Todavía amo / Все еще люблю

Футбольное поле. Вечер Андрес приехал за десять минут до конца тренировки. Припарковался, вышел из машины, засунул руки в карманы куртки. Осенний ветер шевелил листья под ногами, фонари уже зажглись, бросая на газон жёлтые пятна света. Он смотрел на поле, где старшая группа доигрывала двусторонку. Рафаэль носился как угорелый — рыжая макушка мелькала то в защите, то в атаке. В какой-то момент он подхватил мяч, обвёл двоих и зарядил в угол — гол! Мальчик вскинул руки и заорал от радости. Андрес невольно улыбнулся. Гордость распирала грудь. Рядом, у ограждения, уже толпились родители. Кто-то снимал на телефон, кто-то переговаривался, кто-то просто ждал. Де Фонойоса скользнул по ним взглядом — и вдруг замер. У скамейки, чуть поодаль, стоял мужчина. Тёмная куртка, джинсы, ключи в руке. Спокойный, расслабленный, ждущий. Рядом с ним крутилась девочка — светлые косички, розовая курточка, вся в нетерпении. Паула. Андрес узнал её сразу. А значит, мужчина рядом… Альберто. Сердце пропустило удар. Он смотрел на него и видел не просто незнакомца. Он видел лицо со свадебных фотографий, которые они с Серхио листали в Аргентине. Ракель в белом платье. И он рядом. Счастливый. Улыбающийся. Живущий жизнью, которая должна была стать жизнью его брата. Он сжал кулаки в карманах. Глубоко вдохнул. Выдохнул. «Спокойно. Он тебя не знает. Для него ты просто отец Рафаэля. Просто ещё один родитель. Дыши». Тренировка закончилась. Свисток тренера, и дети врассыпную — кто к сумкам, кто к родителям, кто к фонтанчику с водой. Рафаэль первым заметил отца. Его лицо засветилось, и он рванул к ограждению, перепрыгивая через чьи-то бутылки и сумки. — Папа! — заорал он, подбегая. — Ты видел мой гол? Видел? — Видел, — мужчина наклонился, обнял сына, потрепал по мокрым волосам. — Красавец. Два гола за сегодня — это серьёзно. — Три! — поправил он, сияя. — Я ещё в начале один забил, просто ты не видел. — Три — ещё серьёзнее, — улыбнулся Андрес. В этот момент сзади раздался звонкий голос: — Рафа! Рафа, подожди! Паула подбежала, запыхавшаяся, с растрёпанными косичками. Увидела Андреса и на секунду замерла, узнавая. — Ой, это же твой папа, да? — спросила она. — Я его уже видела! В тот первый раз, когда мы с тобой познакомились. Он тогда тоже приезжал за тобой! — Ага, — кивнул Рафаэль. — Это мой папа. А это Паула, ты же её помнишь? Андрес присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с девочкой. Сердце сжималось — она была так похожа на Ракель. И где-то глубоко, в чертах лица, угадывалось что-то от Серхио. Или ему казалось? — Привет, Паула, — сказал он мягко. — Рафа о тебе много рассказывает. Говорит, ты лучший нападающий в младшей группе. Девочка засмущалась, но довольно улыбнулась. — Я стараюсь. А вы придёте на наши соревнования в субботу? — Обязательно, — пообещал он. Сзади послышались шаги. Твёрдые, неторопливые. — Паулита, ты чего убежала? Я еле нашёл тебя. Андрес выпрямился и обернулся. Альберто стоял в двух метрах. Обычный мужчина, чуть выше среднего роста, с усталым, но добрым лицом. Взгляд скользнул по нему, задержался на секунду — и ничего. Ни узнавания, ни подозрения. Просто ещё один родитель. — Прости, — улыбнулся Викунья, подходя ближе. — Она у меня непоседа. Вечно носится быстрее, чем я успеваю реагировать. — Он протянул руку. — Альберто. Отец Паулы. Де Фонойоса смотрел на эту руку. Миллисекунда, вечность, вся жизнь Серхио, все годы боли, все тайны, все невысказанные слова — всё сжалось в этот момент. Он протянул руку в ответ. — Андрес. Отец Рафаэля. Рукопожатие было крепким, но обычным. Альберто даже не взглянул на него с особым вниманием. — Рад познакомиться, — кивнул он. — Паула только о вашем сыне и говорит. Они не разлей вода стали. — Да, Рафа тоже… — Он запнулся, подбирая слова. — Тоже много о ней рассказывает. Паула дёрнула отца за руку. — Пап, а можно мы с Рафой ещё немного поболтаем? Пока вы тут стоите? Ну пожалуйста! — Викунья посмотрел на Андреса