Todavía amo / Все еще люблю

Ракель поднялась рано — она почти не спала эту ночь. Диван в гостиной был неудобным, но дело было даже не в этом. Мысли, сомнения, страхи — всё это крутилось в голове, не давая покоя. Она тихо прошла в детскую. Паула спала, раскинув руки, уткнувшись носом в любимого плюшевого зайца. Такая беззаботная. Такая маленькая. — Просыпайся, солнышко, — прошептала она, гладя дочь по голове. — Мы едем к бабушке. — Паула приоткрыла один глаз. — А школа? — Сегодня без школы. К бабушке. — Ура! — Она мгновенно проснулась и села на кровати. — А почему? — Потом расскажу, — Ракель улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Давай одевайся. Через пятнадцать минут они уже стояли в прихожей. Паула была одета, причёсана, с рюкзачком за спиной. Мурильо взяла сумку с вещами, оглянулась на закрытую дверь спальни. Альберто не вышел. Она ждала несколько секунд. Может, он всё-таки… нет. Тишина. — Папа спит? — спросила девочка. — Да, милая. Папа спит. Не будем его будить. Они вышли из квартиры. Дверь закрылась с тихим щелчком. В спальне Альберто лежал на кровати, глядя в потолок. Он слышал их голоса. Слышал, как Паула смеялась. Слышал, как щёлкнул замок. И не мог заставить себя встать. Не мог посмотреть в глаза девочке, которую растил семь лет. Которая называла его папой. Которая верила ему. Она никогда не была его по крови. Но он любил её. Сильнее, чем мог себе представить. И это было самое трудное. Он закрыл глаза, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. -- Мариви ждала их на пороге. Стол уже был накрыт — горячие тосты, яйца, фрукты, какао для Паулы. Увидев дочь и внучку, она распахнула объятия. — Проходите, мои хорошие. Завтракать будем. — Бабушка, а почему я не в школе? — спросила девочка, уже вбегая в дом. — Потому что сегодня у нас маленький праздник, — она подмигнула. — А в праздники в школу не ходят. — Паула, удовлетворённая ответом, умчалась на кухню. Ракель остановилась в прихожей, посмотрела на мать. — Спасибо, — выдохнула она. — Иди ешь, — Мариви обняла её. — Потом поговорим. В этот момент из комнаты Лауры донёсся какой-то шорох, но дверь осталась закрытой. Лаура спала. Вернулась под утро после ночи с Марио — разгорячённая, довольная, с лёгкой улыбкой на губах. Вечерняя переписка с Альберто завела её, он был каким-то особенно откровенным, и она решила не ждать утра, чтобы снять напряжение, поэтому пошла развлекаться с соседом. Она не знала, что всего в нескольких метрах от неё, на кухне, сидит её сестра с дочерью. И что жизнь снова готовит всем новый поворот. На кухне пахло тостами и корицей. Паула уже вовсю уплетала завтрак, болтая ногами под столом. Ракель смотрела на неё и думала о том, как скажет ей правду. О том, что ждёт их впереди. Но одно она знала точно — они больше не вернутся в тот дом. Никогда. --- В обед Ракель сидела в мягком кресле в офисе строительной компании, нервно теребя ремешок сумочки. За большими стеклянными дверями виднелась приёмная, а дальше — кабинет, где Серхио и Андрес заканчивали переговоры с подрядчиками. Она приехала сюда сразу после того, как Паула осталась с матерью. Девочка была счастлива — бабушка обещала испечь печенье и разрешила смотреть мультики. Лаура ещё спала, и Ракель была этому только рада — не хотелось объяснять сестре, почему она с чемоданом и дочерью поселилась у матери. Секретарша принесла девушке кофе и сочувственно улыбнулась. — Серхио скоро освободится. Они уже заканчивают. — Спасибо, — Ракель взяла чашку, но пить не стала. Мысли путались. С одной стороны — облегчение. Она сделала это. Сказала Альберто. Ушла. С другой — страх перед будущим. Как сказать Пауле? Как строить новые отношения с