Todavía amo / Все еще люблю

Начало апреля. Мадрид. Аэропорт Барахас Серхио вышел из зоны прилёта не так, как представлял себе все эти долгие месяцы реабилитации. Не на своих двоих, гордый и независимый. В кресле. Но в глазах его горел тот огонь, которого не было даже в лучшие дни в Берлине. Силена катила кресло медленно, привычным движением огибая встречающих, чемоданы, спешащих пассажиров. За спиной у неё висел небольшой рюкзак, в руке — документы Серхио. Она выглядела уставшей после перелёта, но довольной — дело сделано, они дома. — Смотри не загордись, — шепнула она ему на ухо, кивая вперёд. — Там твоя фан-секция. Впереди, у ограждения, стояли двое. Андрес — в тёмной куртке, с руками в карманах, с лицом, на котором боролись улыбка и сдерживаемые эмоции. Рядом с ним — Мартин. Тот самый Мартин из Аргентины, который обещал прилететь весной. И прилетел. Сдержал слово. Он выглядел почти так же, как и год назад, когда они виделись в последний раз — чуть шире в плечах, с той же лёгкой небритостью и открытой улыбкой, которая когда-то так бесила его, а теперь казалась самой родной на свете. — Серхио! — Мартин не выдержал первым, махнул рукой, чуть не сбив какую-то женщину с чемоданом. — Живой, чёрт возьми! Маркина улыбнулся в ответ. Широко, по-настоящему. — Останови, — тихо сказал он Силене. Она замерла. — Ты уверен? — спросила тихо, наклоняясь. — Нам ещё до выхода идти, нагрузка… — Уверен. Оливейро выпрямилась, достала из-за спинки кресла складные ходунки — лёгкую алюминиевую конструкцию, которую Серхио ненавидел и любил одновременно. Помогла ему подняться, подала ходунки. — Не геройствуй, — предупредила она. — Если больно — садись сразу. Он не ответил. Сосредоточился. Первые шаги всегда давались тяжело — ноги не слушались, мышцы дрожали, каждое движение требовало усилия. Но он делал это уже сотни раз в берлинской клинике. Делал и потом, по ночам, когда никто не видел. Шаг. Ещё один. Ещё. Андрес смотрел на него и не верил своим глазам. Брат шёл. Сам. Без кресла. Без поддержки Силены. Ходунки — да, но ноги двигались, переставлялись, держали вес. — Серхио… — выдохнул он. Мартин рядом просто замер, боясь дышать, чтобы не спугнуть это чудо. Пять шагов. Десять. Пятнадцать. Мужчина остановился в полуметре от них, тяжело дыша. Пот катился по вискам, руки дрожали от напряжения, но в глазах стояла такая гордость, что у старшего брата защипало в носу. — Ну чего стоите? — выдохнул он. — Обнимать будете или как? Аргентинец шагнул первым. Осторожно, боясь нарушить равновесие, обнял друга, прижал к себе. — Живой, гад, — прошептал он в плечо. — Живой. — А ты думал, я так просто сдамся? — усмехнулся Серхио в ответ. Андрес подошёл следом. Обнял брата — крепко, по-настоящему, чувствуя, как под курткой дрожат мышцы от нечеловеческого напряжения. — Молодец, — сказал он тихо. — Молодец, братишка. Серхио только кивнул, потому что говорить было трудно — от усталости и от эмоций, которые душили. Сзади подошла Силена с креслом. — Всё, герой, — мягко сказала она. — Садись. Дальше поедем. Он послушно опустился в кресло. Девушка убрала ходунки, поправила плед на коленях. — Поехали? — спросила она. — Поехали, — кивнул Серхио. И они двинулись к выходу — Андрес и Мартин по бокам, Силена сзади с креслом, а впереди была новая жизнь. Там, за стеклянными дверями аэропорта, их ждал Мадрид. Весенний, цветущий, полный надежд. И воспоминаний, которые никуда не делись. --- День выдался на удивление тёплым — одно из тех ранних апрельских чудес, когда воздух уже пахнет весной, но солнце ещё не жжёт, а ласково греет. Мариви распахнула окна на кухне, и лёгкий ветерок играл занавесками, принося с собой запах цветущих где-то нарциссов. Ракель резала перец для паэльи, стараясь делать кубики ровными, хотя мысли её были далеко. Мать стояла у плиты, помешивая в огромной сковороде рис с морепродуктами — паэлья на компанию, потому что Альберто с Паулой должны были остаться на обед. — Мам, а ты помнишь, как я первый раз была