Todavía amo / Все еще люблю

Серхио стоял у окна, опираясь на ходунки, и смотрел вниз на улицу. Там, внизу, кипела обычная мадридская жизнь — спешили люди, гудели машины, где-то смеялись дети. Обычный день. Обычный мир. Для него этот день был всем, кроме обычного. Он медленно развернулся и окинул взглядом кабинет. Тот самый, в котором не был семь лет. Всё осталось почти как прежде — большой стол из тёмного дерева, кожаное кресло, стеллажи с документами и чертежами. Андрес постарался сохранить всё в том виде, в каком Серхио оставил кабинет перед той роковой поездкой в Аргентину. На столе стояла фотография в рамке — они с Андресом на открытии первого совместного объекта, молодые, счастливые, полные амбиций. Серхио подошёл ближе, опираясь на ходунки. Каждый шаг давался с трудом, но он уже привык к этой ноющей боли в мышцах, к этому постоянному напоминанию, что тело больше никогда не будет прежним. — Семь лет, — прошептал он, глядя на фото. — Семь лет, брат. Он опустился в кресло — медленно, осторожно, боясь потерять равновесие. Кожаное сиденье мягко приняло его. Провёл ладонями по подлокотникам, по столу, по гладкой поверхности дерева. Всё родное. Всё своё. В дверь постучали. — Да, — отозвался он. В кабинет заглянула секретарша — пожилая женщина, которую он помнил ещё с тех времён. Она смотрела на него с плохо скрываемым волнением. — Серхио, я… ты не хочешь кофе? — Он улыбнулся. — Спасибо, Роса. С удовольствием. И, если можно, принеси папки по текущим проектам. Мне нужно вникнуть. — Конечно, конечно, — она засуетилась, но у двери остановилась. — Серхио… мы так рады, что ты вернулся. — Он кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я тоже, Роса. Я тоже. Через час перед ним на столе лежали отчёты, чертежи, сметы. Маркина погрузился в работу с головой — впервые за долгое время он чувствовал себя полезным, нужным, живым. Спустя пару часов кабинет вошёл Андрес с двумя чашками кофе. — Не утомился? — спросил он, ставя одну перед ним. — Нет, — Серхио оторвался от бумаг. — Это лучшее, что со мной было за последние годы. Честно. — Старший сел напротив, глядя на брата с теплотой. — Рад тебя здесь видеть, — сказал он просто. — Давно не хватало твоего нытья по поводу моих чертежей. Мужчина фыркнул: — Твои чертежи — это повод для нытья, между прочим. Я тут посмотрел последний проект… ты серьёзно думаешь, что эта балка выдержит? — О, началось, — Андрес закатил глаза, но улыбался. — Сразу видно — братишка вернулся. Они рассмеялись. Впервые за долгое время — легко, свободно, как в старые добрые времена. — Кстати, — он полез в карман, — Силена заходила утром. Просила передать. Де Фонойоса протянул конверт. Брат открыл, достал приглашение — красивое, с вензелями и цветами. «Силена и Анибаль приглашают вас на церемонию бракосочетания… 28 августа…» Он улыбнулся. — Она всё-таки решилась. — Ага, — Андрес кивнул. — Говорит, хватит тянуть. Анибаль уже полгода ждёт. — Счастливые, — тихо сказал он, глядя на приглашение. — Завидуешь? Серхио поднял глаза на брата. В них была грусть, но не та, прежняя, безысходная. Другая — светлая, почти спокойная. — Нет, — ответил он. — Радуюсь. За неё. Она заслужила. — Тот кивнул, понимая. — Ты тоже заслужил, — сказал он тихо. Он ничего не ответил. Отвернулся к окну, за которым светило майское солнце. Где-то там, в этом городе, жила она. С мужем. С дочерью. С жизнью, в которой ему не было места. Но сегодня — сегодня у него была работа. Брат. Будущее. И это уже было много. --- За окном светило тёплое майское солнце, в открытую форточку залетал лёгкий ветерок с запахом цветущих роз. Мариви хлопотала у плиты, помогая дочери с готовкой, а Ракель сидела за столом, задумчиво крутя в руках чашку с остывшим чаем. Из гостиной доносился приглушённый голос Альберто и радостные повизгивания Паулы — они строили из лего целый