Серхио, когда столько лет боли и недомолвок позади? И главное — как сказать ему, что они с Паулой уже здесь? Что она готова? За стеклянной стеной мелькнула знакомая фигура. Андрес вышел из кабинета, провожая подрядчиков к лифту. Увидел Ракель, кивнул ей и направился к ней. — Переговоры закончились? — спросила она, вставая. — Да, — он улыбнулся. — И, кажется, удачно. Серхио сейчас выйдет. Зайдёшь? — Я… да. Если он не занят. — Для тебя он никогда не занят, — он подмигнул и пошёл к себе. Ракель выдохнула, поправила волосы, одёрнула лёгкое летнее платье. Сердце колотилось словно маятник. Дверь кабинета открылась, и вышел Серхио. С тростью, но уверенно. Увидев её, замер на секунду, а потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё всегда подкашивались колени. — Ты здесь, — сказал он, подходя ближе. — Я думал, ты завтра. — Я не могла ждать, — выдохнула она. — Мы ушли. Сегодня утром. — Он смотрел на неё, не веря. — В смысле? — Мы с Паулой ушли от Альберто. Я сказала ему всё. Мы у мамы. Но я… я хотела тебя увидеть. Сказать тебе. Маркина шагнул к ней, забыв про трость. Она чуть не упала, но он даже не заметил. Обнял её, прижал к себе, зарылся лицом в волосы. — Ты не представляешь, что я сейчас чувствую, — прошептал он. — Представляю, — ответила она. — Потому что я чувствую то же самое. --- Они зашли в кабинет, и Серхио, не выпуская её руки, закрыл за собой дверь. Где-то в приёмной осталась секретарша, в соседнем кабинете Андрес разбирал бумаги, но они этого даже не заметили. Всё их внимание, все мысли, все чувства были сосредоточены друг на друге. Сквозь панорамное окно пробивался мягкий полуденный свет, золотистыми полосами ложась на паркет и мебель. За стеклом угадывался Мадрид — крыши, шпили, далёкие небоскребы на горизонте. Но для них двоих сейчас не существовало ничего за пределами этой комнаты. Мужчина провёл её к мягкому дивану у стены — светлому, с удобными подлокотниками. Она помогла ему сесть, и сама опустилась рядом. Он взял её ладони в свои — прохладные, с тонкими пальцами, которые когда-то так любил. Сейчас они медленно согревались в его руках. — Я не могу поверить, — прошептал он, глядя ей в глаза. В его взгляде отражался свет из окна, и это придавало ему почти нереальное, сновидческое выражение. — Что ты здесь. Что это правда. — Я тоже, — ответила она тихо, боясь повысить голос — будто звук мог разрушить эту хрупкую реальность. — Всё слишком быстро, слишком… как сон. — Сон, который длился семь лет, — он усмехнулся уголками губ, но в глазах блестели слёзы. — А теперь он наконец стал явью. — Мы вместе, Серхио. — Ракель сжала его пальцы, чувствуя, как он отвечает тем же. — Мы строим будущее. Вдвоём. Вернее, втроём. — Паула, — выдохнул он, и в этом имени было столько всего — надежда, страх, любовь, которую он ещё не успел подарить, но уже чувствовал где-то глубоко в груди. — Она… — Она примет тебя, — перебила она мягко, но уверенно. — Ты только дай ей время. И себе. — Я буду ждать столько, сколько нужно, — он поднёс её руку к губам, поцеловал пальцы — сначала один, потом другой, потом все сразу. — Я уже научился ждать. Мурильо не ответила. Вместо этого подалась вперёд и поцеловала его сама. Сначала нежно, почти целомудренно — так целуют в начале долгого пути, боясь спугнуть хрупкое счастье. Её губы едва касались его губ, пробовали на вкус — кофе, который он пил утром, и что-то ещё, только его, родное. Но внутри уже разгорался пожар. Мужчина ответил, его ладонь легла на её затылок, пальцы запутались в волосах. Поцелуй стал глубже, жаднее — семь лет невысказанной боли, нежности и желания вырывались наружу. Где-то за окном прогудела машина, в приёмной зазвонил телефон, но они