с лёгкой улыбкой. — Я не против, если ты не против. — Пусть, — кивнул Андрес. — Успеем. Дети отбежали к скамейке, увлечённо обсуждая что-то своё. А двое мужчин остались стоять в неловкой тишине. — Давно твой сын занимается? — спросил Альберто, чтобы заполнить паузу. — Несколько месяцев. Переехали сюда недавно, он здесь быстро освоился. — А, ты не местный? — Альберто приподнял бровь. — Откуда? — Он внутренне напрягся. — Из Аргентины. Работа. Вернулся в Испанию недавно. — Аргентина, — задумчиво повторил криминалист. — Красивая страна. Не был, но наслышан. Повисла пауза. Де Фонойоса чувствовал, как внутри всё кипит. Этот человек понятия не имел, кто стоит перед ним. Для него это был просто случайный разговор с отцом друга дочери. — А ты… давно в Мадриде? — спросил Андрес, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всю жизнь почти. Родился тут недалеко, в Хетафе, вырос, потом вот женился, — он улыбнулся, кивнув в сторону Паулы. — Дочь растим. Работа в полиции, знаешь, не даёт скучать. Полиция. Де Фонойоса знал. Знал, что Альберто работает там же, где и Ракель. Знал, что они коллеги. Что познакомились на работе. — Наверное, непросто, — сказал он просто, чтобы что-то сказать. — Бывает, — согласился тот. Издалека донёсся голос Паулы: — Пап, я пить хочу! — Сейчас, доченька, — откликнулся Викунья и повернулся к собеседнику. — Рад был познакомиться. Увидимся на тренировках. — Да, — кивнул Андрес. — Увидимся. Альберто подошёл к дочери, помог ей надеть рюкзак, взял за руку. Девочка помахала Рафаэлю: — Пока, Рафа! До субботы! — Пока! — отозвался тот. Андрес смотрел, как они уходят. Альберто, такой обычный, такой спокойный, такой… не знающий. Идущий по жизни с женщиной, которую любил его брат. — Пап, — Рафаэль дёрнул его за руку. — Ты чего застыл? Пойдём, я есть хочу. Он моргнул, возвращаясь в реальность. — Да, сынок. Пойдём. Они пошли к машине, но мужчина всё оглядывался. Туда, где в вечерних сумерках исчезали две фигуры — мужчина и девочка с косичками. «Если бы ты знал, кто я, Альберто. Если бы ты знал». В машине Рафаэль болтал без умолку про тренировку, про голы, про то, как Паула учит его новым финтам. Андрес слушал вполуха, ведя машину по вечернему Мадриду. В голове крутилось одно: встреча состоялась. --- Вечером, когда дочь уже спала, а они с Ракель пили чай на кухне, Альберто вдруг вспомнил: — Кстати, сегодня на футболе познакомился с отцом Рафаэля. Ну, того мальчика, с которым Паула дружит. Ракель замерла. Кружка застыла на полпути к губам. — Правда? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И как он? — Нормально. Андрес его зовут. Из Аргентины недавно вернулся, — он пожал плечами, размешивая сахар в чае. — Спокойный такой мужик. Парой слов перекинулись, пока дети болтали. Приятный в общении. Ракель смотрела на мужа и не верила своим ушам. Андрес. Брат Серхио. Стоял рядом с Альберто. Разговаривал с ним. А он даже не понял, кто это. — Ты… ты его раньше не видел? — осторожно спросила она. — Нет, конечно. Откуда? — Викунья усмехнулся. — Мы ж не пересекались нигде. Да и зачем мне его видеть? Женщина медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. — Просто… ну, мало ли. Мадрид маленький город. — Не настолько, — Альберто отпил чай и потянулся. — Так что, нормальный мужик. Рад, что Паула с его сыном дружит. Рафа, говорят, мальчик хороший. — Хороший, — эхом отозвалась Ракель. Она смотрела на мужа и думала о том, что он даже не представляет, кто стоял перед ним сегодня вечером. Кто смотрел на него и видел не просто отца друга дочери, а человека, занявшего место его брата. Мужчина зевнул, допил чай и поднялся. — Пойду в душ. Устал сегодня. — Иди, — кивнула Мурильо. Она осталась одна на кухне. Смотрела в окно на ночной город и чувствовала, как внутри всё дрожит. «Пронесло. В этот раз пронесло.» Но надолго ли? --- Конец декабря. Берлин. Реабилитационный центр. За окнами клиники кружился снег — крупные, ленивые хлопья, которые в Берлине всегда