. Что ты единственная. Она подняла голову, посмотрела на него. В глазах — надежда, любовь, доверие. Всё то, что он так бездарно предавал. Она верила ему. Потому что хотела верить. Потому что не могла представить, что мужчина, который целует её сейчас, час назад стоял раком в дешёвом отеле, заливая спермой живот её сестры. Он взял её за руку и повёл в спальню, зная только один способ заставить её забыть о тревогах. Лекарство, которое всегда работало. И которое с каждым разом делало его предательство всё грязнее, всё невыносимее, всё более постыдным. --- Он закрыл дверь, повернулся к ней. Ракель стояла у кровати — всё ещё с том старом халате, с мокрыми от слёз щеками, с дрожащими губами. Такая родная. Такая беззащитная. Она смотрела на него с надеждой, которой он не заслуживал, и от этого взгляда у него горела не только совесть — горело дыхание, горело желание, горела каждая секунда этого проклятого вечера. Он подошёл медленно — не так, как к Лауре в отеле, не хищно, не жадно, а осторожно, просяще. Подошёл и взял её лицо в ладони, большими пальцами стёр слёзы, солёные, тёплые. Её кожа пахла домом, мылом, мягкостью. Не духами. Не похотью. Жизнью. — Прости меня, — прошептал он. Голос дрожал, и он не пытался это скрыть. — За то, что заставлял тебя сомневаться. За то, что был далеко. За то, что ты плакала. Этого больше не повторится. Клянусь. Она хотела что-то сказать — он видел, как шевельнулись её губы, как она сглотнула комок в горле, готовясь спросить, выкрикнуть, выпросить правду. Но он не дал — накрыл её губы поцелуем. Мягким сначала, почти невесомым, будто прося прощения, замаливая грехи, которых она даже не знала. Потом глубже, настойчивее — так, чтобы она забыла, о чём хотела спросить. Ракель ответила. Её руки скользнули ему на плечи, пальцы зарылись в волосы, потянули, прижимая его к себе. Она целовала его с той отчаянной нежностью, которая бывает только у женщин, которые боятся потерять. Которая умоляла: «Останься. Выбери меня». Альберто слышал эту мольбу каждой клеткой. И ненавидел себя за то, что не может на неё ответить. Он медленно, почти ритуально, стянул с неё халат. Тот упал на пол мягким шорохом, открывая тонкую майку, под которой угадывалась её грудь, родная, знакомая, любимая. Он провёл губами по её шее — медленно, вбирая запах, впитывая тепло, чувствуя, как бьётся под кожей её пульс. Как же он скучал по этому запаху. По ней. По правде. По той жизни, которую сам же и разрушал. — Я люблю тебя, — шептал он, целуя ключицы, плечи, спускаясь ниже, к краю майки. — Только тебя. Никого другого. Ложь жгла язык, как кислота. Горела, разъедала, поднималась к горлу тошнотой. Но он продолжал. Это был единственный способ остаться на плаву. Единственный способ не утонуть в собственной грязи. Он помог ей избавиться от джинсов — расстегнул пуговицу, стянул ткань по бёдрам, по ногам. Джинсы упали к лодыжкам, и она перешагнула через них. Потом майка — через голову. Потом бельё — медленно, почти благоговейно, потому что он делал это тысячи раз, но никогда не чувствовал себя таким грязным. Ракель стояла перед ним обнажённая. Чуть дрожала — от холода или от напряжения, он не знал. Он смотрел на неё так, как смотрел в первые годы их брака — с восхищением, с нежностью, с желанием, которое не имело ничего общего с тем, что он чувствовал к Лауре. — Ты прекрасна, — выдохнул он, и это была единственная правда за весь этот день. — Самая красивая женщина на свете. Она улыбнулась сквозь остатки слёз. Улыбнулась — той улыбкой, за которую он готов был убить. — Докажи, — шепнула она. И он доказал. Он уложил её на кровать, медленно, бережно, как самую драгоценную вещь в своей жизни. Бельё под ней было светлым, хрустящим, пахло кондиционером и домом. Он начал покрывать её тело поцелуями — от лодыжек, вверх, по икрам, по коленям, по внутренней стороне бёдер. Она выгибалась под ним, тихо постанывала, зарывалась пальцами в его волосы, и это было так чертовски правильно, так мучительно, так невыносимо. Он ласкал её долго. Не торопясь. Не жадно. Языком, губами, пальцами — он знал каждую её точку, каждый звук, каждую реакцию. Он знал, когда ускориться и когда