город, судя по звукам, с башнями и мостами. — Ты какая-то тихая сегодня, — женщина бросила взгляд на дочь, ставя перед ней тарелку с только что испечённым печеньем. — Что случилось? Ракель помолчала, собираясь с мыслями. Потом подняла глаза на мать. — У меня задержка, мам. — Мариви замерла на секунду, потом спокойно села напротив. — На сколько? — Десять дней. — И ты молчала? — Я боюсь, — призналась она. Голос её дрогнул. — Боюсь делать тест. Вдруг опять отрицательный? Я столько раз уже видела эту одну полоску… Я не выдержу ещё одного раза. Мать протянула руку и накрыла ладонь дочери своей. — Ракель, милая, не делать тест — это значит не знать. Это значит жить в неведении и тревоге. А это хуже, чем любой результат. — Я знаю, — Ракель вздохнула. — Но каждый раз, когда я думаю об этом, у меня сердце останавливается. — Тогда давай вместе, — предложила Мариви. — Купим тест, и я буду рядом. С любой новостью. — Она посмотрела на мать с благодарностью. — Спасибо, мам. Так что мне делать? — спросила она. — Покупать тест или нет? — Покупать, — твёрдо сказала она. — Завтра же. И я приду, будем ждать результат вместе. Мурильо кивнула, чувствуя, как от этих слов становится чуточку легче. --- В гостиной Альберто сидел на полу, скрестив ноги, рядом с Паулой. Перед ними разрастался лего-город — уже с башнями, домами и даже зоопарком. — Папа, смотри, это башня принцессы! — Девочка водрузила розовый кубик наверх. — Красиво, доченька, — отозвался он, но взгляд его то и дело ускользал в сторону кухни — убедиться, что женщины увлечены разговором. Телефон лежал рядом, экраном вниз. Каждые пару минут он незаметно поднимал его, проводил пальцем по экрану и читал новые сообщения от Лауры. «А помнишь, как ты кончил в меня в том кресле? Я до сих пор дрожу, когда вспоминаю…» «Когда мы снова встретимся? Я хочу, чтобы ты снова был грубым со мной…» «Представляю твои руки на своей талии… у меня уже всё мокро…» «Хочу снова попробовать на вкус твою сперму…» «Я сейчас сижу на капоте и мастурбирую, хочу твой член рядом…» От каждого сообщения в паху становилось горячо, джинсы начинали жать, дыхание сбивалось. Он украдкой поправлял ширинку, делал вид, что просто поправляет ремень, и снова тянулся к лего. — Пап, а здесь будут деревья? — спросила Паула, показывая на пустую площадку. — Конечно, — ответил он, сглатывая. — Сделаем парк. Главное, чтобы Ракель ничего не заметила. Но она была на кухне, увлечённая разговором с матерью, и даже не смотрела в их сторону. Мариви ушла около девяти, поцеловав внучку и пообещав завтра зайти с тестом. Девушка проводила её до двери, закрыла замок и с облегчением выдохнула — разговор с матерью всегда помогал, даже если проблема оставалась нерешённой. — Мам, читать будешь? — Паула уже забралась на кровать в своей комнате, раскрыв любимую книжку про принцесс. — Иду, солнышко, — отозвалась Ракель и, бросив короткий взгляд в сторону гостиной, где Альберто всё ещё сидел на полу среди разбросанных лего-деталей, пошла к дочери. — Спокойной ночи, — бросила она ему на ходу. — Ага, — ответил он, даже не поднимая головы. Она скрылась в детской, и через минуту оттуда донёсся её тихий, спокойный голос, читающий сказку. Викунья подождал несколько секунд, прислушиваясь. Потом, убедившись, что она не выйдет как минимум полчаса, резко вскочил и рванул в ванную. Дверь закрылась на замок. Свет он включать не стал — хватило тусклого ночника. Джинсы спустил одним движением, даже не расстегнув ремень как следует. Член стоял твёрдый, налитый, пульсирующий. За те два часа, что Мариви сидела на кухне, Лаура не унималась. Сообщения приходили одно за другим, каждое пошлее предыдущего. «Я уже дома, лежу на кровати и трогаю себя. Представляю, что это твои руки…» «Хочу, чтобы ты снова был грубым. Чтобы сжимал меня так, что синяки оставались…» «Когда ты снова зайдёшь