не слышали ничего, кроме собственного дыхания, которое становилось всё чаще, всё прерывистее. Ракель, не разрывая поцелуя, перекинула ногу и села ему на колени, оседлав бёдра. Ткань платья скользнула, оголив колени, и она почувствовала тепло его бёдер даже через брюки. Он замер на секунду, его пальцы впились в её бёдра, сжимая их через тонкую ткань. — Боже, — выдохнул он, отрываясь от её губ. Голос сел, стал низким, хриплым. — Сколько раз я представлял этот момент… Ты — в моих руках. И боялся, что он никогда не наступит. — Это реальность, — прошептала она, касаясь губами его щеки, скулы, уголка губ, оставляя за собой лёгкие, влажные следы. — Я здесь. Я рядом. Всегда буду рядом. Её пальцы уже расстёгивали пуговицы его рубашки — одну за другой, медленно, почти медитативно, будто снимая слои времени, разделявшего их. Пуговицы легко выскальзывали из петель, ткань расходилась, открывая его грудь. Маркина замер, даже дышать перестал, глядя на неё. — Что ты делаешь со мной… — прошептал он, не спрашивая — утверждая. — Свожу с ума, — ответила она. — Нас обоих. Рубашка распахнулась, спустилась с плеч, обнажая его торс. Ракель перевела взгляд на живот — там, чуть выше талии, белели длинные, аккуратные шрамы. Следы операций. Следы борьбы, которую он вёл один. Их было несколько — одни постарше, посветлее, другие поновее, ещё розоватые. Карта его боли, которую она не видела раньше. Она провела по ним кончиками пальцев — легко, почти невесомо, ощущая чуть более плотную, гладкую на ощупь ткань рубцовой ткани. — Ты прошёл через ад, — прошептала она, не отрывая взгляда от шрамов. В голосе дрожала гордость пополам с болью. — А ты ждала меня в раю, — ответил он, и она подняла глаза. В них блеснули слёзы — не от жалости, от переполнявшей её благодарности и любви. Благодарности за то, что он выжил. За то, что он здесь. За то, что он всё ещё может смотреть на неё так — словно она была единственным светом в его темноте. А он в это время потянулся к молнии её платья — маленькой, почти незаметной застёжке, скрытой в боковом шве. Его пальцы дрожали. Он справился не с первой попытки, но она терпеливо ждала. Наконец, язычок скользнул вниз, и ткань послушно разошлась. Он осторожно, почти благоговейно, спустил лямки с её плеч — сначала одну, потом вторую. Платье зашелестело, скользя по коже, и упало к талии, открывая грудь. Никакого белья. Только она — хрупкая, настоящая, с родинкой чуть выше ключицы в форме сердечка, которую он помнил так хорошо, и с теми же карими глазами, которые снились ему каждую ночь. Серхио замер. Воздух в кабинете стал плотным, почти осязаемым. За окном светило солнце, и его лучи падали на её плечи, делая кожу золотистой. — Ты… — выдохнул он, не в силах подобрать слов. Голос сорвался. — Ты даже не представляешь… Ракель смутилась под его взглядом, опустила глаза, машинально потянулась прикрыться — но он поймал её руки, мягко убрал в сторону. — Посмотри на меня, — попросил он — не потребовал, попросил. — Пожалуйста. Она подняла взгляд. В его глазах было столько восхищения, столько нежности, столько долгой, выстраданной любви, что у неё перехватило дыхание. — Ты идеальна, — прошептал он. — Всегда была идеальной. И всегда будешь. И снова поцеловал — медленно, нежно, с той благодарностью, которую невозможно выразить словами. Его язык скользнул по её нижней губе, она приоткрыла рот, впуская его, и поцелуй углубился. Его пальцы скользнули вверх по её бёдрам, к талии, к спине — везде и нигде одновременно, гладили, сжимали, вспоминали. Слёзы всё же покатились по её щекам — тихо, беззвучно, обжигая кожу. Он почувствовал их вкус на губах, отстранился. — Ты плачешь, — тихо сказал он, глазами