беременна? — вдруг спросила она, не поднимая глаз от разделочной доски. Мариви замерла на секунду, но тут же продолжила помешивать. — Помню, доченька. Ты тогда пришла ко мне… такая потерянная. — Я ничего не понимала, — Ракель отложила нож, посмотрела в окно, где во дворе Альберто возился с дочерью, накрывая на веранде стол. — Не знала, как жить дальше. Думала, всё кончено. — А оказалось — только начиналось, — мягко сказала Мариви. — Да. Паула… она всё изменила. Ракель замолчала, глядя на дочь, которая носилась по двору с сачком для бабочек, хохоча и призывая отца присоединиться. Альберто улыбался, делал вид, что пытается поймать, но всегда промахивался — специально, чтобы девочка радовалась. — Знаешь, мам, — Ракель снова взяла нож, но резать не стала, просто держала в руке. — Я на днях гуляла с Моникой. Она сына в коляске катила, такой довольный, пухлощёкий… И я… я смотрела на них и завидовала. Женщина повернулась к дочери, вытирая руки о фартук. — Завидовала? У тебя же Паула есть. — Знаю. И я её обожаю. Но понимаешь… — Он запнулась, подбирая слова. — Мы с Альберто столько месяцев пытаемся. А ничего не выходит. Я уже и календарь веду, и тесты покупаю пачками, и… ничего. — Месяцев? — переспросила Мариви. — С осени? — Да. С тех пор, как мы… ну, после всего. После Серхио. Мы снова стали близки, по-настоящему. Я думала, получится быстро. Вон у Моники как — только перестали предохраняться, и сразу. Сеньора Фуэнтес подошла ближе, встала рядом, положила руку на плечо дочери. — Родная, ты себя накручиваешь. — Я боюсь, мам. — Голос дрогнул. — Боюсь пойти к врачу и узнать, что со мной что-то не так. Что я… что больше не могу. — Глупости, — твёрдо сказала Мариви. — Ты здоровая женщина. У тебя уже есть ребёнок. Просто нужно время. — А если нет? Если после Паулы что-то изменилось? Я не молодею, мам. Мне тридцать три. — И что? Я в тридцать пять твою сестру родила. Всё будет хорошо. Ракель посмотрела на мать — в глаза, в которых всегда находила поддержку, сколько себя помнила. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — ответила она. — А теперь давай режь перец, а то паэлья без перца — не паэлья. Ракель улыбнулась сквозь подступившие слёзы и снова взялась за нож. Из открытого окна доносился смех Паулы и голос Альберто: — Папа, смотри, я бабочку поймала! Ну почти! — Молодец, доченька! Отпусти теперь, пусть летит. Мурильо смотрела на них и думала о том, что, может быть, мама права. Может быть, просто нужно подождать. Или перестать ждать — и тогда всё случится само. Но где-то глубоко внутри страх не уходил. И она знала, что рано или поздно придётся переступить через него и пойти к врачу. Просто не сегодня. Не сейчас. — Мам, а запах какой! — крикнула Паула со двора. — Я есть хочу! — Скоро, солнышко! — откликнулась Ракель. И на мгновение, глядя на дочь и мужа, она почти забыла о своих страхах. Почти. --- Серхио толкнул дверь своей комнаты и замер на пороге. Всё было так же, как в день отъезда в Германию. Кровать, заправленная строгим больничным способом — Силена постаралась перед отъездом. Книги на тумбочке, те самые, что он так и не дочитал. Фотография на стене — они с Андресом в детстве, смешные, с огромными ушами и счастливыми лицами. Серхио медленно подкатил кресло к окну. Остановился. Стекло было чистым, вымытым то ли братом, то ли приходящей уборщицей. Сквозь него открывался вид на мадридские крыши, на уже начинающие зеленеть деревья в парке напротив, на синее апрельское небо. Он смотрел в это окно почти каждый день с того момента, как вернулся из Аргентины. Тогда — с болью, с отчаянием, с мыслями о Ракель. Сейчас… сейчас всё было иначе. Он был дома. Он стоял на ногах сегодня утром. Ходил с ходунками. Брат и друг ждали его на кухне, готовя какой-то немыслимо сложный обед, судя по звукам. Силена уехала к своему Анибалю, счастливая и свободная. А он сидел у окна и смотрел на город, в котором осталась она. Ракель. Где-то там, за этими крышами, за этими деревьями, жила его любовь. Жила с