замедлиться, когда добавить давление и когда просто дышать на её кожу, чувствуя, как она дрожит. Он заставлял её забыть. О тревогах, о страхах, о Серхио — обо всём. Только они двое. Только это мгновение. Только её стоны, которые становились всё громче, всё откровеннее, всё более непохожими на те приглушённые всхлипы в подсобках и гаражах. — Альберто… — выдохнула она, когда он, наконец, вошёл в неё. Медленно, глубоко, глядя в глаза. Её зрачки расширились, губы приоткрылись, и она была красивее, чем он когда-либо её видел. — Я люблю тебя… — Я здесь, — прошептал он, двигаясь медленно, плавно, в унисон с её дыханием. — Я всегда здесь. Я никуда не уйду. Они двигались в такт — медленно, тягуче, будто растягивая каждую секунду, боясь, что время кончится. В отличие от той грязной, жадной спешки с Лаурой, здесь было всё иначе. Здесь была любовь. И от этого становилось только больнее. Он смотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на прикушенную губу, на счастливые глаза, — и ненавидел себя так сильно, как никогда в жизни. Член его был внутри неё, а в голове стояла Лаура, её смех, её спина, её стоны в дешёвом отеле. Мурильо кончила первой — с тихим вскриком, вцепившись в его плечи, сжавшись вокруг него пульсирующими, долгими волнами. Он дождался, когда волна схлынет, когда она выдохнет, расслабится, улыбнётся ему сквозь полуприкрытые веки. И только потом позволил себе отпустить контроль — кончил в неё глубокими, судорожными толчками, зарываясь лицом в её волосы, чтобы не закричать, не завыть, не разорваться от той чёрной, липкой пустоты, которая образовалась у него внутри. После они лежали обнявшись. Тяжело дыша. Мокрые. Переплетённые. Ракель прижалась к нему, как коала, уткнулась носом в шею — туда, куда утром прижималась Лаура. — Я так боялась тебя потерять, — прошептала она. — Ты даже не представляешь, любимый. Я думала… я думала, что ты меня разлюбил. Что я тебе больше не нужна. Альберто обнял её крепче, почти до боли. Глядя в потолок невидящим, пустым взглядом. — Не потеряешь, — выдохнул он. — Никогда. Ты — моя жизнь. Она заснула через несколько минут. Согревшаяся, успокоенная, счастливая. Её дыхание стало ровным, рука расслабленно легла на его грудь, пальцы чуть подрагивали во сне. А он лежал и смотрел в темноту. Чувствуя, как внутри разъедает вина. Кислота. Страх. Он только что спал с женой — и всё это время думал о том, как несколько часов назад трахал её сестру. Как кончал Лауре в рот, как она смеялась, когда он сжимал её волосы. Он не хотел этого. И хотел. Он любил Ракель — и не мог остановиться. Это лекарство — секс, близость, прикосновения — работало. Помогало забыть. Но цена была слишком высока. «Что ты наделал, идиот? Что ты наделал?» Ответа не было. Только тишина, и запах её волос, и стыд, который не смыть ни одним душем. Он лежал, сжимая спящую жену в объятиях, и знал: завтра всё повторится. Он проснётся, поцелует её, уйдёт на работу — и через час наберёт Лауру. Потому что наркотик не отпускает. Потому что он слаб. Потому что он предатель. И ничего с этим не сделать. --- Квартира Алисии. Он заехал «на минуту» — отдать Рафаэлю забытую на тренировке форму и заодно проверить, как у них дела. Прошло уже три дня с того разговора, когда Рафаэль ляпнул про родимое пятно Паулы, но Андрес ничего не знал. Алисия молчала. Она открыла дверь, и у него привычно перехватило дыхание. Домашние джинсы, свободная футболка, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились рыжие пряди. Никакого макияжа, никаких каблуков — простая, уставшая после работы женщина. И от этого желанная до умопомрачения. — Привет, — она посторонилась, пропуская его в прихожую. — Рафа в своей комнате, делает уроки. Проходи. Андрес шагнул внутрь и тут же попал в плен знакомого запаха — ваниль, корица, её духи, уют. Чёрт. — Я на минуту, — сказал он, протягивая пакет с формой. — Вот, он забыл в машине после тренировки. Решил завезти, чтобы завтра не искать. — Спасибо, — Алисия взяла пакет, их пальцы на секунду соприкоснулись. Совершенно случайно. Или нет? Она замерла. Он замер. В прихожей стало тесно. — Чай будешь? — спросила она, отводя взгляд. — Рафа всё