Todavía amo / Все еще люблю

Дом Мариви был залит тёплым светом и пах так, как пахнет только в доме, где умеют встречать праздники — жареным мясом, корицей, мандаринами и хвоей. В углу гостиной стояла пушистая ель, увешанная старыми игрушками, которые помнили ещё детство Ракель и Лауры. Гирлянды мерцали разноцветными огоньками, отражаясь в полировке старинного буфета. Стол ломился. Сеньора Фуэнтес постаралась на славу: запечённая индейка, картошка по-домашнему, несколько видов салатов, тарелки с тонко нарезанным хамоном, сыры, оливки, графин с домашним ликёром и, конечно, шампанское в ведёрке со льдом. А перед каждым прибором стояли маленькие мисочки с двенадцатью виноградинами — испанская традиция, которая свято соблюдалась в этом доме сколько Мариви себя помнила. Каждый удар курантов — одна виноградинка, загаданное желание, и так двенадцать раз, чтобы новый год принёс удачу. Паула носилась вокруг ёлки, наряженная в новогоднее платье с блёстками, то и дело подбегая к окну — выглядывала, не идёт ли снег. Ракель помогала матери на кухне, Альберто сидел в кресле с бокалом вина, делая вид, что расслаблен. Он не был расслаблен. Лаура должна была прийти с минуты на минуту. Со своим «парнем». С Марио. Альберто уже видел этого типа пару раз мельком — сосед, крепкий блондин, с которым Лаура иногда… Нет, он не имел права ревновать. У него нет никаких прав на неё. Никаких. Но внутри всё равно свербело. Входная дверь открылась, впуская клуб холодного воздуха и звонкий голос Лауры: — С Новым годом, мои любимые! Я пришла! И не одна! Она впорхнула в прихожую — и у Викунья перехватило дыхание. На Лауре было тёмно-зелёное платье, облегающее каждую линию её тела как вторая кожа. Глубокое декольте, разрез до середины бедра, тонкие бретельки, которые, казалось, держались на честном слове. Высокие каблуки делали её ноги бесконечными, а волосы, рассыпавшиеся по плечам, переливались в свете гирлянд. Рядом с ней стоял Марио — высокий, светловолосый, с открытой добродушной улыбкой. Он держал в руках бутылку хорошего вина и огромную коробку конфет. — Марио, дорогой! — Мариви вышла из кухни, вытирая руки о фартук, и расцвела в улыбке. — Сколько лет, сколько зим! Твоя мама всегда говорила, что ты вырастешь красавцем. Она бы гордилась. — Донья Мариви, — парень шагнул к ней, обнял с искренней теплотой. — Вы всё так же прекрасны. И пахнет у вас так, что я уже забыл, зачем пришёл. — Есть, конечно! — засмеялась она. — Проходи, проходи, сейчас будем садиться. Ракель вышла из кухни следом за матерью, увидела сестру и радостно ахнула: — Лаура! Ах ты… — она обняла сестру, потом повернулась к Марио. — А это, значит, тот самый Марио? Наконец-то! Лаура столько о тебе рассказывала. Марио слегка смутился, но улыбнулся ещё шире: — Надеюсь, только хорошее. — Конечно хорошее, — Ракель чмокнула его в щёку. — Рада познакомиться. Мама, ну чего мы стоим? Давайте за стол! Все начали рассаживаться. И тут Лаура, как бы случайно, скользнула взглядом по Альберто, который всё это время стоял в тени, у ёлки, сжимая до боли бокал. — О, Альберто, — пропела она, — а ты чего там прячешься? Иди к нам. — Она обернулась к Марио. — Милый, это Альберто, муж моей сестры. Мы с ним… хорошие друзья. Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. — Очень близкие друзья, — добавила она с намёком, понятным только им двоим. Блондинчик протянул руку, Викунья пожал её, стараясь, чтобы ладонь не дрожала. — Рад познакомиться, — сказал Марио просто. — Лаура о тебе хорошо отзывается. — Взаимно, — выдавил он. Они сели за стол. Мариви во главе, по правую руку от неё Паула, которая тут же принялась клянчить виноградинки раньше времени. Рядом с Паулой — Ракель, дальше Альберто. Напротив Альберто, как назло, села Лаура. Рядом с ней — Марио, а между Марио и Мариви оставалось свободное место для салатов и закусок. Лаура посмотрела на мужа сестры через стол, и в её глазах заплясали чертики. — Ну что, — сказала она, поднимая бокал, — за старых и новых друзей! Она сделала глоток, а её нога под столом медленно скользнула вперёд, сбрасывая туфлю. Мариви тем временем разливала суп, Ракель рассказывала Марио про успехи дочери в футболе, Паула показывала Марио свои новогодние игрушки, а Марио слушал и кивал с искренним интересом хорошего человека, который просто рад не быть один в новогоднюю ночь и вкусно поесть. И