другим мужчиной. Растила дочь, которую он никогда не увидит. Была счастлива — или пыталась быть. Серхио провёл рукой по лицу. Усталость после перелёта давала о себе знать, но спать не хотелось. Хотелось просто сидеть и смотреть. И думать. Он вспомнил тот день, когда Андрес впервые привёз его сюда, в эту комнату. Каким всё казалось чужим, холодным, не его. Сколько раз он хотел всё бросить, перестать бороться, сдаться. Но что-то внутри — глупое, упрямое — не позволяло. Теперь он знал, что это было. Надежда. Та самая, которая умирает последней. Которая заставила его поехать в Германию, перенести ещё одну операцию, месяцами вставать по ночам, чтобы сделать лишний шаг, лишнее упражнение. Надежда, что однажды он сможет подойти к ней сам. Без кресла. Без ходунков. Просто подойти и посмотреть в глаза. Он сжал подлокотники кресла, потом медленно разжал пальцы. С кухни доносились голоса Андреса и Мартина, перемежающиеся звуками готовки — лязг сковородок, шум воды, смех. — Ты не туда лук положил, она должна томиться, а не жариться! — Сам ты не туда! Я вообще повар, между прочим, у меня ресторан! — У тебя ресторан в Аргентине, а здесь моя кухня, так что слушайся старшего! Серхио улыбнулся. Хорошо, что они есть. Хорошо, что он не один. Он отъехал от окна, развернулся и медленно покатил к двери. Пора было возвращаться к живым. К тем, кто его ждал. Но перед тем как выйти, он бросил последний взгляд на окно, на город за ним, и прошептал одними губами: — Я вернулся, Ракель. Я дома. --- Через полчаса в дверь позвонили. Андрес, как раз вытиравший руки после того, как Мартин окончательно выгнал его с кухни («Ты только мешаешься, иди уже, я сам!»), пошёл открывать. На пороге стояли Алисия и Рафаэль. Мальчик сиял — в руках у него была связка разноцветных шариков на ленточках, а под мышкой зажат здоровенный лист бумаги, свёрнутый в трубу. — Дядя Серхио уже дома? — выпалил Рафаэль, не дожидаясь приветствия. — Мы ему рисунок принесли! Я сам рисовал! — Дома, — Андрес улыбнулся сыну, перевёл взгляд на Алисию. И замер. Она смотрела на него ровно секунду — короткую, неуловимую. Потом отвела глаза, уставилась куда-то в сторону коридора, на вешалку с куртками. — Привет, — сказала ровно, без интонации. — Мы не надолго. Просто поздороваться. — Проходите, — он посторонился, пропуская их внутрь. Рафаэль тут же рванул в гостиную, размахивая шариками и крича: — Серхио! Серхио, я пришёл! Мужчина как раз выкатывался из своей комнаты. Увидел племянника и широко улыбнулся. — Рафа! Иди сюда, дай на тебя посмотреть! Мальчик бросился к нему, но в последний момент затормозил, вспомнив, наверное, мамины наставления про осторожность с дядей. Осторожно прижался к его плечу, позволяя обнять себя. — Я тебе рисунок принёс! Это истребитель «Рафаль», помнишь, я тебе рассказывал? Я его сам нарисовал! — Показывай, — он взял в руки лист, развернул. Рисунок был старательным — явно не один час потрачен. Истребитель получился чуть кривоватым, с непропорционально большими крыльями и смешными колёсиками, но в нём чувствовалась любовь и гордость автора. — Это мой любимый самолёт, — пояснил мальчик. — Я хочу, чтобы он тебя охранял. — Серхио посмотрел на племянника, и что-то в груди сжалось. — Спасибо, Рафа. Это лучший подарок. Правда. Мартин выглянул с кухни: — О, гости! Будете обедать? Аргентинский шеф старался. — Мы на пять минут, — быстро сказала Сьерра. — Рафа очень хотел увидеть дядю. Она стояла в дверях гостиной, не проходя дальше, и старательно не смотрела в сторону Андреса. Тот замер у входа в коридор, прислонившись плечом к косяку. Между ними было полкомнаты. И пропасть. С той ночи, с четвёртого января, он стал холоден. Не груб, нет — просто отстранён. Идеально вежлив, идеально корректен, идеально чужой. Здоровался, когда передавал Рафаэля в коридоре её квартиры. Спрашивал о делах. Улыбался. Но в глазах — ничего. Пустота. Алисия знала, что сама виновата. Сама поставила границы, сама сказала «не надо», сама боялась его репутации. А