спрашивая — от боли или от радости. — От счастья, — всхлипнула она. — Впервые в жизни — от счастья. Он поцеловал её слезу, сначала одну, потом другую, потом уголок губ, потом снова губы — настойчивее, увереннее, жарче. Ракель потянулась к его ремню. Пальцы дрожали, пряжка никак не поддавалась, но она справилась быстро — слишком часто представляла себе этот момент в одиночестве ночей, чтобы не знать, как это делается. Ремень со щелчком распахнулся. — Ты уверена? — спросил он, перехватывая её руки. В голосе его прозвучало не колебание — забота. И вопрос, и разрешение, и готовность остановиться, если она скажет «нет». Мурильо посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно. Твёрдо. — Это единственное, в чём я уверена прямо сейчас, — ответила она. Она стянула с себя платье — оно упало на пол бежевой лужицей ткани. Потом сама расстегнула его брюки, спустила молнию, помогла освободиться. Боксеры последовали за ними — одним ловким движением. Серхио был послушен, затаив дыхание, не веря своим глазам, не смея верить, что это происходит наяву. Ракель отодвинула край своих трусиков (кружевных, тонких, таких же, как в тот первый раз, много лет назад) и медленно, очень медленно, опустилась на него. Они выдохнули одновременно — громко, почти испуганно, словно падая с высоты и понимая, что падение это — в безопасность, в дом, в друг друга. Тепло разлилось по телу, заполняя все пустоты, все трещины, которые оставили годы. Она вся дрожала — мелкой, нервной дрожью, и он чувствовал это каждой клеткой. — Ракель… — выдохнул он, и это имя прозвучало как молитва. — Я здесь, — прошептала она, касаясь лбом его лба. — Я с тобой. Больше семи лет разлуки. Семь лет боли, надежды, отчаяния — и вот они снова вместе. Не в воспоминаниях, не во снах, а здесь и сейчас. Две части одного целого, наконец-то воссоединившиеся. Движения были плавными, почти невесомыми — медленное скольжение вверх и вниз, полное, глубокое, мучительно сладкое. В каждом ощущалось столько выстраданной близости, что у девушки снова потекли слёзы. Она не вытирала их — пусть текут, это тоже часть их воссоединения. Серхио гладил её по спине — длинными, успокаивающими движениями, от шеи до поясницы. Шептал что-то бессвязное — то ли её имя, то ли молитву, то ли просто благодарность за этот миг. Его пальцы нащупывали каждый позвонок, каждую складочку на коже, будто боялся, что если перестанет прикасаться — она исчезнет. Ракель ускорилась чуть-чуть, меняя угол, и он замер на секунду, зажмурился, его пальцы впились в её бёдра — не больно, но ощутимо. — Боже, — выдохнул он хрипло, запрокидывая голову на спинку дивана. — Не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся. — Она не остановилась. Её пальцы прошлись по его груди — по шрамам, по ключицам, по шее, вверх к губам. Она гладила его лицо, будто пытаясь наверстать все эти годы, когда не могла до него дотронуться. Свет за окном сместился, теперь он падал на них сбоку, подсвечивая их лица, их переплетённые тела. В кабинете было тихо — только их дыхание, только редкие всхлипы Мурильо, только его хриплые шёпоты, которые становились всё бессвязнее. Он целовал её везде, куда мог дотянуться — плечи, шею, ключицы, губы, мокрые щёки. Его язык скользил по её коже, собирая солёный вкус слёз. Его ладони сжимали её бёдра, помогая, ведя, но не торопя. Сейчас не было спешки. Было только это — всепроникающее, долгожданное «наконец-то». Она кончила первой — тихо, почти беззвучно, только пальцы впились в его плечи, только дыхание оборвалось на секунду, только тело выгнулось дугой, прижимаясь к нему ещё теснее. Её мышцы пульсировали вокруг него, сжимали, не отпускали. Он почувствовал это — и тут же