никто не замечал, что под длинной скатертью, скрывающей всё до самого пола, обнажённая ступня Лауры уже нашла свою цель. Альберто дёрнулся, едва не расплескав вино. Её пальцы коснулись его ноги, скользнули выше по внутренней стороне бедра и замерли там, где ткань брюк натянулась особенно сильно. — Всё хорошо, любовь моя? — ласково спросила Ракель, заметив его напряжение. — Да, — выдохнул он, стараясь смотреть только на жену. — Просто… вино, наверное, не в то горло пошло. Она улыбнулась и повернулась к Марио, продолжая разговор. А Лаура смотрела на свою жертву через стол и улыбалась — той самой улыбкой, которая обещала, что эта ночь будет долгой. Её нога медленно двигалась, дразня, надавливая, сводя с ума и делая его член твёрже. Она положила локти на стол, скрестила руки под подбородком и с невинным видом спросила: — Альберто, — она подняла бокал, глядя на него поверх стола с самой невинной улыбкой, — хочу выпить за тебя. Спасибо, что помог мне на днях… в гараже. Ты был просто незаменим. Она сделала ударение на последних словах, и её нога под столом снова надавила на член. Теперь он действительно поперхнулся вином. — Всегда пожалуйста, — выдавил он, чувствуя, как горит лицо. — Ой, а что случилось? — Старшая повернулась к ним с искренним любопытством. — Ты не говорил. — Да так, мелочь, — Лаура отмахнулась с небрежной грацией. — Машина барахлила, а Альберто как раз мимо проходил. Помог разобраться. Настоящий мужчина, — она подмигнула ему через стол. — На него всегда можно положиться. Во всём. Марио, сидящий рядом, довольно кивнул: — Молодец, Альберто. Я вот в машинах не очень, так что Лаурита знает, к кому обращаться. — Ещё как знаю, — промурлыкала младшая. Викунья смотрел в свою тарелку и молился, чтобы никто не заметил, как дрожит его рука с вилкой. А под столом её нога продолжала своё дело. --- Бой курантов отгремел, двенадцать виноградин были съедены под общий смех и визги Паулы («Мама, я третью съела, а ты ещё первую не прожевала!»). Шампанское выпито, желания загаданы. Девочка, счастливая и уставшая, уже клевала носом за столом, и Ракель, поймав взгляд матери, поднялась: — Всё, солнышко, пора спать. — Но я хочу ещё! — Паула попыталась протестовать, но зевок вышел громче слов. — Спать, — твёрдо сказала она и, подхватив дочь на руки, понесла на второй этаж, где была её старая комната, которую Мариви бережно сохраняла для внучки. На лестнице Ракель обернулась, бросила взгляд вниз, на мужа. Альберто сидел за столом, сжимая пустой бокал, и смотрел куда-то в одну точку. Она улыбнулась ему — он даже не заметил. — Спокойной ночи, — сказала она тихо и скрылась наверху. Мариви и Марио остались у стола, собирая тарелки. Старая женщина двигалась медленно, с достоинством, то и дело поглядывая на соседа с тёплой улыбкой. — Твоя мама всегда так же собирала праздничный стол, — сказала она, беря в руки стопку салатных мисок. — Помню, как мы с ней после Нового года сидели вот так же, пили чай и болтали до утра. Она говорила, что главное в празднике — не еда, а люди, которые за столом. Марио кивнул, принимая из её рук тяжёлую тарелку с остатками индейки. — Она часто вас вспоминала, донья Мариви. Говорила, вы — самая настоящая подруга. — Мы и были, — она вздохнула. — Да упокой Господь её душу. Хорошая была женщина. И сына вырастила хорошего. — Она окинула блондина одобрительным взглядом. — Лауре повезло с тобой. Марио слегка смутился, но улыбнулся: — Это мне повезло. Лаура… она яркая, как фейерверк. С ней не соскучишься. — Это точно, — усмехнулась женщина, не подозревая, насколько буквально это было. — Ладно, давай-ка я чайник поставлю. Ты мятный любишь, как мама? — Люблю, — кивнул он. — Давайте я помогу. Они ушли на кухню, оставив гостиную полупустой. Только гирлянды продолжали мерцать на ёлке, да свечи догорали на столе. Лаура не пошла на кухню. Она осталась сидеть на своём месте, потягивая шампанское и глядя на огоньки с довольной улыбкой кошки, которая только что съела канарейку. Альберто подошёл к ней. Быстро, почти неслышно, оказался рядом, навис над ней, загораживая свет гирлянд. — Лаура, — прошипел он сквозь зубы, стараясь, чтобы голос не долетел до кухни. — Прекрати этот цирк. Ты переходишь все границы. Она подняла на него глаза — невинные, огромные, с притворным удивлением. — Границы? — переспросила она тихо. — У нас с тобой есть границы, ковбой? А я думала, мы их все давно стёрли. Он сжал кулаки. — Я серьёзно. Ракель ничего не должна знать. Если она… — Если она узнает, — перебила Лаура, и голос её стал ниже, почти шёпотом, — то точно не от меня. Ты сам себя выдаёшь. По глазам, по дрожи, по тому, как смотришь на меня. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было всё: власть, знание, наслаждение его страхом. — Ты уже мой, Альберто. Весь. С головой. И ты это знаешь. И поэтому завтра я жду тебя в том же отеле, в 6 вечера. У меня для тебя сюрприз. Он хотел возразить, хотел сказать, что это не так, что он сможет остановиться, что она ошибается. Что он не придёт. Но её рука легла ему на ширинку. Мягко. Почти невесомо. И сжала. Мужчина замер. Воздух застрял в лёгких. В гостиной было полутемно, ёлка загораживала их от входа на кухню, а Лаура смотрела на него снизу вверх, не разжимая пальцев. — Скажи мне «нет», — прошептала она, глядя прямо в глаза. — Одно слово. И я уберу руку. Он молчал. Он не мог сказать «нет». Потому что это была ложь. Она усмехнулась, довольно, победно, и чуть усилила нажим. — Вот так, — выдохнула она. — А теперь иди помогай маме на кухне. И улыбайся. Ты же любимый зять, примерный муж, отец семейства. А завтра ты будешь снова трахать меня раком. Она отпустила. Викунья стоял, тяжело дыша, чувствуя, как пульс стучит в висках и в паху. Член ныл, требуя продолжения, но продолжения не будет. Не сегодня. — Иди, — повторила Лаура, отворачиваясь к свечам. — И помни: я всегда рядом. Он развернулся и почти на негнущихся ногах пошёл на кухню, на ходу застёгивая пиджак, чтобы скрыть то, что нельзя было скрыть. Из кухни доносился голос Мариви: — Альберто, иди сюда, чай пить будем! Марио, передай сахар, пожалуйста… Он вошёл в кухню, заставленную кастрюлями и тарелками, и заставил себя улыбнуться. Тёща ничего не заметила. Блондинчик улыбнулся в ответ. — Садись, зятёк, — она подвинула ему чашку. — Сейчас мятного налью. Ты как, устал? — Немного, — выдохнул он. — Это хорошо, — кивнула она. — Значит, год будет удачным. Усталость в Новый год — к хорошей работе. Альберто взял чашку, обжёг пальцы, поставил обратно. Наверху, на втором этаже, Ракель укладывала Паулу, читала ей сказку и не знала, что всего в нескольких метрах от неё её муж только что снова перешагнул черту. Не телом — душой. Но для Лауры это было одно и то же. --- Бой курантов они встретили втроём — Алисия, Андрес и Рафаэль, который героически боролся со сном, но после двенадцатой виноградинки и бокала детского шампанского сдался и уснул прямо на диване, положив голову отцу на колени. Андрес смотрел на сына и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, почти забытое. Покой. Дом. Семья. Алисия сидела в кресле напротив, поджав под себя ноги, с бокалом почти пустого шампанского в руке. Гирлянды на ёлке мерцали, отражаясь в её рыжих волосах, и она казалась такой… своей. Такой нужной. — Надо его перенести, — тихо сказала она, кивая на спящего сына. — Давай я. Андрес осторожно подхватил сына на руки — мальчик даже не проснулся, только вздохнул во сне и прижался к отцу. Алисия пошла вперёд, открыла дверь в детскую, поправила одеяло на кровати. Мужчина уложил Рафаэля, укрыл, постоял секунду, глядя на его спокойное лицо. Потом вышел, тихо прикрыв дверь. В гостиной Сьерра уже собрала пустые бокалы, задула часть свечей, оставив только одну — на столе у дивана. За окном всё ещё вспыхивали далёкие фейерверки, но здесь, в квартире, было тихо и уютно. — Кофе? — спросила она. — Нет, — Андрес покачал головой. — Мне, наверное, пора. Засиделся уже. Он посмотрел в окно — до его дома было десять минут пешком. Фейерверки всё ещё раскрашивали небо, где-то смеялись люди, праздник продолжался. — Андрес, — сказала она вдруг. Он обернулся. Она смотрела на него и видела то, чего не замечала раньше. Уставшего мужчину, который последние месяцы разрывался между работой, братом, сыном и ею. Который сегодня позволил себе просто быть — без масок, без попыток кого-то завоевать или соблазнить. — Оставайся, — сказала она тихо. Он замер. — Диван раскладной, — добавила она быстро. — Я дам тебе одеяло. Нечего по ночам шататься, всё равно все пьяные на улицах. — Я почти трезв, — улыбнулся он. — Почти — не считается. - Она сказала это твёрдо, но в глазах мелькнуло что-то… Он не успел понять что. — Ладно, — сдался