когда решилась — было поздно. Он ушёл. И теперь держал дистанцию так, будто между ними никогда ничего не было. Даже того поцелуя. Особенно того поцелуя. — Серхио, а ты придёшь на мою игру в субботу? — Рафаэль уже влез на диван рядом с креслом дяди, устроился по-хозяйски. — У нас важный матч! Андрес замер, услышав сына. В гостиной вдруг стало тихо. Мартин, ничего не понимая, переводил взгляд с друга на его сына и на Серхио, который вообще ничего не понимал. Де Фонойоса знал то, чего не знал младший брат. В субботу на футбол приходят родители. Приходят мамы и папы других детей. Приходят те, кто смотрит и болеет. Приходит Ракель и её муж. — Рафа, — голос Алисии прозвучал напряжённо, — дяде Серхио нужно восстанавливаться, ему пока нельзя на стадион. — Но он же на трибуне посидит! — не сдавался мальчик. — Там сидеть можно! Серхио, ну пожалуйста! Маркина посмотрел на брата. Андрес едва заметно качнул головой — еле уловимое движение, которое Алисия, стоящая рядом, тоже заметила. — Рафа, — мягко сказал Маркина, — я очень хочу посмотреть, как ты играешь. Правда. Но врачи пока не разрешают мне выходить на люди — иммунитет слабый после операций. Давай я приду на следующую игру, когда окрепну? — Обещаешь? — Он смотрел на него с надеждой. — Обещаю. Мальчик, довольный, снова затараторил про истребители, а Алисия перевела дыхание. Краем глаза она заметила, как Андрес выдохнул — с таким же облегчением, как и она сама. Они встретились взглядами. Всего на секунду. И оба поняли: это была не просто забота о здоровье Серхио. Это был страх. Страх, что Ракель увидит его. Что рухнет хрупкое равновесие, которое они все так старательно поддерживали. Сьерра отвела глаза первой. — Нам пора, — сказала она, поднимаясь. — Рафа, собирайся. — Мам, ну ещё пять минут! — Рафаэль. — Мальчик, почувствовав что-то в её голосе, послушно слез с дивана. — Пока, Серхио. Я ещё приду, ладно? — Конечно, — мужчина погладил его по рыжей макушке. — Я буду ждать. Рафаэль подбежал к отцу, обнял его на прощание, потом к Мартину — и тот тоже получил свою порцию детских объятий. Алисия стояла у двери, не подходя ближе. — Спасибо, — сказала она в пространство. — Мы пойдём. — Я провожу, — Андрес шагнул вперёд. — Не надо. Она открыла дверь сама и вышла, не оборачиваясь. Рафаэль побежал за ней. Дверь закрылась. В прихожей повисла тишина. Мартин переводил взгляд с одного брата на другого и обратно. — А чего это она? — спросил он осторожно. — Ничего, — де Фонойоса повернулся и пошёл на кухню. — Обед готов? Я есть хочу. Серхио смотрел на брата и молчал. Он знал этот взгляд. И догадывался, что за этим скрывается. Но спрашивать не стал. Не сейчас. --- Они сели за стол. Мартин наготовил целую гору — паста с морепродуктами, салат, запечённые овощи, вино для желающих. Андрес разлил воду по бокалам, Серхио взял свой, покрутил в руках, но пить не стал. Беротте, пытаясь разрядить обстановку, рассказывал что-то про свой ресторан в Аргентине, про новых поваров, про смешные случаи с клиентами. Андрес кивал, поддакивал, но мысли его были явно где-то далеко. — Брат. — Голос Серхио прозвучал тихо, но в нём была та сталь, которая не оставляла выбора. — Почему мне нельзя на матч Рафы? За столом повисла тишина. Мартин замер с вилкой на полпути ко рту, перевёл взгляд на друга. Тот сидел неподвижно, глядя в тарелку. — Братишка, — начал он осторожно, — ты же знаешь, врачи сказали… — Не ври, — перебил он. — Я видел, как вы с Алисией переглянулись. Это не про иммунитет. Это про что-то другое. И ты знаешь что. — Тот молчал. — Я всегда чувствую, когда ты врёшь, — тихо добавил Серхио. — С детства. Так что либо скажи правду, либо не говори ничего. Но не надо мне про иммунитет. Мартин отложил вилку, откинулся на спинку стула, наблюдая за братьями. Он уже знал, в чём дело — Андрес ввёл его в курс дела вчера вечером, когда они сидели на кухне с виски. — Там будет Ракель, — тихо сказал де Фонойоса. — И её муж. И их дочь. Они приходят на все матчи, потому что