последовал за ней, с её именем на губах, с её вкусом во рту, с её теплом внутри себя. Они сидели обнявшись, тяжело дыша, мокрые от слёз и пота, запутавшиеся друг в друге, как в тот первый раз, много лет назад. — Люблю тебя, — прошептал он ей в волосы. — И я тебя, — ответила она, уткнувшись носом в его шею. — Всегда любила. Всегда буду. Солнце светило в окно, заливая кабинет золотым светом. За дверью, в коридоре, кто-то кашлянул и тихо удалился — Андрес, который хотел зайти, наверное, понял, что не стоит мешать. Им было всё равно. Они ждали этого семь лет. Теперь у них была вечность. --- Альберто стоял посреди пустой гостиной и смотрел на дверь, за которой несколько часов назад исчезла его семья. Тишина давила на уши. Сначала он просто стоял. Потом медленно подошёл к полке с фотографиями. Их свадьба — Ракель в белом платье, счастливая, улыбающаяся. Он рядом, гордый, влюблённый. Дурак. Он взял рамку в руки, посмотрел на неё. — Семь лет, — прошептал он. — Семь лет, блять. Рамка полетела в стену. Стекло разбилось с резким звоном, осколки брызнули в разные стороны. Следующая — Паула в роддоме, крошечный комочек в одеяльце. Его дочь. Не его кровь, но его дочь. Он любил её с первой секунды. Носил на руках, качал по ночам, учил ходить, целовал разбитые коленки. Ракель забрала её. — Нет! — заорал он, швыряя рамку в стену. Ещё одна. Пауле год, вся в торте, смеётся беззубым ртом. Ещё. Паула с первым букетом, Паула с ранцем, Паула в футбольной форме. Фотографии летели одна за другой. Стекло хрустело под ногами, осколки разлетались по всему полу, но он не замечал. — Как ты могла?! — кричал он в пустоту. — Как ты могла забрать её?! Он схватил следующую рамку — они втроём в парке аттракционов, Паула сидит у него на плечах, Ракель держит его за руку, все смеются. Счастливая семья. Стекло разбилось особенно громко. Альберто опустился на колени прямо среди осколков. Не чувствовал боли. Не чувствовал ничего, кроме этой чудовищной, разрывающей пустоты внутри. — Ты предала меня, — прошептал он, глядя на свои руки, по которым текла кровь от порезов. — Ушла. Забрала мою дочь. Он закрыл лицо руками и завыл. Как раненый зверь. Как человек, у которого отняли всё. Где-то в глубине души, в самом тёмном углу, уже зарождалась мысль, что он сам во всём виноват. Что это он разрушил их брак. Что это он искал утешения в Лауре. Что это он предал первым. Но сейчас, в этот момент, он не мог думать об этом. Сейчас была только боль. Он сидел на полу, среди осколков собственной жизни, и не знал, как жить дальше. --- Лаура спустилась в гостиную только около часа дня. Голова гудела после короткого и беспокойного сна, в глазах щипало, а тело ныло после ночи с Марио — дикой, страстной, какой-то отчаянной. Она накинула короткий шёлковый халатик, кое-как затянула пояс и, зевая, побрела на кухню за кофе. Но в гостиной замерла. На диване, прямо посередине, разложив перед собой раскраску и карандаши, сидела Паула. Лаура моргнула, думая, что ей мерещится. — Паулита, детка? — голос вышел хриплым. — Ты чего здесь? А школа? — Девочка подняла голову от раскраски, улыбнулась. — Лаура! А мы с мамой приехали! — Приехали? — Она нахмурилась, подошла ближе. — В смысле? В гости? — Не-а, — Паула мотнула головой, отчего её косички забавно подпрыгнули. — Мы теперь здесь жить будем. С тобой и бабушкой. — Лаура замерла. — Что? Девчонка отложила карандаш и деловито ткнула пальцем в сторону прихожей, где у стены стоял их чемодан. Большой, тёмно-синий, с наклейками единорогов — Паула сама их клеила в прошлом году. — Вон, видишь? Мы с мамой всё привезли. Там мои игрушки и мамины вещи. — Лаура смотрела на чемодан, не веря своим глазам. — А где