он. — Если ты не против. — Я не против. Она принесла одеяло, подушку, помогла ему разложить диван. Движения были спокойными, хозяйственными, без лишней суеты. Андрес смотрел, как она поправляет простыню, и думал о том, что никогда в жизни не хотел ни с кем остаться так, как хочет остаться с ней. Просто быть рядом. Даже не прикасаясь. — Всё, — сказала она, выпрямляясь. — Спокойной ночи. — Али, — окликнул он. Она обернулась. Он подошёл ближе. Медленно, давая ей время отступить, если она захочет. Остановился в шаге. Поднял руку и осторожно, почти невесомо, коснулся её щеки. Рыжая замерла. В её глазах мелькнуло что-то — страх? надежда? ожидание? Она думала, что он снова поцелует. Готовилась к этому. Может, даже хотела. Но он не поцеловал. Андрес наклонился и прижался губами к её лбу. Мягко, бережно, как целуют самое дорогое, что есть в жизни. — Спасибо, — прошептал он, отстраняясь. — За то, что терпишь меня. За то, что даёшь шанс. За то, что ты есть. Алисия смотрела на него, не веря своим глазам. Он не пытался её соблазнить. Не лез с поцелуями. Просто… поблагодарил. — И прости, — добавил он тихо. — За тот раз. За то, что перешёл черту. Я не должен был. Она молчала, потому что слова застряли в горле. Внутри всё переворачивалось. Этот мужчина, который менял женщин как перчатки, который привёл её однажды в отель и исчез на одиннадцать лет, который последние месяцы смотрел на неё с таким голодом в глазах… сейчас стоял перед ней и извинялся. Искренне. Без задней мысли. — Ты меняешься, — наконец выдохнула она. — Стараюсь, — ответил он. — Ради него. — Он кивнул в сторону детской. — И ради тебя. Она отвернулась, пряча глаза, в которых предательски блестели слёзы. — Спокойной ночи, Андрес. — Спокойной ночи, Али. Она ушла в свою спальню, закрыла дверь и долго стояла, прислонившись к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. А он лёг на диван, укрылся одеялом, пахнущим её домом, её уютом, и впервые за долгое время уснул с улыбкой. Настоящей. --- За окнами клиники в Берлине всё так же кружился снег, но здесь, в палате Серхио, было тепло и уютно. Силена вернулась из Испании два дня назад — счастливая, отдохнувшая, с огромным пакетом подарков и рассказами о том, как встретила Рождество с Анибалем. — Он такой смешной, — щебетала она, раскладывая на тумбочке сэндвичи, которые сама приготовила пару часов назад в крошечной кухоньке при клинике. — Представляешь, решил сам испечь рождественское печенье по рецепту из интернета. Кухня была вся в муке, а печенье… ну, скажем так, оно было очень оригинальной формы. Серхио улыбался, глядя на неё. Силена была единственным человеком, рядом с которым он забывал о боли, о кресле, о том, что новый год он встречает не дома. Она была как тёплый луч в этой стерильной немецкой зиме. — А это, — она с таинственным видом достала из пакета коробку, перевязанную лентой, — тебе. Маркина приподнял бровь, принимая подарок. Развязал ленту, открыл крышку. Внутри, на мягкой бумаге, лежали ботинки. Красивые, кожаные, с толстой подошвой и надёжными шнурками. Модные. Такие, какие носят обычные люди, которые могут ходить. Он поднял глаза на подругу. В горле встал ком. — Это чтобы… — начала она и запнулась. — Чтобы весной мы могли вместе гулять на улице. По-настоящему. Ты, я, эти ботинки и много-много солнца. Серхио смотрел на ботинки, и в груди разливалось что-то тёплое, почти забытое. Надежда. — Спасибо, — выдохнул он. Голос дрогнул. — Ты… ты не представляешь, как это важно. — Представляю, — мягко сказала Оливейро. — Поэтому и купила. Он отложил коробку осторожно, будто она была сделана из хрупкого стекла, и полез в тумбочку. — Теперь моя очередь, — сказал он, доставая конверт. — Это тебе. Карл помог выбрать. И купить. Я сам не мог, сам понимаешь. Силена разорвала конверт, достала сертификат и ахнула: — Серхио! Это же… это целый день в спа! Массажи, обёртывания, бассейн… — Ты заслужила, — твёрдо сказал он. — Ты тут со мной сутками, забыла, когда отдыхала. А я знаю, что, даже когда улетаешь к Анибалю, думаешь обо мне. Хватит. Ты должна отдыхать по-настоящему. — Но это слишком… — Это ровно столько, сколько ты заслуживаешь, — перебил он. — Не спорь. - Брюнетка смотрела на сертификат, и глаза её блестели. — Спасибо, — прошептала она. — Ты… — Я ничего, — улыбнулся он. — А теперь давай уже есть, а то сэндвичи остынут. И где там