Паула с Рафой дружат. — Серхио замер. — Паула, — повторил он. — Так зовут дочь Ракель? — Да. — И ты не счёл нужным сказать мне, что мой племянник дружит с дочерью женщины, которую я… — Он запнулся, не договорив. — Андрес молчал. — Почему? — голос дрогнул. — Почему ты мне не сказал? — Я не знал, как, — честно ответил старший. — Думал, тебе будет больно. — Мне больно не знать, — тихо сказал младший. — Больно, когда от меня скрывают такие вещи. Рафаэль — мой племянник. Его подруга — дочь Ракель. Они дружат. И я узнаю об этом случайно, потому что ты не можешь придумать нормальную ложь? — Я не хотел тебе врать, — он поднял глаза. — Никогда не хотел. Просто… я не знал, как сказать. Не знал, как ты отреагируешь. — Как я отреагирую? — Серхио горько усмехнулся. — Я уже шесть лет живу с тем, что она замужем за другим. Что у неё семья. Что я для неё никто. И ты думаешь, что новость о том, что её дочь дружит с моим племянником, меня добьёт? — Я не знаю, — наконец сказал де Фонойоса. — Я просто… я пытался тебя защитить. Как всегда. — Перестань, — он покачал головой. — Хватит меня защищать. Я уже большой мальчик. — Мартин кашлянул, привлекая внимание. — Может, теперь, когда всё выяснилось, просто поедим? А то я старался, между прочим. — Серхио посмотрел на него, и на лице его появилось что-то похожее на улыбку. — Ешь давай, — сказал он. — Твоя паста и правда пахнет отлично. — Андрес выдохнул, и тоже взял вилку. — Прости, — сказал он тихо. — Забудь, — ответил Серхио. — Но больше никаких тайн. Обещай. — Обещаю. --- Солнце клонилось к закату, окрашивая верхушки деревьев в тёплые золотистые тона. Детские голоса разносились по всей площадке — ребята носились друг за другом, используя скамейки и кусты как укрытия в бесконечной игре в догонялки. Рафаэль и Паула, как обычно, держались вместе — рыжая макушка мелькала рядом со светлыми косичками, то и дело раздавался звонкий смех. Алисия сидела на скамейке, грея ладони о стаканчик с кофе. Рядом присела Мариви, поставив свою сумку на колени. — Устала? — спросила Мариви, кивая на детей. — Есть немного, — улыбнулась рыжая. — Но оно того стоит. — Паула без ума от вашего Рафаэля, — она проводила взглядом внучку, которая как раз догоняла мальчика. — Только о нём и говорит. — Взаимно, — Алисия сделала глоток кофе. Какое-то время они сидели молча, наблюдая за игрой. Потом Мариви повернулась к ней: — Ты не знаешь случайно… как он? — Девушка замерла. — Кто? — спросила она, хотя прекрасно поняла. — Серхио, — тихо сказала она. — В день рождения Паулы Андрес сказал мне, что он в Германии, что операция прошла хорошо. Но с тех пор — ничего. Не знаю, как он, вернулся ли… Алисия помолчала, глядя на детей. Потом медленно кивнула. — Вернулся. На днях. — Мариви выдохнула так, будто всё это время задерживала дыхание. — Слава богу. — Она прижала ладонь к груди. — Как он? — Ходит. Пока с ходунками, но ходит. Врачи говорят, прогресс отличный. — Ты его видела? — Мы с Рафой заходили поздороваться. Рафаэль ему рисунок носил. Женщина кивнула, улыбнулась: — Молодец какой. Наверное, Серхио был рад. — Был, — коротко ответила Сьерра и отвернулась к детям. Мариви посмотрела на неё. Что-то в голосе Алисии заставило её насторожиться. — Ты чего? — спросила она осторожно. — Что-то не так? Алисия молчала долго. Очень долго. Потом повернулась к матери Ракель, и в глазах её стояла такая усталость, что у женщины сжалось сердце. — Можно спросить? — тихо сказала Алисия. — Только честно. — Конечно. — Вы знаете, кто отец Паулы? — Мариви замерла. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым. — Почему ты спрашиваешь? — голос её сел. — Потому что я знаю, — просто ответила она. — Догадалась сама. Рафа рассказал мне про родимые пятна. А потом я посчитала даты. Женщина смотрела на неё и не верила своим ушам. — Ты… — начала она и запнулась. — Я никому не говорила, — быстро сказала Алисия. — Ни Андресу, никому. Это не моя тайна. Но теперь, когда Серхио вернулся… я смотрю на него и знаю, что он не знает. Что у него есть дочь, которая бегает по этому парку с его племянником. И я должна делать вид, что всё нормально. — Она помолчала, собираясь с духом. — Я думаю, что пришло время сказать ему правду. Мариви покачала головой: — Нет. Не сейчас. — Почему? — Рыжая посмотрела на неё с мольбой. — Он заслуживает знать. Она заслуживает знать. — Потому что это не моё решение, — твёрдо сказала она. — И не твоё. Это решение Ракель. Только она имеет право решать, когда и как скажет Серхио правду. Если вообще захочет сказать. — А если она никогда не захочет? — Сеньора Фуэнтес вздохнула. — Тогда они так и будут жить — он, не зная, что у него есть дочь, и она, с этим грузом. Но это их выбор. Не наш. Алисия молчала, глядя на детей. Паула как раз залезла на горку, Рафаэль ждал её внизу, раскинув руки, чтобы поймать. — Я буду молчать, — тихо сказала она. — Ради неё. — Спасибо, — Мариви накрыла её руку своей. — Я знаю, как это тяжело. С площадки донеслось: — Бабушка, смотри! — Паула съехала с горки прямо в объятия друга, и они оба повалились в траву, хохоча. — Вижу, внученька, — улыбнулась Мариви. Но улыбка её была грустной. --- Паула сидела за столом, болтая ногами под стулом, и с упоением рассказывала о вчерашней тренировке. Говорила она быстро, проглатывая окончания и перескакивая с одного на другое, как это умеют делать только счастливые шестилетки. — А потом мы с Рафой на горку полезли, и он меня ловил внизу, и мы вместе упали, и было так смешно! А потом бабушка сказала, что нам пора, но мы ещё немного поиграли в прятки, и Рафа меня нашёл, хотя я очень хорошо спряталась! Ракель улыбалась, подперев щеку рукой, и слушала. Внутри что-то щемило, но она старалась не подавать виду. — А ещё он обещал показать мне новый самолёт, который ему папа подарил! Настоящий истребитель, только маленький! — Паула сделала большие глаза. — Можно я пойду к нему в гости? — Посмотрим, доченька, — мягко ответила мать. — Давай сначала доешь. Альберто, сидевший рядом, наблюдал за дочерью с умилением. Когда Паула наконец уткнулась в тарелку, увлечённо выбирая кусочки помидоров из салата, он наклонился к уху жены и шепнул, усмехаясь: — Кажется, у нашей дочери появился жених. — Ракель вздрогнула. Словно холодной водой окатили. Она резко повернулась к мужу, и тот удивлённо приподнял бровь — видимо, не ожидал такой реакции. — Что? — спросил он тихо. — Я пошутил. — Ничего, — она заставила себя улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Просто… она ещё маленькая для таких шуток. — Да ладно тебе, — Викунья пожал плечами. — Я же не всерьёз. Ракель кивнула и отвернулась к дочери, которая уже переключилась на рассказ о том, какого цвета были бабочки в парке. «Жених.» Если бы он только знал. Если бы он только знал, что мальчик, с которым его дочь так весело проводит время, — её двоюродный брат. Что у них одна кровь. Что отец этого мальчика — брат человека, которого она когда-то любила больше жизни. Ракель сжала под столом салфетку в кулак. — Мам, а ты придёшь на следующую тренировку? — спросила Паула, отрывая её от мыслей. — Конечно, солнышко. Обязательно приду. Она посмотрела на дочь и вдруг ясно увидела в ней черты, которые раньше не замечала. Или не хотела замечать. Разрез глаз. Линия бровей. Упрямый подбородок. Серхио. — Мам, ты чего? — Она нахмурилась. — Ты плачешь? — Нет, милая, — девушка быстро провела рукой по щеке, стирая непрошеную влагу. — Это просто… соринка попала. — А, — Паула, удовлетворённая объяснением, снова уткнулась в тарелку. Альберто посмотрел на жену долгим взглядом, но ничего не сказал. Он уже привык к тому, что в последнее время с ней что-то не так. Просто не знал — что. --- Криминалист Викунья сидел за своим столом, уставившись в монитор, но видел перед собой только одну картинку — уведомления от Лауры, которую он две недели подряд игнорировал. Сообщения горели в телефоне, он их даже не открывал. Звонки сбрасывал. К Мариви за Паулой не заезжал — находил причины, просил Ракель или