мама? — Уехала. Сказала, по делам. А я тут с бабушкой пока. Она в саду, цветы поливает. Девушка перевела взгляд на племянницу, потом снова на чемодан, потом в окно, где маячила фигура Мариви. В голове не укладывалось. Она ушла? Ракель ушла от Альберто? Забрала дочь и ушла? — Лаура, а ты чего такая странная? — спросила Паула, глядя на неё с детским любопытством. — Я? — Она моргнула, попыталась улыбнуться. — Всё нормально, малышка. Просто не ожидала вас увидеть. Она развернулась и медленно пошла на кухню, где наконец можно было спрятаться от этой новости. Ракель ушла. Значит, он теперь свободен. Или… не совсем? Лаура прислонилась к стене на кухне, пытаясь унять бешеный стук сердца. Впервые в жизни она не знала, радоваться или бояться. --- Лаура взяла чашку кофе, сделала глоток — горький, обжигающий, как раз то, что нужно, чтобы проснуться окончательно. Голова всё ещё гудела, но мысль о чемодане в прихожей и Пауле на диване не давала покоя. Она вышла в сад через стеклянную дверь гостиной. Мариви стояла на коленях у клумбы, пересаживая какие-то цветы. Руки в земле, на лбу лёгкая испарина, но выглядела она довольной — в своём любимом деле, в своём доме, в своём мире. Лаура подошла, остановилась рядом, сделала ещё глоток кофе. — Мам. — Женщина подняла голову, прищурилась от солнца. — О, проснулась? А я уж думала, ты до вечера проспишь. — Мам, — повторила она, не обращая внимания на шпильку. — Что происходит? Мариви выпрямилась, отряхнула руки о фартук. Посмотрела на дочь внимательно, изучающе. — А что происходит? — Паула в гостиной. С чемоданом. Говорит, они с Ракель теперь здесь живут. — Сеньора Фуэнтес вздохнула, сняла перчатки, положила их на край клумбы. — Да, — сказала она просто. — Так и есть. — Почему? Что случилось? Мариви посмотрела на неё долгим взглядом. Лаура стояла в своём коротком халатике, с растрёпанными волосами, с чашкой кофе в руках, и в глазах её было искреннее недоумение. — Ракель ушла от Альберто, — ответила она спокойно. — Вчера вечером собрала вещи, сегодня утром приехала сюда. Поживут пока у нас. — Ушла? — Лаура моргнула. — Почему? — Мариви помолчала, потом взяла лейку, начала поливать цветы. — Это не моя история, милая. Спроси у сестры, когда она вернётся. — А где она? — По делам уехала. Скоро будет. — Девушка смотрела на мать, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Ракель ушла. Серьёзно. Не просто поругалась, не просто на ночь к маме — ушла. С вещами. С дочерью. — И надолго? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не знаю, дочка. — Та пожала плечами. — На сколько нужно. Она посмотрела на дочь внимательно, но ничего не добавила. Лаура допила кофе залпом, обжигая горло. — Ладно, — сказала она. — Пойду в душ. Развернулась и ушла в дом, оставив Мариви в саду. Женщина смотрела ей вслед, и в глазах её мелькнуло что-то — то ли подозрение, то ли догадка. Но она ничего не сказала. Только вернулась к своим цветам. Лаура зашла в ванную, закрыла дверь на замок и прислонилась спиной к прохладной плитке. Сердце колотилось. Она набрала номер, прижала телефон к уху. Один гудок. Второй. Третий. — Алло. — Голос Альберто был глухим, чужим. Таким она его никогда не слышала. — Альберто, — выдохнула она. — Что происходит? Тут Паула с чемоданом, Ракель нет… Она что, правда ушла? — Тишина. Потом — короткий, горький смешок. — Ушла, — ответил он. — Да, ушла. — Но почему? Из-за чего? — Из-за тебя, дура. — Она замерла. — Что? — Из-за тебя! — Заорал он вдруг так, что она отдёрнула телефон от уха. — Ты слышишь?! Из-за нас! Из-за того, что я трахал тебя все эти месяцы! Из-за того, что я врал ей! Из-за того, что я стал тем, кем стал — грязным, врущим ублюдком! — Альберто, подожди… — Нет, это