мой виноград? Без винограда новый год не новый год. Силена рассмеялась и выставила на маленький столик две мисочки с двенадцатью виноградинами в каждой. Рядом — газировка (Серхио не пил из-за лекарств), овощной салат, те самые сэндвичи с ветчиной и сыром. — За настоящий испанский новый год в немецкой клинике, — провозгласила она, поднимая стакан с газировкой. — За нас, — ответил Маркина, чокаясь с ней. Они съели по двенадцать виноградин под бой курантов по берлинскому времени — Силена включила трансляцию на телефоне. Загадали желания. Серхио закрыл глаза и мысленно прошептал: «Встать на ноги. Увидеть её. Хотя бы раз». Когда он открыл глаза, Силена смотрела на него с той особенной теплотой, которая появлялась у неё, когда она думала, что он не видит. — Что? — спросил он. — Ничего, — она улыбнулась. — Просто рада, что мы встретили этот новый год вместе. — Я тоже, — искренне ответил он. Они ещё долго сидели, болтая о всякой ерунде, вспоминая смешные случаи из реабилитации, строя планы на весну. Силена рассказывала про Анибаля и его гениальные, но безумные идеи, Серхио — про Карла, который гоняет его так, что к вечеру нет сил даже на то, чтобы жаловаться. За окном падал снег. Где-то в Мадриде его брат, наверное, уже спал на диване у Алисии. Где-то в другом конце города Ракель укладывала Паулу и, возможно, думала о нём. А он был здесь, в Берлине, с женщиной, которая стала ему больше чем сиделкой. Другом. Семьёй. — С новым годом, Силена, — сказал он тихо, когда часы показали половину второго. — С новым годом, Серхио, — ответила она. — Пусть он будет добрым к нам. Ко всем нам. — Пусть, — эхом отозвался он. И впервые за долгое время засыпал с чувством, что всё будет хорошо. --- Зал с батутами гудел детскими голосами, визгами и смехом. Разноцветные поролоновые ямы, куда можно было прыгать с разбегу, надувные горки, сетки, по которым лазали самые смелые, — рай для шестилетки. Именинница в блестящей розовой футболке с единорогом носилась быстрее всех, успевая и прыгать, и командовать, и проверять, все ли гости успели попробовать пиццу. Гостей было немного. Январь — время отпусков, и многие родители увезли детей то в горы, то к морю, то к родственникам. Но те, кто остался, веселились от души. Человек десять детей, несколько родителей, которые расположились за длинным столом в зоне кафе, откуда отлично просматривались и батуты, и яма с поролоном, и горки. Ракель сидела во главе стола, следя одновременно за всем — чтобы пиццу донесли, чтобы сок не пролили, чтобы Паула не перегрелась. Альберто был рядом. Дверь открылась. Вошел Андрес. За ним — Алисия с Рафаэлем. Ракель встала, улыбаясь, пошла навстречу. — Привет! Как хорошо, что вы пришли! Паула уже заждалась. Мальчик, увидев батуты, забыл обо всех приличиях, рванул в зал, где тут же был пойман подругой и утащен в поролоновую яму. — Рафа, хоть поздоровайся! — крикнула Алисия вслед, но куда там. — Потом! — донеслось из ямы вместе с приглушённым смехом. Сьерра рассмеялась, поворачиваясь к Ракель. — Прости, он как увидел батуты… — Ой, да ладно, — отмахнулась она. — Здесь все такие. Проходите, садитесь. Мариви, сидевшая до этого молча, подняла глаза на вошедших и на секунду замерла. Андрес. Тот самый Андрес, которого она видела на поминках шесть с половиной лет назад. Бледный, убитый горем, принимающий соболезнования. Сейчас он выглядел иначе — старше, жёстче, увереннее. Но глаза были те же. — Мама, — Мурильо повернулась к ней, — это Алисия, мама Рафаэля, я тебе рассказывала. А это Андрес… — Друг семьи, — подхватил он спокойно, протягивая руку Мариви. — Очень приятно познакомиться, сеньора. Женщина смотрела на него ровно секунду, потом улыбнулась — той идеальной улыбкой, которую оттачивала годами. И приняла правила его игры. — Взаимно, — сказала она, пожимая его руку. Рукопожатие вышло крепким, но коротким. — Присаживайтесь. Паула нам уже все уши прожужжала про Рафаэля. Андрес и Алисия сели за стол. Напротив — Альберто. Тот смотрел на Андреса дружелюбно, но без тени узнавания — они и правда никогда не виделись раньше. — Рад снова вас видеть, — кивнул им Викунья. — Паула без ума от вашего сына. — Взаимно, — ответил брюнет. — Рафа только о ней и говорит. Ракель переводила взгляд с одного на другой и чувствовала, как внутри всё замирает. Альберто не знал. Он понятия не имел, кто сидит напротив него. Для