в гости к маме? Я буду ждать тебя в гараже. Голая…» «Чёрт, Альберто, хочу твой член… Марио меня так не удовлетворяет…» «Пришли мне фото твоего стояка, я хочу еще раз кончить…» Альберто прислонился спиной к прохладной плитке, обхватил себя рукой и начал двигаться. Быстро, почти грубо, представляя её перед собой. Её губы. Её руки. Её тело под ним. Голова запрокинулась, дыхание стало рваным. Из детской доносился тихий голос Ракель: — …и принц поцеловал принцессу, и они жили долго и счастливо… Мужчина закусил губу, сдерживая стон. Ещё несколько движений — и он кончил, беззвучно, судорожно, прижимаясь лбом к холодной стене. Несколько секунд стоял так, тяжело дыша. Потом привёл себя в порядок, спустил воду в унитазе для вида, вымыл руки. Когда он вышел из ванной, Мурильо как раз закрывала дверь в детскую. — Уснула? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Да, — она улыбнулась. — На середине сказки. Как всегда. — Он подошёл, обнял её, поцеловал в макушку. — Ты сегодня с мамой долго говорила. Всё хорошо? — Да, — Ракель прижалась к нему на секунду. — Просто… болтали. — Иди в спальню, я сейчас приду, — сказал он. — Только лего уберу, а то наступим ночью. Она кивнула и ушла. Альберто опустился на пол и начал собирать детали в коробку. Перед глазами всё ещё стояли сообщения Лауры. А в ушах — голос жены, читающей сказку о любви. Он закрыл глаза и выдохнул. — Чёрт, — прошептал он в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт. --- Серхио стоял у ограждения строительной площадки, опираясь на трость, и слушал прораба, который с энтузиазмом рассказывал о ходе работ. Солнце припекало уже по-летнему, на стройке гудели механизмы, рабочие сновали туда-сюда с материалами. — Фундамент готов, на следующей неделе начнём возводить стены, — говорил прораб, тыкая пальцем в чертежи. — Если поставки не подведут, к осени закончим коробку. Мужчина кивал, слушал вполуха. Мысли то и дело ускользали — в последнее время он всё чаще ловил себя на том, что думает о Ракель. О том, где она, как она, видит ли солнце в это же окно, что и он. — Хорошо, — наконец сказал он, пожимая прорабу руку. — Я заеду на днях. Спасибо за подробности. Он развернулся и медленно, осторожно переставляя трость, направился к пешеходному переходу. Машина была припаркована на другой стороне улицы, идти через дорогу было недалеко, но каждый шаг требовал внимания. Трость стучала по асфальту в такт его движению. Загорелся зелёный для пешеходов. Серхио шагнул на переход. Первый шаг. Второй. Третий. И вдруг — визг тормозов. Резкий, пронзительный, разрывающий утреннюю тишину. Маркина дёрнулся, попытался отступить, но нога — та самая, левая, которая ещё не до конца восстановилась — подкосилась. Лёгкий удар в бедро, и он уже лежал на асфальте, трость отлетела в сторону, ладонь разодрана о шероховатую поверхность. Боль. Гул в ушах. Чей-то крик. И тишина. Он открыл глаза, пытаясь сфокусироваться. Над ним склонилась чья-то тень. Шаги. Голос: — Боже, простите! Я не заметила! Вы живы? Вы… — Голос оборвался. Серхио поднял голову и встретился с ней взглядом. Ракель сидела на корточках рядом с ним. Та самая Ракель. Год назад она уже стояла перед ним — тогда в его комнате, с глазами, полными боли и гнева. Тогда он оттолкнул её. Тогда он сказал ей жить дальше. Сейчас она смотрела на него с ужасом, растерянностью, и чем-то ещё, чему он боялся дать название. — Серхио? — выдохнула она. Голос дрожал, губы не слушались. — Серхио… это ты? Он смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, но не от удара — от её присутствия. — Ракель, — наконец прошептал он. Она замерла. Её рука, протянутая к нему, повисла в воздухе. Вокруг уже собирались люди, кто-то звонил в скорую, кто-то кричал, но для них двоих не существовало ничего. Только они. Только этот момент. Только год разлуки, боли, молчания — и вот они снова смотрят друг на друга. — Серхио… Серхио, прости… я не заметила… я смотрела в навигатор… я не… Она не договорила. Рывок — и она уже в его объятиях, прижалась к нему, зарылась лицом в его грудь. Плечи тряслись, слёзы текли по щекам, пропитывая его рубашку. Мужчина замер на секунду. Потом его руки сами, без команды, обняли её. Одной он прижимал её к себе, другой гладил по волосам, как когда-то, много лет назад. — Тише, тише, — шептал он. — Я жив. Я в порядке. Всё хорошо. — Я могла тебя убить! — выкрикнула она сквозь рыдания. — Я тебя сбила! — Легко задела, — он усмехнулся сквозь собственное волнение. — Я сам упал, дурак старый. Нога подкосилась. Ты не виновата. Она подняла голову, посмотрела на него мокрыми глазами. Такая близкая. Такая родная. Такая невозможная. — Вы в порядке? — раздался голос сверху. Рядом стоял мужчина в деловом костюме, обеспокоенно глядя на них. — Скорую вызвать? Полицию? Серхио перевёл на него взгляд, коротко, почти раздражённо. — Нет, спасибо. Всё хорошо. Жив, здоров. Разходитесь. Мужчина помедлил, но потом кивнул и отошёл. За ним потянулись и остальные зеваки — кто-то пожал плечами, кто-то ещё раз обернулся, но постепенно люди растворились в потоке городской суеты. А они остались вдвоём. Ракель всё ещё была в его объятиях. Всё ещё плакала. Всё ещё не отпускала. Серхио молчал. Только гладил её по голове и чувствовал, как его собственное сердце разрывается от этого прикосновения. От того, что она здесь. Что она плачет. Что она не убежала. — Как ты? — наконец спросила она, немного успокоившись. — Ты ходишь… с тростью… — Да, — он улыбнулся. — Хожу. Почти сам. — А в тот раз… когда я приходила… ты был в кресле… — Операция. Германия. Всё позади. Она отстранилась чуть-чуть, чтобы видеть его лицо. Провела рукой по щеке, будто проверяя, настоящий ли он. — Ты похудел. — А ты всё такая же красивая. — Она всхлипнула, улыбнулась сквозь слёзы. — Дурак. — Знаю. И они снова замолчали. Потому что слов не было. Было только это — асфальт, солнце, трость, валяющаяся рядом, и они двое, спустя год после той тяжёлой встречи, спустя семь лет после всего. Маркина понимал, что пора вставать. Что нельзя лежать на переходе вечно. Что у неё, наверное, дела. Муж. Дочь. Но он не мог пошевелиться. Потому что она была в его руках. И это стоило всех операций мира. Ракель наконец тоже этого поняла, отстранилась, помогла ему подняться. Серхио опёрся на неё, и на секунду мир снова качнулся — слишком близко, слишком знакомо, слишком больно. Она подняла трость, подала ему, и они медленно, шаг за шагом, добрели до лавочки на краю парковки. — Посиди здесь, — сказала она, голос всё ещё дрожал. — Я сейчас переставлю машину. Не уходи. Он кивнул. Смотреть, как она уходит, было невыносимо. Смотреть, как она возвращается через пять минут, садится рядом, — ещё невыносимее. Она села и снова разрыдалась. Уткнулась лицом в ладони, плечи тряслись, и он ничего не мог с этим поделать. Только сидеть рядом. Только смотреть. — Ракель… — Прости, — выдохнула она сквозь слёзы. — Прости, я не знаю, что со мной. Я просто… я не ожидала тебя увидеть. Я думала… я не знаю, что я думала. — Он молчал. Ком в горле душил. — Ты в порядке? — спросил он тихо. — Ничего не болит? У тебя стресс… — Болит? — она подняла на него мокрые глаза и вдруг горько усмехнулась. — Серхио, я тебя сбила. Что у меня может болеть? — Лёгкий удар, — повторил он. — Я сам упал. — Ты всегда так говоришь, — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Всегда берёшь вину на себя. Всегда защищаешь. — Привычка. Она посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах было столько всего, что он не мог прочитать. — Я от врача ехала, — вдруг сказала она тихо. — Просто… обследование. И задумалась. Не смотрела на светофор. Поехала на красный… а там ты. — Он ждал продолжения. Но