кажутся какими-то особенно правильными, открыточными. Рождественские огни мерцали где-то вдалеке, за заснеженными крышами, но здесь, в реабилитационном зале, было светло, стерильно и пахло потом, резиной и надеждой. Андрес вошёл тихо, стараясь не привлекать внимания. Остановился у двери, прислонился плечом к косяку. В центре зала, в специальном аппарате, напоминающем сложную конструкцию из поручней, ремней и металлических дуг, стоял его брат. Серхио. Он стоял. Сам. Ну, почти сам — аппарат поддерживал, страховал, но ноги держали вес. И он делал шаги. Медленные, неуклюжие, похожие на движения робота из старых фильмов, но — шаги. Рядом, чуть поодаль, стоял высокий светловолосый мужчина в белом халате — Карл, физиотерапевт, которого Андрес нашёл через знакомых и нанял за сумму, о которой даже думать не хотелось. Но оно того стоило. Карл был терпелив, профессионален и, кажется, искренне верил в то, что Серхио сможет ходить. — Sieben, acht, neun… — считал мужчина по-немецки, следя за движением. — Noch zwei, Серхио. Ещё два. Ты сможешь. Маркина стиснул зубы, сосредоточился и сделал ещё шаг. Десятый. Одиннадцатый. На двенадцатом его качнуло, но Карл мгновенно подхватил, удержал. — Genug, — сказал он мягко. — Достаточно на сегодня. Ты молодец. Аппарат мягко зашипел, опуская Серхио в сидячее положение. Врач помог ему выбраться из конструкции, усадил в инвалидное кресло, стоящее рядом. — Выпей, — он протянул бутылку с водой. — Я сейчас вернусь, надо заполнить журнал. Карл вышел, кивнув Андресу на ходу — они уже были знакомы, виделись в прошлый приезд. Серхио поднял голову и только тогда заметил брата. — Брат? — глаза его расширились. — Ты… ты когда прилетел? — Только что, — он отлепился от косяка, подошёл ближе. Присел на корточки рядом с креслом, чтобы быть на одном уровне. — Хотел сделать сюрприз. Ну как ты? — Ты видел? — Серхио всё ещё тяжело дышал, но в глазах горел тот огонь, которого Андрес не видел годами. — Видел, сколько я прошёл? — Двенадцать шагов, — кивнул брюнет. — Я считал. — Десять, — поправил Серхио. — Карл сказал, десять достаточно. Одиннадцатый и двенадцатый — это уже лишние, но я не мог остановиться. Понимаешь? Не мог. Потому что я иду. Я, блин, иду! Он рассмеялся — звонко, по-настоящему, как смеялся когда-то, до аварии. Андрес смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается тепло. — Я знал, что ты сможешь, — ответил он просто. — Знал. — Силена улетела, — Серхио махнул рукой в сторону окна. — В Испанию. К своему программисту. Вернётся после Рождества. Скучаю по ней, если честно. Привык уже, что она всегда рядом. — Карл её заменяет? — Карл — профессионал, — младший кивнул в сторону двери, куда вышел физиотерапевт. — Он жёсткий, но справедливый. Гоняет так, что к вечеру язык на плече. Но результат есть. Ты же видел. — Видел. Повисла пауза. За окном всё так же кружился снег, где-то вдалеке заиграла рождественская мелодия — приглушённая, почти нереальная. — А дома как? — спросил Серхио, глядя в окно. — Рафа? — Рафа отлично, — Андрес улыбнулся. — Футбол, школа, самолёты. Всё как обычно. Тренер говорит, у него талант. — Это не от тебя, — усмехнулся Серхио. — Передавай ему привет. Скажи, что дядя Серхио за ним следит и ждёт не дождётся, когда сможет прийти на его матч. — Передам. Он обрадуется. — Алисия как? — В ресторане своём освоилась. Говорит, нравится. Работы много, но она справляется. — Хорошо, — Серхио кивнул. — Она хорошая. Ты, главное, не упусти её. - Андрес дёрнул плечом. — Она сама решит, что ей нужно. Я не лезу. Маркина хмыкнул, но ничего не сказал. Он знал брата слишком хорошо, чтобы не понимать — тот говорит не всё. В зал вернулся Карл с планшетом в руках. — Герр Андрес, — кивнул он. — Рад тебя видеть. Твой брат сегодня превзошёл сам себя. Я записал всё в отчёт. Завтра будет ещё один подход, потом два дня отдыха — Рождество всё-таки. — Спасибо, Карл, — де Фонойоса поднялся. — Я тебе очень благодарен. — Это моя работа, — врач улыбнулся