него это был просто отец друга дочери. — А где Лаура с Марио? — спросила Ракель, оглядываясь. — Думала, они тоже придут. Мариви махнула рукой: — Улетели. В Альпы итальянские. Марио сказал, у них там домик в горах. Представляешь, на день рождения племянницы не пришли. — Она покачала головой, но в голосе не было осуждения, скорее привычная материнская ворчливость. — Молодёжь, им лишь бы романтика. А нам тут с тобой разбираться. — Ну хоть кто-то отдыхает, — улыбнулась в ответ дочь. Альберто промолчал, но в глазах его мелькнуло облегчение. Всего на секунду — но Алисия, сидящая напротив, заметила. Странно. Почему мужчине легче от того, что сестра жены уехала? Она не придала этому значения — мало ли, может, просто не ладят. Потом рыжая поймала взгляд Мариви. Женщины посмотрели друг на друга — коротко, почти незаметно. Мариви чуть наклонила голову, будто спрашивая: «Ты знаешь?» Алисия моргнула один раз: «Знаю». Никто за столом этого не заметил. — Доченька, — она повернулась к Ракель, — а торт когда? Паула уже заждалась, наверное. — Через полчасика, мам. Сначала пусть набегаются. Андрес тем временем рассматривал зал. Их дети носились по батутам, хохоча, падая в поролон, выбираясь и снова прыгая. Она — маленькая, светлая, быстрая. Он — рыжий, длинный, заботливый, то и дело подхватывающий её, когда она теряла равновесие. Мужчина улыбнулся, глядя на них. Хорошие дети. Дружные. Рафаэль всегда так трепетно относился к Пауле, будто она ему родная. Забавно, как быстро они нашли общий язык. — Хорошие у нас дети, — тихо сказала Алисия, словно прочитав его мысли. — Да, — ответил он так же тихо. — Хорошие. Ракель встала, чтобы встретить официанта с новой порцией пиццы. Альберто пошёл с ней помочь. На минуту за столом остались только Андрес, Алисия и Мариви. — Давно ты снова в Мадриде? — спросила Мариви, глядя на Андреса в упор. — Несколько месяцев, — ответил он спокойно. — Работа. Строительная компания. — Интересная работа, — кивнула она. — Наверное, много ездишь? — Бывает. Их диалог был идеально нейтральным. Ни одного лишнего слова. Ни одной паузы, которая могла бы выдать что-то посторонним. Но Алисия чувствовала — между ними есть что-то. Какая-то история, о которой она догадывалась. Де Фонойоса наверняка был знаком с матерью Ракель в прошлом. Вернулись Ракель с Альберто. Пиццу поставили на стол, дети с визгом сбежались за новой порцией. — Рафа, иди ешь! — крикнула Алисия. — Сейчас! Он схватил кусок пиццы и тут же умчался обратно, Паула за ним. — Ну как с ними справиться? — улыбнулась Мурильо. — Никак, — вздохнула рыжая. — Остаётся только наблюдать. Мариви смотрела на детей, и сердце её сжималось. Если бы Серхио знал. Если бы он только знал, какая у него дочь… и какой племянник… — Всё хорошо, мам? — спросила Ракель, заметив её взгляд. — Да, доченька, — улыбнулась она. — Просто любуюсь. Праздник продолжался. --- Альберто вышел на улицу, прикрыв за собой тяжёлую дверь детского центра. Холодный январский воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения — внутри всё горело. Он достал сигарету, прикурил с третьей попытки — пальцы дрожали. Сделал глубокую затяжку, закрыл глаза на секунду. В голове шумело: дети, смех, пицца, торт, Алисия с этим её понимающим взглядом, Андрес, который смотрел на него слишком пристально… И Ракель. Ракель, которая ничего не знала и улыбалась так доверчиво. Телефон в кармане завибрировал. Он выдохнул дым, достал его и замер. Лаура. Сообщение. Он открыл. И забыл, как дышать. Она лежала в ванне — абсолютно голая, с мокрыми волосами, разметавшимися по краям. Пена кое-где прилипла к коже, но ничего не скрывала — грудь, напрягшиеся соски, ключицы, блестящие от воды. Её губы были приоткрыты в той самой улыбке, которую он знал слишком хорошо. А за её спиной, через огромное панорамное окно, открывался вид на заснеженные Альпы. Горные вершины, белые шапки, чистое голубое небо — открытка, в центре которой была она. Никакого текста. Только фото. Альберто смотрел на экран, и член предательски дёрнулся в штанах. Прямо здесь, на улице, у чёрного входа детского центра, где через стену его дочь праздновала день рождения, а жена резала торт. — Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы. Он хотел удалить. Заблокировать. Выкинуть телефон в сугроб. Вместо этого он приблизил фото. Рассмотрел каждую деталь. Капли воды