ты подожди! — Голос его срывался на крик, в нём звенела такая боль, что Лауре стало не по себе. — Ты думала, это просто игра? Думала, можно трахаться с мужем сестры и ничего не будет? Думала, я смогу быть нормальным мужем, когда каждую секунду думаю о тебе?! Мурильо молчала. Она никогда не видела его таким. Всегда сдержанный, всегда под контролем — даже в самые отчаянные моменты. А сейчас он кричал так, будто внутри него разрывалась бомба. — Она ушла, Лаура! Ушла и забрала дочь! Мою дочь! — Он всхлипнул, и этот звук ударил её под дых. — Я потерял их из-за тебя! Из-за нас! — Но ты же сам… — начала она. — Да, я сам! — перебил он. — Я сам во всём виноват! Я козёл, я предатель, я заслужил всё это! Но ты… ты же моя болезнь, Лаура! Ты как наркотик, от которого я не мог отказаться! Девушка прислонилась к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Альберто, я не знала, что так выйдет… Я думала… — Ты не думала! — рявкнул он. — Ты никогда не думала! Тебе было весело! Игра! Адреналин! А теперь посмотри, во что это вылилось! — Тишина повисла между ними тяжёлая, как свинец. — Где ты? — спросила она тихо. — На работе, — ответил он устало. Голос его вдруг стал совсем безжизненным. — В кабинете. Сижу за столом и не знаю, как жить дальше. Дома я всё разнёс — фотографии, рамки, всё, что напоминало о них. А теперь сижу здесь и пытаюсь делать вид, что я на работе. — Альберто… — Не звони мне больше, Лаура. — В его голосе не было злости. Только пустота. — Всё кончено. Игра закончена. - Он отключился. Она стояла в ванной, глядя на погасший экран. В голове было пусто. В груди — странное, незнакомое чувство, которое она не могла опознать. Она впервые в жизни почувствовала себя виноватой. По-настоящему. Не перед собой — перед другими. Медленно опустилась на край ванны, сжимая телефон в руке. — Чёрт, — прошептала она. — Чёрт, чёрт, чёрт. Лаура сидела на краю ванны, сжимая телефон в руке, и смотрела в одну точку. В груди было пусто. Странно, непривычно, почти физически ощутимо. Она всегда хотела то, что было у Ракель. С детства. Ракель получала лучшие оценки — Лаура хотела быть умнее. Ракель встречалась с популярными мальчиками — Лаура отбивала их у неё. Ракель нашла любовь всей жизни — Лаура завидовала так, что сводило скулы. Ракель вышла замуж, родила дочь, построила идеальную семью — Лаура сходила с ума от желания доказать, что она тоже может. Что она лучше. Викунья стал её трофеем. Самым желанным, самым запретным, самым сладким. Муж сестры — идеальный приз в этой бесконечной игре, где она всегда догоняла, но никогда не обгоняла. И вот теперь она получила его. Он свободен. Жена ушла. Паула живёт здесь. Альберто разбит, уничтожен, но когда она звонит ему, он кричит, обвиняет. Она должна была чувствовать триумф. Должна была улыбаться, радоваться, праздновать победу. Но внутри была только пустота. И где-то очень глубоко, в самом тёмном уголке души, который она всегда старалась не замечать, жила любовь к сестре. Та самая, детская, когда они были маленькими и делили одну кровать на двоих, когда Ракель защищала её от дворовых мальчишек, когда они вместе смеялись до слёз над глупыми шутками. Лаура закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо сестры. Не вчерашнее, усталое, когда она прошла мимо гаража. А другое — лет пять назад, когда Ракель пришла к ней в больницу после того, как Лаура сломала ногу на горнолыжном курорте. Сестра сидела рядом, держала за руку, читала вслух журналы и ни разу не упрекнула за то, что эта поездка была тайком от родителей. Она любила её. Всегда любила. Но эта любовь была странной, перекрученной, завёрнутой в зависть, ревность и вечное