одними уголками губ. — И я её люблю. Особенно когда вижу прогресс. Он вышел, оставив братьев наедине. — Пойдём в палату? — предложил Серхио. — Там хоть по-человечески поговорим. А то здесь холодно. — Пойдём. - Старший взялся за ручки кресла и покатил брата к выходу. — Слушай, — вдруг сказал он, когда они уже были в коридоре. — Спасибо, что прилетел. Правда. Здесь, конечно, хорошо, но… одиноко. Особенно без Силены. — Я теперь буду чаще прилетать, — пообещал Андрес. — Прогресс есть — значит, надо поддерживать. — Поддерживать, — эхом отозвался Серхио. — Это я могу. Они двинулись дальше по светлому больничному коридору, мимо рождественских украшений, которые персонал развесил на стенах, мимо медсестёр, улыбающихся пациентам, мимо ёлки в холле, увешанной игрушками. Серхио молчал, глядя на огоньки. Андрес шёл сзади и думал о том, что брат даже не знает, что его племянник теперь гоняет мяч с дочерью Ракель. Что они подружились. Что судьба снова свела их семьи, даже не спрашивая разрешения. «Пока не знает, — подумал он. — И хорошо. Пусть сначала встанет на ноги. А там видно будет». --- Конец декабря. Спортивный зал. Последняя тренировка перед Рождеством На улице моросил холодный дождь, но в зале было тепло, шумно и по-праздничному суетливо. Тренеры сдвинули скамейки к стенам, в углу поставили небольшую ёлку, украшенную синими и белыми шарами, а на отдельном столе разложили угощение — коробки с соком, тарелки с печеньем и мандаринами, пакеты с маленькими подарками для каждого ребёнка. Дети носились по залу, доигрывая последние минуты тренировки. Крики, смех, удары мяча о стену — всё смешалось в один весёлый гул. Ракель вошла в зал, стряхивая капли дождя с куртки. Огляделась в поисках Паулы и сразу увидела её — дочь носилась за мячом быстрее всех, с растрёпанными косичками и счастливым лицом. Рядом мелькнула рыжая макушка Рафаэля. — Мама! — Девочка заметила мать и на секунду отвлеклась, помахав рукой. — Смотри, как я могу! Она подхватила мяч и ловко обвела двух мальчишек, прежде чем пробить по воротам. Гол. Ракель улыбнулась и помахала в ответ. — Молодец, доченька! Рядом раздался знакомый голос: — Ну, наши сегодня в ударе. Мурильо обернулась. Рядом стояла Алисия, тоже в мокрой куртке, с пакетом в руках. Её рыжие волосы её чуть промокли от дождя, но глаза улыбались. — Привет, — Ракель обрадовалась. — Ты тоже под дождь попала? — И не говори, — Сьерра закатила глаза. — Всю дорогу бежала от машины, но безнадёжно. — Она кивнула в сторону детей. — Смотри, как носятся. Устанут — спать будут без задних ног. — Это точно. Они отошли к стене, где было чуть тише, и наблюдали за игрой. Тренер дал свисток, объявив конец тренировки, и дети с восторженными воплями рванули к столу с угощениями, который подготовили в честь предстоящего Рождества. — Медленнее! — крикнул тренер им вслед, но куда там. Ракель и Алисия подошли ближе, помогая детям разобрать подарки — каждому достался небольшой свёрток с шоколадкой и значком футбольного клуба. Паула тут же нацепила значок на куртку, Рафаэль начал разворачивать шоколадку, не дожидаясь разрешения. — Рафа, — строго сказала ему мать, — сначала спроси. — Можно? — он посмотрел на неё щенячьими глазами. — Можно, — вздохнула она. Ракель рассмеялась. — У Паулы та же тактика. Сначала делаю, потом спрашиваю. Женщины отошли чуть в сторону, пока дети с упоением уничтожали печенье и запивали его соком. — Слушай, — начала Мурильо, — я как раз хотела тебя пригласить. У Паулы день рождения четвёртого января. Будет шесть лет. Мы снимем тот же детский центр, где был осенний праздник, но там есть зал с батутами. Дети будут в восторге. Приходите с Рафой, конечно. Посидим, поболтаем, пока дети прыгают. — Четвёртого января, — повторила рыжая, и что-то в её голосе заставило Ракель насторожиться. — Шесть лет. Пауза затянулась. Алисия смотрела на детей, но взгляд её был странным — задумчивым, изучающим. — А что? — осторожно спросила девушка. — Не получится? — Нет, получится, — Сьерра