она замолчала. — Всё хорошо? — осторожно спросил он. — С здоровьем? — Да, — быстро ответила она. — Всё хорошо. Просто… устала. Она не сказала про тест. Про очередной отрицательный результат. Про гормональный сбой, который ей объяснил врач. Про то, что внутри неё пустота, которую ничем не заполнить. Не могла. — Ракель, — он взял её руку в свою. Холодные пальцы дрогнули. — Я… — Она смотрела на него. Ждала. — Я рад, что ты в порядке, — выдохнул он. — Что ты здорова. Что у тебя всё хорошо. Слёзы снова потекли по её щекам. Но теперь она не отворачивалась. — А ты? — спросила она шёпотом. — Ты как? Ты ходишь. Ты здесь. Ты… счастлив? Серхио смотрел на неё и чувствовал, как глаза начинает щипать. Он не плакал много лет. Сейчас — сдерживался из последних сил. — Я жив, — сказал он. — Я хожу. Я работаю. У меня есть брат, племянник, друзья. — Это не ответ. — Это всё, что я могу тебе дать. — Она всхлипнула, сжала его руку, но ничего не сказала. Слова застряли где-то глубоко. Там, где жила правда, которую она не могла произнести вслух. Потому что если скажет — обратного пути не будет. Она просто смотрела на него. И он смотрел на неё. И этого было слишком много. — Мне пора, — сказала она, отпуская его руку. Встала, не глядя на него. — Паулу из школы скоро забирать. Альберто на работе. Он кивнул. Тоже поднялся, опираясь на трость. — Береги себя, — сказал он. — Ты тоже. Она развернулась и пошла к машине. Медленно, будто надеялась, что он окликнет. Он не окликнул. Сел в свою машину. Посидел несколько минут, глядя перед собой невидящим взглядом. Потом завёл двигатель. Слёза скатилась по щеке. Он вытер её тыльной стороной ладони. — Я люблю тебя, — прошептал в пустоту. — Всегда любил. Всегда буду. Но это ничего не меняло. --- Альберто вернулся домой около восьми. В прихожей бросил ключи в миску, повесил куртку, прислушался. Из гостиной доносился голос Паулы — она что-то увлечённо рассказывала своим игрушкам, разложив на полу фломастеры и бумагу. С кухни пахло жареным луком и травами. — Я дома! — крикнул он, проходя вглубь квартиры. Ракель стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде. Услышав его голос, обернулась, улыбнулась — автоматически, как делала каждый вечер. Но что-то в её лице заставило его на секунду замедлиться. — Устал? — спросила она. — Есть немного, — он подошёл, чмокнул её в щёку. — Пахнет вкусно. Что готовишь? — Рыбу с овощами. — Папа! — Паула выбежала из гостиной, размахивая рисунком. — Смотри, что я нарисовала! На листе бумаги красовалось что-то разноцветное, отдалённо напоминающее человека, дерево и солнце одновременно. — Красиво, доченька, — он взял рисунок, делая вид, что внимательно рассматривает. — Это мы? — Ага! Это ты, это мама, а это я! А это наша семья! — Мужчина улыбнулся, погладил её по голове. — Иди мой руки, скоро ужинать будем. Паула убежала, а он прошёл в гостиную, опустился на диван, включил телевизор для фона. Мысли были заняты другим — сообщениями от Лауры, которые жгли карман, хотя телефон он оставил в куртке. Ракель вернулась к плите, но мысли её были далеко. «Он ходит.» Серхио ходит. С тростью, но ходит. Она видела его своими глазами. Не в кресле, каким запомнила в прошлый раз, а стоящим на своих ногах. Худого, с тростью, но живого. Настоящего. Она помешивала рыбу, но не видела ни сковороды, ни овощей. Перед глазами стояла другая картина: он на асфальте, потом на лавочке, его руки, его глаза, его голос. «Он справился.» Семь лет ада, операции, реабилитация — и он справился. Встал. Пошёл. Живёт дальше. Гордость и боль смешались в груди в тугой комок. Гордость за него — за то, какой он сильный. За то, что не сдался. За то, что боролся. И боль — потому что он боролся без неё. Потому что она не была рядом. Потому что он сам её оттолкнул. «Я жив. Я хожу. Я работаю. У меня есть брат, племянник, друзья». Он