соревнование. — Что я наделала? — прошептала она в пустоту ванной. Ответа не было. Только кафельная плитка, тусклый свет и противный звук капающей воды из крана. Она поднялась, подошла к зеркалу. Посмотрела на себя — растрёпанную, с красными глазами, в этом дурацком халатике. Красивая. Молодая. Пустая. — Ты получила, что хотела, — сказала она своему отражению. — И что теперь? Отражение молчало. Лаура умылась холодной водой, вытерлась полотенцем и вышла из ванной. В коридоре было тихо. Из гостиной доносился голос Паулы — она что-то напевала, рисуя. Она замерла на секунду, глядя в сторону гостиной. Потом развернулась и пошла к себе в комнату. Закрыла дверь, забралась на кровать, свернулась калачиком и уставилась в стену. Она не знала, как жить дальше. Впервые в жизни у неё не было плана. --- Ракель лежала на коленях у Серхио, свернувшись калачиком, как маленькая девочка. Его пальцы медленно перебирали её волосы — успокаивающе, бережно, будто боялись, что она исчезнет, если остановиться. В кабинете было тихо. Солнечные лучи пробивались сквозь жалюзи, рисуя на полу золотистые полосы. Где-то за стенами гудел город, но здесь, в этом маленьком мире, время остановилось. Мужчина молчал. Он чувствовал, как её плечи вздрагивают, как она задерживает дыхание, пытаясь справиться со слезами, и как они всё равно текут по щекам, капая на его брюки. — Ракель, — тихо позвал он. Она не ответила. Только крепче прижалась к нему. — Ракель, посмотри на меня, — он мягко коснулся её подбородка, пытаясь заглянуть в глаза. Она покачала головой, уткнувшись лицом в его колени. — Я не могу, — прошептала она сквозь слёзы. — Если я посмотрю на тебя, я разрыдаюсь ещё сильнее. — Так и надо, — он усмехнулся ласково. — Плачь. Я здесь. Я держу тебя. И она заплакала. Не сдерживаясь, не прячась, отдаваясь этому потоку, который копился годами. — Я виновата, — выдохнула она между всхлипами. — Перед тобой. Перед Паулой. Перед Альберто… — Тише, тише… — Нет, ты послушай. — Она подняла голову, посмотрела на него покрасневшими глазами. — Я должна была сказать тебе про Паулу раньше. Должна была найти способ. Ты имел право знать, что у тебя есть дочь. А я боялась. Думала, что так будет лучше. Для всех. А оказалось… — Что оказалось? — Что я просто тянула время. Боялась признаться себе, что люблю тебя. Боялась разрушить то, что построила с Альберто. Он хороший человек, Серхио. Он не заслужил всего этого. Маркина молчал, гладя её по щеке. — Он вырастил мою дочь, — продолжала она. — Мою и твою. Он любил её все эти годы, заботился о ней, был ей отцом. А я… я просто взяла и ушла. Разрушила семью. — Ты не разрушала, — тихо сказал он. — Ты выбрала правду. — Правду, да. — Она горько усмехнулась. — Красивое слово. А внутри — боль. Для всех. Она замолчала, уткнувшись лицом в его колени снова. Серхио гладил её по голове, чувствуя, как его собственная грудь сжимается от этой боли. — Ракель, — сказал он наконец. — Ты не виновата в том, что полюбила меня. И Альберто не виноват, что полюбил тебя. И я не виноват, что выжил в той аварии. Никто из нас не выбирал этот путь. Мы просто пытались жить, как умели. — А теперь? — А теперь мы вместе. И у нас есть шанс. Для нас. Для Паулы. Для всех. - Она подняла голову, посмотрела на него. — Ты правда думаешь, что у нас получится? — Я знаю, — ответил он. — Потому что я не отпущу тебя больше. Никогда. - Она улыбнулась сквозь слёзы, потянулась к нему, поцеловала — легко, благодарно. — Я люблю тебя, — прошептала она. — И я тебя. А теперь давай вставать. Нам нужно ехать к твоей маме. К нашей дочери. - Ракель кивнула, вытерла слёзы. Помогла ему подняться, подала трость, он опёрся на неё сам. — Идём, — сказал он. — Идём.