тёщу. Две недели тишины. Он думал, что справится. Что сможет завязать. Что если не видеть её, не слышать, не отвечать — всё пройдёт само. Ошибался. В дверь постучали. — Викунья? — В проёме показался дежурный. — К тебе посетительница. Говорит, твоя свояченица. — Альберто поднял глаза и почувствовал, как внутри всё оборвалось. За спиной дежурного, в коридоре, стояла Лаура. В длинном бежевом пальто, застёгнутом на все пуговицы. Волосы распущены, на губах — ярко-алая помада. Спокойная, как удав. — Спасибо, Альварес, — дежурный посторонился, и Лаура шагнула внутрь. — Спасибо, — бросила она через плечо, даже не глядя на него. Дверь закрылась. Альберто открыл рот, чтобы заорать, чтобы выгнать её, чтобы сказать хоть что-то, но она опередила. В три шага пересекла кабинет, дёрнула шнурок жалюзи — и пластиковые полосы с грохотом опустились, отрезая их от всего участка. Стеклянные стены, которые минуту назад позволяли любому прохожему видеть, что происходит внутри, стали непроницаемыми. — Ты с ума сошла? — зашипел он, вскакивая. — Здесь полно людей! Дежурный, секретарь, начальник этажом выше… — А мне плевать, — перебила она и, не сводя с него глаз, повернула ключ в замке двери. Щелчок прозвучал как выстрел. — Лаура, — он старался говорить твёрдо, но голос предательски дрожал. — Убирайся. Немедленно. Пока никто не заметил. — Две недели, чемпион, — она сделала шаг к нему. — Две недели ты меня игнорируешь. Не отвечаешь на сообщения. Не берёшь трубку. К маме за Паулой не заезжаешь. — Я занят был, — выдохнул он. — Врёшь, — она улыбнулась — и в этой улыбке не было ни капли веселья. — Ты думал, что если спрячешься, я исчезну? Что твоя совесть наконец проснётся и ты станешь хорошим мальчиком? — Убирайся, — повторил он, но голос сел. Она не сдвинулась с места. Вместо этого медленно, не торопясь, расстегнула верхнюю пуговицу пальто. Вторую. Третью. Четвёртую. Пальто распахнулось. Он забыл, как дышать. Под ним не было платья. Не было юбки. Ничего, что могло бы скрыть то, что она хотела показать. Чёрные чулки, держащиеся на тонких подвязках, охватывали стройные ноги. Выше — пояс, такой же чёрный, кружевной, плотно облегающий талию. И бельё — не кружево, нет, простая чёрная сетка, сквозь которую просвечивала смуглая кожа, твёрдые соски, гладкий лобок. Она стояла перед ним — в распахнутом пальто, как картина в дорогой раме. — Ну? — она приподняла бровь. — Будешь ещё выгонять? Викунья сглотнул. Член дёрнулся в штанах, наливаясь кровью так быстро, что голова закружилась. — Лаура… здесь же… за дверью люди… — Знаю, — она подошла вплотную, взяла его руку и положила себе на талию, прямо на сетку белья. — Пусть слышат. Пусть догадываются. Пусть знают, какой ты на самом деле. Он рванул её к себе. Дальше было как в тумане. Он опрокинул её на стол, сметая бумаги, папки, ручки — всё полетело на пол. Она рвала на нём рубашку, расстёгивала ремень, помогала освободиться от форменных брюк. — Тихо, — выдохнула она, когда он вошёл в неё одним резким движением. — Тихо, нас услышат. Она закусила губу до крови, сдерживая стон. Потом нашарила рукой по столу, нашла свои трусики — тонкую полоску сетки, которую сняла, даже не заметив когда. Сунула их в рот, прикусила зубами. Альберто двигался быстро, ритмично, вбиваясь в неё с яростью, которую не мог контролировать. Стол скрипел, бумаги шуршали под ногами, где-то за стеной слышались голоса, шаги, смех. Лаура смотрела на него сквозь полуприкрытые веки, чувствуя, как приближается пик. Трусики во рту намокли от слюны, но она не выплёвывала — только сильнее сжимала зубы, чтобы ни звука не вырвалось наружу. Он кончил первым — замер, выгнулся, сжимая её бёдра так, что наверняка останутся синяки. Она последовала за ним через секунду — беззвучно, только дрожь всего тела и трусики, которые она чуть не проглотила от нахлынувшего оргазма. Несколько секунд они висели друг на друге, тяжело дыша. Потом девушка выплюнула трусики на стол, откинула голову и рассмеялась — тихо, но довольно. — Две