на её коже. Изгиб бедра, чуть виднеющийся из пены. Её глаза, смотрящие прямо в объектив — в него. «Наслаждайся праздником», — пришло следом. И смайлик. Викунья сжал телефон так, что экран жалобно скрипнул. Вдох. Выдох. Ещё одна затяжка, глубже, почти до головокружения. — Твою мать, Лаура, — прошептал он в пустоту, вспоминая, как он трахал её на следующий день поле рождества часа три подряд. Снег падал на асфальт, таял, превращался в грязь. Где-то вдалеке взорвался фейерверк — кто-то продолжал праздновать Новый год. Он затушил сигарету, сунул телефон обратно в карман и пошёл внутрь, молясь, чтобы никто не заметил, как дрожат его руки. И что в штанах всё ещё тесно. В зале его встретил детский визг и запах шоколада — выносили торт. Ракель обернулась, увидела его и улыбнулась: — Ты вовремя, любимый! Сейчас свечи задувать будем! Альберто подошёл, встал рядом, обнял жену за талию. Она прижалась к нему, счастливая, ничего не подозревающая. — Папа! — закричала Паула. — Смотри, какой торт! С единорогом! — Красивый, доченька, — ответил он, глядя на торт, но видя перед собой совсем другое. Панорамное окно. Горы. И она в ванне. В кармане, у самого бедра, лежал телефон с фотографией, которая жгла кожу сквозь ткань. --- Пока Альберто с Ракель помогали дочери открывать подарки — девочка визжала от восторга, разрывая яркую упаковку и демонстрируя каждую новую игрушку остальным детям, — Мариви незаметно скользнула к столику, где сидели Андрес и Алисия. Она села напротив, на место, которое только что освободил кто-то из ушедших родителей. Взяла чашку остывшего чая, сделала глоток, словно просто решила передохнуть. Но взгляд её был прикован к Андресу. — Красивый праздник, — сказала она негромко, глядя на Паулу. — Ракель старалась. Она всегда старается для неё. — Паула заслуживает, — ответил де Фонойоса осторожно. Мариви кивнула. Помолчала. Потом, убедившись, что Ракель и Альберто увлечены ребёнком, тихо спросила: — Как он? Андрес замер. Алисия рядом напряглась, но виду не подала — сделала вид, что рассматривает салфетку. — Кто? — переспросил мужчина, хотя прекрасно понял. — Ты знаешь кто, — Мариви посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было осуждения — только усталая, долгая боль. — Я не спрашивала раньше. Не могла. Но сейчас… сейчас я хочу знать. Как он? Андрес выдохнул. Оглянулся на Ракель — та смеялась, помогая девочке надеть новую корону из набора принцессы. Альберто стоял рядом, улыбался, но взгляд его был какой-то отсутствующий. — Он жив, — тихо сказал он. — Это главное. — Где он? — В Германии. В клинике. Мариви нахмурилась: — В Германии? Почему так далеко? — Там лучшие специалисты по таким травмам. Операция была сложная, но… — Андрес запнулся, подбирая слова. — Он идёт на поправку. — На поправку, — эхом отозвалась женщина. — То есть… — Он уже встаёт, — быстро сказал брюнет, понизив голос до шёпота. — С поддержкой, но встаёт. Врачи говорят, к весне сможет ходить с тростью. Мариви прикрыла глаза на секунду. Когда открыла их, в них блестели слёзы, которые она тут же смахнула. — Слава богу, — выдохнула она. — Слава богу. Этот мальчик настрадался не меньше моей дочери. — Только… — Андрес помялся. — Она не знает. Ракель. Я не думаю, что стоить говорить ей раньше времени… — Не стоит, — перебила Мариви. — Не надо. Не сейчас. Пусть живёт спокойно. Алисия молчала, но её рука под столом нашла руку мужчина и сжала. Он ответил тем же. — Ты ему передай, — Мариви смотрела куда-то в сторону, на детей, прыгающих на батутах, — что я… что мы… что я всегда считала его хорошим человеком. И что если он сможет — пусть будет счастлив. Она бы этого хотела. — Я передам, — пообещал брюнет. Женщина кивнула, поднялась и снова стала просто заботливой бабушкой, которая следит, чтобы всем хватило торта. — Мам, иди к нам! — крикнула Ракель. — Паула хочет с тобой сфотографироваться в короне! — Иду, доченька, — отозвалась Мариви и, бросив последний взгляд на Андреса, направилась к внучке. Тот смотрел ей вслед. Алисия всё ещё держала его за руку. — Тяжело тебе, — тихо сказала она. — Ему тяжелее, — ответил Андрес. — Ему. --- Рафаэль спал на руках у Андреса ещё до того, как они дошли до подъезда. Праздник вымотал мальчика — батуты, беготня, куча сладкого и эмоций сделали своё дело. Он даже не проснулся, когда отец осторожно переложил его на кровать в детской, стянул