мотнула головой, будто отгоняя мысли. — Просто… задумалась. Она перевела взгляд на Ракель. В глазах её было что-то, от чего та внутренне напряглась. — Можно тебя спросить? — тихо произнесла она. — Конечно. Алисия помедлила, будто решаясь. Потом сказала: — Рафа недавно рассказал мне, что у них с Паулой одинаковые родимые пятна. На плече. - Мурильо замерла. Сердце пропустило удар. — Он так удивился, — продолжила она, не сводя с неё глаз. — Говорит, такое совпадение. А я знаю, что у Андреса такое же пятно. И у его брата Серхио. Тишина повисла между ними тяжёлая, почти осязаемая. Где-то рядом смеялись дети, но для Ракель этот звук ушёл на задний план. — Али… — начала она, но голос сорвался. — Я не хочу лезть не в своё дело, — быстро сказала рыжая. — Правда. Но Рафа так рад этой дружбе, а я… я просто хочу понять. Это ничего не изменит, клянусь. Я никому не скажу. Ракель смотрела на неё долго, очень долго. Потом медленно кивнула. — Серхио — отец Паулы, — произнесла она тихо, едва слышно. — Альберто знал это ещё до её рождения. Мы… у нас не было близости первые годы брака. Он знал, что я ношу ребёнка от Серхио, и всё равно женился на мне. Сказал, что будет любить этого ребёнка как своего. И он сдержал слово. Алисия слушала, затаив дыхание. — Альберто — святой, — выдохнула она. — Нет, — женщина покачала головой. — Он просто человек с огромным сердцем. Который взял на себя чужую боль и сделал её своей. Она замолчала, глядя на дочь, которая как раз показывала Рафаэлю свой значок. — И Серхио не знает? — Конечно не знает. Я не сказала ему. И не скажу. Он вообще скрывал от меня, что жив. — Почему не скажешь? — Потому что он оттолкнул меня, — в голосе Ракель дрогнула горечь. — Сказал, чтобы я жила дальше. С Альберто. С нашей семьёй. Он не хочет, чтобы я была рядом с ним — с инвалидом в кресле. А если узнает про Паулу… это всё только усложнит. Он будет чувствовать себя обязанным. Или виноватым. Я не хочу, чтобы он жил с этим грузом. Алисия молчала, переваривая услышанное. — Тяжело тебе, — наконец сказала она. — Привыкла, — она усмехнулась, но в глазах стояли слёзы. Из-за спины раздался голос Паулы: — Мама! Смотри, какой значок! У Рафы такой же! Она подбежала, сияя, показывая подарок. Рядом топал пацан, сжимая в руке точно такой же значок. Ракель наклонилась, обняла дочь, пряча лицо в её волосах, чтобы никто не видел слёз. — Красивый, солнышко. Очень красивый. Алисия смотрела на них и думала о том, что теперь она хранит ещё одну тайну. И что Рождество в этом году будет очень непростым. --- Сочельник. Квартира Алисии В квартире пахло корицей, апельсинами и хвоей — маленькая ёлка, которую они с сыном нарядили вчера, стояла в углу гостиной, увешанная самодельными игрушками и гирляндой, мигающей тёплым жёлтым светом. За окном кружился снег — редкое для Мадрида рождественское чудо, и Рафаэль то и дело подбегал к окну, прижимаясь носом к стеклу. — Мам, смотри, как много! Можно завтра пойти лепить снеговика? — Посмотрим, — Алисия улыбнулась, помешивая какао на плите. — Если не растает. В дверь позвонили ровно в семь. Рыжая вытерла руки о полотенце и пошла открывать. На пороге стоял Андрес. В руках — огромный пакет с подарками, на плечах — снег, на лице — улыбка, которая становилась шире каждый раз, когда он видел её. — С Рождеством, — сказал он, протягивая пакет. — Ты чего так много? — ахнула Алисия, принимая ношу. — Мы же договаривались по одному подарку. — Это Рафе, — он кивнул на пакет. — А это тебе, — он достал из кармана маленькую коробочку, перевязанную серебряной лентой. - Девушка замерла. — Андрес… — Открой потом, — быстро сказал он. — Не при Рафе. - Она взяла коробочку, чувствуя, как сердце пропустило удар. — Спасибо. Из комнаты вылетел Рафаэль, увидел отца и с разбегу повис у него на шее. — Папа! Ты приехал! А дядя Серхио? Он тоже приехал? — Нет, сынок, — он подхватил мальчика на руки, чмокнул в макушку. — Дядя Серхио ещё в Германии, но он просил передать