недели, — повторила она, глядя на него. — Будешь ещё игнорировать? Альберто молчал, пытаясь отдышаться. — Вот и славно, — она слезла со стола, накинула пальто, запахнула. Чулки и пояс остались под ним — так, как она и пришла. — Теперь, когда захочешь меня — просто отвечай на сообщения. Она подошла к двери, отперла замок, приоткрыла. — И да, Альберто, — обернулась на прощание. — Ты мой. Навсегда. Смирись. Дверь закрылась. Мужчина стоял посреди кабинета, глядя на разбросанные бумаги, на трусики, оставленные на столе, на своё отражение в тёмном мониторе. Где-то в коридоре цокали каблуки, удаляясь. Он сел в кресло, закрыл лицо руками. В дверь постучали. — Викунья? Всё в порядке? — Голос дежурного. — Да, — выдохнул он. — Всё отлично. Просто… разбирал бумаги. Он посмотрел на трусики, всё ещё лежащие на столе. Сунул их в ящик, захлопнул. Завтра он снова сядет в это кресло. Будет работать. Отвечать на звонки. Улыбаться коллегам. И вспоминать. --- Солнце припекало уже по-весеннему, но в тени старых платанов было прохладно и уютно. Серхио сидел в инвалидном кресле, которое теперь использовал всё реже, но для долгих прогулок оно всё ещё было необходимо. Рядом, прислонённые к скамейке, стояли его ходунки — на случай, если захочется пройтись. Рядом с ним, развалившись на скамейке и жуя какую-то веточку, сидел Мартин. Вокруг — ни души. Редкие прохожие спешили по делам, где-то вдалеке гудел город, а они двое наслаждались тишиной и возможностью просто побыть вместе, без больничных стен и реабилитационных залов. — Слушай, — аргентинец повернулся к другу, — я тут давно хотел спросить. Что у твоего брата с Алисией? Серхио приподнял бровь: — А что у них? — Ну, я не знаю. — Мартин пожал плечами. — Но когда я был на том матче Рафы, куда тебя не пустили, я видел, как он на неё смотрит. Не как на мать своего ребёнка. Как на женщину. - Маркина нахмурился. — В смысле? — В прямом. — Он отбросил веточку. — Он смотрел на неё так, будто она — единственное, что есть в этом зале. А она отводила глаза каждые две секунды. И краснела. Я, конечно, не спец по этим делам, но, кажется, между ними что-то есть. Серхио молчал, переваривая информацию. — Ты уверен? — спросил он наконец. — Своими глазами видел, — твёрдо сказал Берроте. — И потом, когда они встретились после матча, этот их разговор… такой натянутый, будто они оба знают что-то, о чём не говорят. А главное — они друг на друга не смотрели. Совсем. А когда не смотрят — значит, боятся, что взгляд выдаст слишком много. Серхио усмехнулся: — Ты у нас теперь эксперт по взглядам? — Я эксперт по людям, — он хмыкнул. — Тринадцать лет ресторанного бизнеса. Я таких пар, которые «просто друзья», видел больше, чем ты таблеток выпил. Маркина задумался. — Андрес мне ничего не говорил. — А он и не скажет, — Мартин покачал головой. — Он же у нас весь в броне. «Я ловелас, мне никто не нужен». А сам сохнет. — И что ты предлагаешь? — он посмотрел на друга. — Не знаю. — Тот пожал плечами. — Но если им не помочь, они так и будут ходить вокруг друг друга до пенсии. А у них сын общий, между прочим. Рафаэль заслуживает, чтобы у родителей всё было хорошо. Серхио долго молчал, глядя куда-то в сторону, где в просветах деревьев виднелись крыши офисных зданий. — Думаешь, я могу что-то сделать? — Ты его брат, — просто ответил Мартин. — Кто, если не ты? Он кивнул, но в глазах его читалась неуверенность. Он и сам ещё не до конца оправился от своей боли, чтобы лезть в чужую. — Ладно, — сказал он наконец. — Я подумаю. — Думай, — аргентинец поднялся, потянулся. — А я пока кофе схожу возьму. Тебе капучино? — Ага. Мартин ушёл, а Серхио остался сидеть, глядя на город и размышляя о том, как же всё сложно устроено в этой жизни. У брата — неразделённая любовь, у него самого — разбитое сердце, а где-то там, в этом городе, живёт женщина, которую он так и не смог забыть. И её дочь. Которая дружит с его племянником. Он сжал подлокотники кресла и глубоко вздохнул. — Чёртова жизнь, — прошептал он.