сказал это, и в голосе его не было упрёка. Только констатация факта. Только стена, которую он выстроил между ними. А она сидела рядом и не могла сказать самого главного. Не могла сказать, что любит его. Что никогда не переставала. Что каждый день просыпается с мыслью о нём, даже когда рядом другой мужчина. — Мам, я руки помыла! — Паула вбежала на кухню, отвлекая от мыслей. — Молодец, — Ракель улыбнулась дочери. — Садись, сейчас буду накладывать. Она выключила плиту, разложила рыбу по тарелкам. Руки двигались автоматически, тело делало привычную работу, а душа была где-то там — на той лавочке, рядом с ним. — Мам, а почему ты плачешь? — вдруг спросила она, глядя на неё. Мурильо коснулась щеки. Мокрая. — Лук резала, — быстро сказала она, вытирая слёзы. — Щиплет глаза. — А, — Паула, удовлетворённая ответом, принялась за еду. Альберто вошёл на кухню, сел за стол. Посмотрел на жену долгим взглядом. Что-то было не так, но он не мог понять что. — Вкусно, — сказал он, попробовав рыбу. — Очень вкусно. — Спасибо, — девушка села напротив, взяла вилку, но есть не могла. Кусок в горло не лез. Она смотрела на мужа, на дочь, на эту уютную картинку семейного ужина, и думала только об одном. «Он ходит. Он справился. Он жив.» А она — замужем за другим. И ничего не может изменить. --- Серхио вернулся домой чуть раньше Андреса. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и замер. Трость выпала из ослабевших пальцев, с грохотом ударилась о паркет. Он даже не заметил. В груди жгло. Не физически — там, где сердце, разливалась такая боль, что хотелось выть. Он видел её. Говорил с ней. Держал за руку. Смотрел в глаза. Она так прекрасна. Ещё прекраснее, чем в воспоминаниях. Глаза, которые он помнил каждую ночь, волосы, которые снились ему в самые тяжёлые минуты, голос, который звучал в голове все семь лет. И она не его. Не его. Никогда не будет его. Он сделал несколько шагов в гостиную и рухнул на колени перед диваном. Схватился за край подушки, уткнулся в неё лицом, и из груди вырвался звук — страшный, надрывный, похожий на вой раненого зверя. Слёзы хлынули потоком. Он не сдерживал их, не пытался. Впервые за многие годы он позволил себе эту слабость — плакать навзрыд, не скрываясь, не сжимая зубы. Плечи тряслись, спина согнулась, он почти лежал на диване, зажимая рот рукой, чтобы не кричать. Но крик рвался наружу. — Ракель… Ракель… — шептал он между всхлипами. — Прости… прости меня… Он не слышал, как повернулся ключ в замке. Не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов в коридоре. — Серхио?! Андрес влетел в гостиную и замер на пороге. Брат стоял на коленях, согнувшись, уткнувшись лицом в диван, и рыдал так, как он не видел никогда в жизни. Даже после аварии, даже в самые тяжёлые дни реабилитации — никогда. — Серхио! — он рванул к нему, упал рядом на колени, схватил за плечи. — Что случилось?! Ты упал? Нога? Больно? Скорая нужна? Маркина мотнул головой, не в силах говорить. Только плакал, уткнувшись в диван, и плечи его ходили ходуном. — Серхио, чёрт возьми, скажи мне! — Андрес тряс его, пытаясь заглянуть в лицо. — Что с тобой?! — Я видел её, — выдохнул он сквозь рыдания. — Я видел Ракель. — Старший замер. Руки на плечах брата ослабли. — Что? — Я сбил её… то есть она меня сбила… на переходе… — слова вырывались бессвязно, перемежаясь всхлипами. — Мы говорили… она сидела рядом… она плакала… она такая красивая, Андрес… такая красивая… и она не моя… Он снова зарыдал, уткнувшись в диван. Де Фонойоса смотрел на него и не знал, что делать. Как успокоить? Чем помочь? — Братишка, — он обнял его, прижал к себе, как в детстве, когда Серхио разбивал коленку или проигрывал в футбол. — Тише, тише. Я здесь. Я рядом. — Я не могу без неё, — выл младший в его плечо. — Я думал, что смогу. Думал, что привыкну. Думал, что работа, реабилитация, жизнь — это заполнит пустоту. А я увидел её и понял… ничего не заполнит. Никогда. Андрес молчал. Только гладил брата по голове, чувствуя, как его собственная рубашка намокает от слёз. — Что мне делать? — Серхио поднял на него опухшее лицо, красные глаза, мокрые щёки. — Что мне делать, брат? Он смотрел на него и понимал, что не знает ответа. Не знает, как помочь. Не знает, что сказать. — Не знаю, — честно ответил он. — Но что бы ты ни решил — я буду рядом. — Он снова уткнулся ему в плечо и заплакал. Андрес сидел на полу, обнимая брата, и думал о том, как жесток этот мир. Один любит и не может быть с той, кого любит. Другой — с той, кого любит, но разрушает всё своими руками. За окном догорал июньский вечер. Где-то в городе Ракель накрывала ужин, не зная, что в эту самую минуту человек, которого она любит, разбит горем. А Альберто сидел на диване с телефоном в руке, читая сообщения от Лауры, и не замечал ни слёз жены, ни её отсутствующего взгляда. --- Два дня для Ракель прошли как в аду. Она двигалась, говорила, улыбалась Пауле, готовила ужин, отвечала на вопросы мужа — и всё это как в тумане. Перед глазами стояло одно: Серхио на асфальте, Серхио на лавочке, его глаза, его голос, его рука в её руке. Альберто в эти дни снова стал отстранённым. Приходил поздно, уходил рано, зависал в телефоне. Но она даже не замечала. Ей было всё равно. Её мысли были заняты другим. В субботу утром Викунья собрал Паулу. — Мы к родителям, на выходные, — сказал он, застёгивая дочери куртку. — Мама просила передать, что ты можешь не приезжать. Там и так тесно. Ракель кивнула. Она знала эту песню. Свекровь не переваривала её с самого начала. Считала, что Альберто женился на ней только потому, что она «залетела». И даже рождение Паулы не изменило этого отношения. Свекровь любила внучку, но невестку — никогда. — Хорошо, — ответила девушка. — Передавай привет. — Папа, поехали! — Паула уже тянула его к двери. Альберто чмокнул жену в щёку и увёл дочь. Дверь закрылась. Ракель осталась одна. Она прошлась по квартире, остановилась у окна, посмотрела на пустую улицу. Потом на кухню — налить воды. Потом снова в гостиную. Телефон включила, выключила. Книгу открыла, закрыла. Мысли не отпускали. К обеду она не выдержала. Она вошла в спальню, подошла к комоду, достала с верхней полки старую деревянную шкатулку. Ту самую, которую не открывала почти год. Пальцы дрожали, когда она поднимала крышку. Внутри, на бархатной подкладке, лежало кольцо. То самое, которое Серхио подарил ей в Андоре. Рядом — фотографии. Они вдвоём на пляже, в горах, в кафе. Счастливые. Молодые. Влюблённые. Она перебирала их одну за другой. Вот он смеётся, запрокинув голову. Вот он целует её в щёку. Вот они дурачатся перед камерой. Сердце разрывалось. — Где ты был все эти годы? — Прошептала она. — Почему не пришёл раньше? Почему оттолкнул меня? Ответа не было. Только тишина и фотографии, на которых они были счастливы. Мурильо резко захлопнула шкатулку, сунула её обратно в ящик. Вскочила, заметалась по комнате. Дышать стало трудно. — Не могу, — выдохнула она. — Не могу больше. Она схватила сумочку, ключи, вылетела из квартиры, даже не заперев дверь. Вбежала в лифт, нажала первый этаж, прижалась спиной к холодной стене. Глаза горели, в голове пульсировало одно: «Где он? Где мне его найти?» Машина завелась с полоборота. Ракель выехала со двора, не зная, куда едет, но точно зная — обратно дороги нет. Она летела по городу, не разбирая дороги. Стекло опущено, ветер треплет волосы, в глазах — решимость и отчаяние пополам. Она не знала, куда едет. Не знала, где его искать. Но внутри горело одно: она должна его увидеть. Снова. Немедленно. Телефон зазвонил, когда она остановилась на светофоре. Экран высветил «Моника». — Привет, — голос подруги звучал взволнованно. — Ты как? Я звонила вчера, ты не ответила. — Мон, — она