тебе привет и сказать, что скоро обязательно приедет на твой футбол. — Ура! — Рафаэль спрыгнул на пол и потащил отца к ёлке. — Смотри, что мы с мамой сделали! Это я сам наряжал! Вечер прошёл в тепле и суете. Алисия накрыла на стол — запечённая индейка, картошка с розмарином, салат, домашний шоколадный торт, который Рафаэль помогал украшать. Андрес рассказывал про Берлин, про то, как Серхио делает первые шаги, про физиотерапевта, который гоняет брата так, что тот к вечеру падает без сил. — Десять шагов, —рассказывал он, и в голосе его звучала гордость. — Сам. Почти без поддержки. Карл говорит, к весне сможет ходить с тростью. — Это же замечательно, — рыжая улыбнулась, но в глазах мелькнула тень. Она думала о Ракель. О том, что Серхио даже не знает о существовании дочери. О том, что Паула растёт, не зная родного отца. Но сейчас, за этим столом, с этими двумя, она запретила себе думать о плохом. Рафаэль съел три куска торта, выпил два стакана какао и к десяти вечера начал клевать носом. — Пора спать, — сказала Сьерра, но сын замотал головой. — Не хочу! Я хочу с папой! — Я посижу с тобой, пока ты не уснёшь, — пообещал Андрес. — Идём, расскажешь мне про свой новый самолёт. - Рафаэль согласно закивал и потащил отца в комнату. Алисия осталась одна в гостиной. Убрала со стола, вымыла посуду, зажгла ещё несколько свечей. Подошла к окну, глядя на снег, который всё падал и падал, укрывая город белой тишиной. В руке она всё ещё сжимала маленькую коробочку. Открыть сейчас? Или подождать? Она открыла. Внутри, на бархатной подушечке, лежал тонкий серебряный браслет с крошечной подвеской — рыжей лисичкой, свернувшейся клубочком. Она выдохнула. Лисичка. Её волосы. Как мило. Из комнаты донёсся тихий голос Андреса — он читал сыну сказку. Потом стало тихо. Через несколько минут он вышел, прикрыв дверь. — Уснул, — сказал он тихо. — Прямо на середине истории про драконов. Алисия улыбнулась, пряча браслет в карман. — Он так ждал тебя. Всю неделю отсчитывал дни. — Я тоже ждал, — де Фонойоса подошёл ближе. Остановился в шаге. — Серхио меня выгнал, между прочим. Сказал, чтобы я ехал к вам. Что Рождество нужно проводить с семьёй. — Он прав, — тихо согласилась девушка. — Знаю. Повисла пауза. В комнате горели только свечи и гирлянда на ёлке, создавая мягкий, интимный полумрак. Снег за окном кружился в свете уличных фонарей, и казалось, что весь мир замер в ожидании. Андрес смотрел на неё. На её рыжие волосы, в которых плясали отблески свечей. На её губы, чуть приоткрытые. На глаза, в которых читалось что-то, чему он боялся дать название. — Али… — выдохнул он. И шагнул вперёд. Она не отступила. Он взял её лицо в ладони — осторожно, будто она была сделана из хрупкого стекла. Большими пальцами погладил скулы. Заглянул в глаза, ища разрешение. Она не сказала «нет». Мужчина наклонился и поцеловал её. Мягко сначала, почти невесомо, будто пробуя на вкус. Потом глубже, настойчивее, когда понял, что она отвечает. Её руки легли ему на грудь, пальцы сжали ткань рубашки. На секунду ему показалось, что сейчас всё изменится, что эта стена, которую она возводила месяцами, наконец рухнет. Но Алисия отстранилась. Медленно, с усилием, будто это причиняло ей боль. — Андрес, — выдохнула она, глядя куда-то в сторону. — Не надо. — Почему? — голос его дрогнул. — Я знаю, ты чувствуешь то же самое. Я вижу. Ты не отстранилась сразу. Ты… — Потому что это ничего не изменит, — перебила она. — Ты знаешь, кто я. Я мать твоего сына. Мы строим семью — для него. Если мы переспим, если начнём эти отношения… а потом ты наиграешься и уйдёшь, как уходил от всех… что останется Рафе? — Я не уйду, — твёрдо сказал брюнет. — Ты же знаешь, я не… — Я знаю только то, что видела, — Алисия наконец подняла на него глаза. В них блестели слёзы, но голос был твёрдым. — Ты меняешь женщин как перчатки. Я не хочу стать очередной. И я не хочу, чтобы Рафа пострадал, если у нас не получится. Андрес молчал. Возразить было нечего. Она была права. Во