куртку и укрыл одеялом. — Спокойной ночи, чемпион, — прошептал он, глядя на сына. В детской горел только ночник в виде самолётика. Рафаэль вздохнул во сне, перевернулся на бок и затих. Андрес вышел, тихо прикрыв дверь. В гостиной горел приглушённый свет — одна только лампа на журнальном столике. Алисия стояла у окна, глядя на вечерний город. На ней было то же платье, что и на празднике, — простое, тёмное, облегающее. Три бокала вина, выпитые днём за разговорами с другими родителями, сделали своё дело — щёки её чуть порозовели, а в глазах появилась та расслабленность, которой Андрес никогда раньше не видел. Она обернулась на звук его шагов. — Уснул? — спросила тихо. — Да. Спал уже на подходе, — он подошёл к вешалке, снял пиджак, начал надевать. — Я пойду, наверное. Поздно уже. Девушка ничего не ответила. Она просто подошла к нему. Взяла его лицо в ладони. И поцеловала. Андрес замер, пиджак выпал из ру. Внутри всё рухнуло — все барьеры, все обещания, все попытки держать дистанцию. Он ответил. Поцелуй был глубоким, жадным, долгим. Её руки скользнули ему на плечи, его — на талию, прижимая ближе. Он забыл, где находится, забыл про пиджак, который валялся под ногами, забыл про всё. Мужчина, не разрывая поцелуя, скинул туфли, которые уже успел надеть. Они глухо стукнулись о паркет. Целуясь, они двинулись в сторону спальни. Алисия спиной нащупывала дверной проём, Андрес не давал ей отстраниться ни на миллиметр. Её пальцы уже расстёгивали его рубашку, его руки скользили по её спине, прижимая через тонкую ткань платья. Ещё шаг. Ещё. Они почти дошли. И вдруг из детской донёсся голос: — Мама? - Рафаэль. Сонный, хриплый, но отчётливый. — Мама, где ты? Де Фонойоса замер. Отпрянул так резко, будто его ударило током. Дышал тяжело, прерывисто, глядя на Алисию расширенными глазами. — Иди, — выдохнул он хрипло. — Иди к нему. Она смотрела на него секунду, всё ещё тяжело дыша, с припухшими от поцелуев губами. Потом кивнула и почти побежала в детскую. Андрес стоял в коридоре, тяжело дыша. Рубашка расстёгнута, волосы взлохмачены, на губах — её вкус. Он провёл рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. Из детской доносился тихий голос девушка: — Я здесь, милый. Что случилось? — Приснилось что-то… страшное. — Тихо, тихо. Я рядом. Спи. Брюнет быстро застегнул рубашку, подхватил пиджак и туфли. Надел их уже на лестничной клетке, прислонившись к стене, чтобы не упасть. Дверь за ним закрылась беззвучно. В лифте он смотрел на своё отражение в металлической двери и не узнавал себя. Глаза горели. Дыхание не выравнивалось. «Это был знак, — подумал он. — Нужно уходить. Пока не поздно». Но внутри уже всё кричало: поздно. Уже давно поздно. Алисия вышла из детской через семь минут, бесшумно прикрыв за собой дверь. Рафаэль снова уснул — пришлось посидеть немного, поглаживая по спине, пока дыхание не стало ровным. Всё это время она прислушивалась к звукам из коридора, надеясь, что он ждёт. Тишина. Она сделала несколько шагов к гостиной, уже зная, что увидит. Пусто. Пиджак исчез с пола. Туфли, которые он скинул в порыве, тоже пропали. Только лёгкий запах его парфюма ещё витал в воздухе — и таял с каждой секундой. Сьерра опустилась на маленький стульчик в прихожей — тот самый, на котором обычно сидел Рафаэль, завязывая шнурки. Прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. На губах всё ещё горел его поцелуй. Жадный, долгий, настоящий. Она чувствовала вкус — вино, он, безумство. Она сама шагнула первой. Сама решилась. И он ответил. А потом — пустота. Слеза скатилась по щеке. Она даже не заметила, когда именно это началось. Просто вдруг поняла, что по лицу течёт мокрое, и вытерла ладонью. — Идиотка, — прошептала она в пустоту. Он ушёл. Конечно, он ушёл. Потому что так правильно. Потому что так они договорились. Потому что она сама поставила эти границы. Но внутри, там, где только что было так горячо, теперь разрасталась холодная пустота. Алисия сидела в коридоре, глядя на закрытую дверь, за которой никого не было, и позволяла слезам течь. Она не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, полчаса. Потом встала, прошла на кухню, налила воды. Выпила залпом, глядя в окно на ночной город, где в одной из этих тысяч квартир сейчас, наверное, стоял он и тоже смотрел в никуда. — Спокойной ночи, Андрес, — прошептала она. И пошла спать. Одна.