равно полчаса ещё провозится. «Надо отказаться. Сказать, что дела. Уйти.» — Буду, — ответил он. Она кивнула и пошла на кухню, а он поплёлся за ней, мысленно проклиная свою слабость. Сьерра поставила чайник, достала две кружки — его любимые, из тёмной керамики, которые она купила специально для него. Андрес заметил это, и внутри что-то ёкнуло. — Как работа? — спросила она, доставая из шкафа заварку. — Нормально. Китайцы довольны, стройка идёт по графику. — Он сел за стол, наблюдая за её движениями. Как она тянется за чашкой, как поправляет выбившуюся прядь, как задумчиво смотрит в окно, пока ждёт, пока закипит вода. — А ты? Как в ресторане? — Хорошо. Привыкаю. Коллектив приятный, посетители разные. — Она обернулась, улыбнулась — устало, но тепло. — Иногда устаю, но это нормально. Она села напротив, поставила перед ним дымящуюся кружку. Их взгляды встретились. — Ты какой-то напряжённый, — заметила она. — Всё в порядке? Серхио как? — С Серхио всё хорошо. Вчера звонил — начали ставить на ноги. Стоит по минуте. Прогресс. — Это же замечательно! — она искренне обрадовалась, и от этой её радости у него сжалось сердце. — Да, — кивнул он. — Замечательно. Повисла пауза. Уютная, тёплая, опасная. Де Фонойоса смотрел, как она подносит кружку к губам, как губы касаются края, как она делает маленький глоток, прикрывая глаза. И в голове у него включилось кино. Он встаёт, обходит стол, садится рядом. Берёт её лицо в ладони, гладит большими пальцами скулы. Она смотрит на него — удивлённо, но не отстраняется. Он медленно, давая время сказать «нет», приближается к её губам. Она не говорит «нет». Их губы встречаются — сначала робко, потом жаднее. Её руки на его плечах, её пальцы в его волосах, её тихий стон, когда он прижимает её к себе… — Андрес? — Он моргнул. Алисия смотрела на него с лёгким беспокойством. — Ты где? — Здесь, — выдохнул он, чувствуя, как горит лицо. — Просто задумался. Она прищурилась, но ничего не сказала. Отпила ещё чая. — Слушай, — начала она вдруг. — Я тут хотела спросить… — М? — Она замолчала, будто решая, стоит ли говорить. Потом покачала головой. — Нет, ничего. Потом как-нибудь. Андрес насторожился. Что-то было в её голосе. Какая-то тень. — Али, если что-то случилось… — Не случилось, — перебила она. — Всё хорошо. Правда. Но он видел — не хорошо. Она что-то знала. Или о чём-то догадывалась. И это знание делало её взгляд чуть более отстранённым, чуть более внимательным к нему. «Чёрт. Что она могла узнать?» Из комнаты донеслось шарканье — Рафаэль закончил с уроками и вышел на разведку. — Папа! — обрадовался он, увидев его. — Ты надолго? — Уже ухожу, сынок, — Андрес поднялся, чувствуя одновременно облегчение и разочарование. — Завтра на тренировке увидимся. Он чмокнул Рафаэля в макушку, кивнул Сьерре: — Спасибо за чай. Я пойду. Она проводила его до двери. В прихожей снова стало тесно. — Андрес, — окликнула она, когда он уже взялся за ручку. Он обернулся. — Береги себя. И Серхио передавай привет, когда будешь говорить. — Передам, — пообещал он. И вышел в ночь, оставив её стоять в дверях с этим странным, задумчивым выражением лица. В машине он долго сидел, сжимая руль, пытаясь унять бешеный пульс. Каждый раз одно и то же. Каждый раз он уходит, не сделав того, что не в силах больше контролировать. Каждый раз она его останавливает — даже не словом, просто взглядом, просто своим существованием. «Сколько ещё ты будешь терпеть, дурак?» — спросил он себя. Ответа не было. --- Рыжая стояла у окна, глядя, как его силуэт исчезает в темноте. В руке — остывшая кружка с чаем, который она так и не допила. «Надо было сказать ему, — думала она. — Надо было рассказать про пятно, про Паулу, про свои догадки. Он имеет право знать» Но язык не повернулся. Потому что это значило бы признать, что она слишком много думает об этой семье. О нём. О том, что его прошлое, его брат, его тайны — всё это теперь часть её жизни. — Мам, — Рафаэль заглянул на кухню. — А папа придёт завтра? — Придёт, — ответила она, не оборачиваясь. — На тренировку. — Круто. Он ушёл, а она всё стояла, глядя в окно, и чувствовала, как внутри разрастается что-то, чему она не могла дать названия.