всём права. — Я прошу тебя, — тихо сказала она. — Больше так не делай. Не целуй меня. Не давай надежду, которой не можешь оправдать. Мы — родители. И всё. Пока ты не докажешь, что способен на что-то большее, чем интрижки, — ничего не будет. - Она отвернулась к окну, пряча лицо. — Прости, — выдохнул он. — Я не хотел… не хотел тебя расстраивать. — Я знаю, — ответила она, не оборачиваясь. — Спокойной ночи, Андрес. Он постоял ещё минуту, глядя на её силуэт на фоне заснеженного окна. Хотел подойти, обнять, сказать что-то важное. Но не стал. Развернулся и тихо вышел в прихожую. Куртка. Ключи. Дверь. Снег падал на лицо, таял на губах, которые всё ещё хранили вкус её поцелуя. Мужчина стоял у подъезда, глядя в ночное небо, и думал о том, что впервые в жизни хочет не просто переспать с женщиной. Впервые он хочет быть достойным. И это чувство было самым страшным из всех, что он испытывал. --- Рождественская ночь опустилась на Мадрид тихо, как снег за окном — редкий, почти сказочный. В гостиной горели огоньки на ёлке, Паула давно спала в своей комнате, утомлённая праздничным ужином и подарками. Альберто задремал на диване перед телевизором, где шла какая-то старая рождественская комедия. Ракель сидела в ванной. Она включила воду, чтобы заглушить тишину, и смотрела на маленькую пластиковую палочку в своих руках. Одна полоска. Второй не было. Несколько месяцев попыток. Несколько месяцев надежд, календариков, расчётов овуляции, тихих шёпотов в темноте: «Давай попробуем ещё». Несколько месяцев, как они с Альберто снова стали пытаться — осознанно, вместе, с верой, что у них получится. И снова — ничего. Женщина закрыла глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком. В прошлый раз, когда тест оказался ложноположительным, она испугалась. Тогда всё было слишком сложно — только что узнанная правда о Серхио, встреча с ним, его слова «живи дальше», смятение, боль, вина перед Альберто. Ребёнок казался катастрофой, ошибкой, грузом, который она не вынесет. Но сейчас всё иначе. Они с мужем снова стали близки. Не просто физически — по-настоящему. После того разговора, после её признания, после его слов «я люблю тебя и буду любить, что бы ни случилось» — между ними словно выросло что-то новое. Хрупкое, но настоящее. Жаль, Ракель не знала всей правды. Она хотела этого ребёнка. Хотела подарить Альберто то, что он заслуживал — общего ребёнка, не связанного с прошлым, с тенью Серхио. Хотела, чтобы Паула наконец получила брата или сестру, о которых так мечтала. Хотела, чтобы их семья стала полной. И снова — одна полоска. Мурильо провела пальцем по животу, гладкому, плоскому, пустому. В голове крутились мысли: «Что со мной не так? Почему не получается? Мы же здоровы, мы стараемся, мы любим друг друга… Почему?» Она сжала тест в руке, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Не отчаяния — просто усталости. От бесконечных надежд, от ежемесячных разочарований, от тишины там, где должна была зародиться жизнь. Вода в ванной всё лилась, пар заволакивал зеркало. Ракель сидела, обхватив колени руками, и позволяла себе эту слабость — несколько минут, когда можно не быть сильной. Не быть матерью, женой, опорой. Просто быть женщиной, у которой сегодня не получилось. Она вспомнила, как муж сегодня вечером смотрел на неё, когда они обменивались подарками. Он подарил ей тоненькую цепочку с крошечным кулоном — две переплетённые буквы, А и Р. «Чтобы ты помнила, — сказал он тихо, — что мы — одно целое. Что бы ни случилось». Она тогда улыбнулась, поцеловала его, и впервые за долгое время почувствовала, что всё действительно налаживается. А теперь этот тест. — С Рождеством, — прошептала она пустоте. Тест в руке казался ледяным. Она завернула его в туалетную бумагу и выбросила в мусорное ведро — в очередной раз. Потом выключила воду, вытерлась, надела халат. Перед зеркалом остановилась. Из запотевшей глубины на неё смотрела женщина с уставшими глазами и мокрыми волосами. Ракель провела рукой