сглотнула. — Я его видела. — Кого? — Серхио. Я сбила его на машине. Тишина. Потом выдох: — Ты что? Он жив? Цел? — Да. Мы разговаривали. Он ходит, Мон. С тростью, но ходит. — И что ты теперь? Ракель посмотрела в окно. Светофор загорелся зелёным, но она не тронулась. Сзади засигналили. — Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, что мне делать. — Ты где? — В машине. Еду куда-то. — Ракель, остановись. Дыши. Ты не одна. — Она припарковалась у обочины, уткнулась лбом в руль. — Я люблю его. Всё ещё. И после этой встречи стало только хуже. Я не знаю, как жить дальше. Подруга молчала. Потом сказала: — Ты заслуживаешь счастья. Какого угодно. Но не разрушай себя. — Ракель закрыла глаза. Слёзы потекли по щекам. — Что мне делать? — Поезжай домой. Выпей воды. Успокойся. А завтра будем думать. — Девушка кивнула, хотя Моника не могла этого видеть. — Ладно, — выдохнула она. — Спасибо. Она отключила звонок и долго сидела в машине, глядя на прохожих. Люди спешили по своим делам, смеялись, разговаривали. Жили. А она не знала, как жить дальше. --- Спустя 5 минут она ехала снова. Машина остановилась у знакомого подъезда дома, в который ее когда привез Андрес. Ракель выскочила, едва заглушив двигатель. Влетела в лифт, нажала нужный этаж, прижалась спиной к холодной стене. Сердце колотилось в бешенном ритме. Двери открылись. Она выбежала в коридор. Нужная дверь. Звонок. Тишина. Она нажала ещё раз. Ещё. Шаги. Дверь открылась. На пороге стоял Серхио. В домашней футболке, лёгких штанах, с тростью в руке. Удивлённый, растерянный, не верящий своим глазам. — Ракель? — выдохнул он. — Что ты… — Я люблю тебя, — перебила она. Голос дрожал, но слова лились сами, без остановки. — Я не могу больше держать это в себе. Не могу притворяться, что всё нормально. Не могу жить с мыслью, что ты где-то рядом, а я не с тобой. Я люблю тебя. Все эти годы. Всегда. И если ты сейчас снова меня оттолкнёшь, я… Она не договорила. Серхио смотрел на неё две секунды. Всего две. В его глазах промелькнуло удивление, неверие, надежда — и потом что-то сломалось. Та стена, которую он строил годами, рухнула в одно мгновение. Трость выпала из руки, с грохотом ударилась о пол. Он шагнул к ней, схватил за плечи, притянул к себе и поцеловал. Жадно, отчаянно, будто пытаясь наверстать все эти годы разлуки. Его руки впились в её спину, её пальцы запутались в его волосах. Они целовались на пороге, не замечая ничего вокруг — ни открытой двери, ни случайных прохожих в коридоре, ни мира, который мог рухнуть в любую секунду. — Ракель, — выдохнул он, отрываясь от её губ на мгновение. — Моя Ракель… — Я здесь, — шептала она. — Я твоя. Он втащил её в квартиру, захлопнул дверь ногой, и снова прижал к себе. Поцелуй стал глубже, отчаяннее, словно они боялись, что если отпустят друг друга — всё исчезнет. — Я думал, что никогда… — его голос срывался. — Я думал, что потерял тебя навсегда. — Не потерял, — она гладила его лицо, стирая слёзы, которые текли по его щекам. — Я здесь. Я всегда была твоей. Он закрыл глаза, прижался лбом к её лбу. Дышал тяжело, прерывисто. — Прости меня, — прошептал он. — За всё. За то, что оттолкнул. За то, что не пришёл раньше. За то, что… — Тсс, — она прижала палец к его губам. — Не надо. Всё уже неважно. Мы вместе. Это главное. — Он посмотрел на неё. В его глазах стояли слёзы — слёзы счастья, облегчения, неверия. — Ты правда здесь? — Правда. — И не уйдёшь? — Никогда. Он поцеловал её снова. Медленнее, нежнее, теперь уже не отчаянно, а бережно, будто она была самым хрупким сокровищем в мире. А за окном светило июньское солнце. Где-то в парке аттракционов Андрес с Алисией и Рафаэлем катались на каруселях, не зная, что в этот момент в квартире рушатся все тайны и начинается новая жизнь. Серхио и Ракель стояли в прихожей, обнявшись, и не могли оторваться друг от друга.