по стеклу, стирая пар, и увидела своё отражение чётче. — Не беременна, — сказала она вслух. Голос дрогнул. — Но мы не сдадимся. Она вышла из ванной, тихо прикрыв дверь. Альберто всё ещё спал на диване, подложив руку под голову. Она подошла, накрыла его пледом, поцеловала в висок. Он что-то пробормотал во сне, улыбнулся и перевернулся на другой бок. — С Рождеством, любовь моя, — прошептала она. — В следующем году у нас всё получится. Ракель прошла в спальню, легла на кровать, уставилась в потолок. За окном всё ещё кружился снег, редкий и прекрасный, как рождественское чудо, которого она так ждала. Чуда не случилось сегодня. Но впереди был новый год. Новые надежды. Новые попытки. Она закрыла глаза и позволила себе уснуть. --- Берлин. Клиника За окном падал снег — крупными, ленивыми хлопьями, которые тут же таяли, касаясь тёплого стекла. Где-то вдалеке слышалась приглушённая рождественская музыка, доносившаяся из холла, где персонал устроил небольшой праздник для пациентов, кто мог и хотел участвовать. Серхио лежал в кровати, глядя в потолок. Карл ушёл ещё днём, пожелав счастливого Рождества и пообещав вернуться послезавтра. Силена была в Испании, со своим программистом. Андрес улетел утром, хоть и упирался — младший настоял. «У тебя семья, — сказал он тогда. — Рафаэль ждёт отца на Рождество. А я тут не один, у меня Карл и медсёстры». Он соврал. Он был один. Совершенно один в этой стерильной палате, с видом на заснеженный Берлин и с воспоминаниями, которые не давали покоя. Мужчина закрыл глаза — и провалился в прошлое. Девять лет назад. Загородный отель в горах. Их первое совместное Рождество Они сбежали от всех — от семей, от друзей, от предпраздничной суеты. Сняли маленький домик на территории отеля, с камином и огромным окном в полстены, из которого открывался вид на заснеженные вершины. Ракель была счастлива. Она носилась по дому в его свитере, который был ей велик размера на три, варила глинтвейн на плите и то и дело подбегала к нему, чтобы чмокнуть в щёку или просто прижаться. — Серхио, смотри! — крикнула она, показывая в окно. — Снег пошёл! Настоящий! Он подошёл сзади, обнял, уткнулся носом в её макушку, пахнущую корицей и ёлкой. — Ты замерзнешь, — сказал он, целуя её в висок. — С тобой — нет. Вечером они сидели у камина, укутавшись в один плед на двоих. Ракель читала вслух какую-то старую рождественскую историю из найденной в отеле книги, а он смотрел на неё и думал, что счастливее него нет человека на земле. — Ты слушаешь? — спросила она, заметив его взгляд. — Нет, — честно признался он. — Я смотрю на тебя. Она засмеялась, отложила книгу и забралась к нему на колени, обвив руками шею. — И что ты видишь? — Всё, — ответил он. — Всю свою жизнь. Она поцеловала его тогда — долго, нежно, так, что у него внутри всё переворачивалось. А потом они занимались любовью у камина, под треск дров и тихую музыку, льющуюся из старого радио. После, когда они лежали, переплетённые, на мягком ковре, Ракель вдруг сказала: — Знаешь, о чём я мечтаю? — О чём? — Чтобы через много лет мы сидели вот так же у камина. Ты, я, наши дети. И чтобы мы всё так же любили друг друга. Он поцеловал её в макушку. — Обязательно. Только детей будет не меньше трёх. — Трёх? — она притворно ахнула. — Ты с ума сошёл! — Ладно, двух, — улыбнулся он. — Но хотя бы двух. Она засмеялась и прижалась к нему крепче. Серхио открыл глаза. В палате было темно, только тусклый свет от уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи, рисуя на стене полосатые тени. Снег всё падал за окном, такой же, как тогда, девять лет назад. Он закрыл лицо ладонями и заплакал. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Слёзы текли сквозь пальцы, капали на подушку, смешивались с тишиной рождественской ночи. У неё теперь есть муж. Есть дочь. Есть жизнь, в которой нет места для него. А у него — только воспоминания. И этот снег за окном. — Счастливого Рождества, Ракель, — прошептал он в пустоту. — Где бы ты ни была.