Todavía amo / Все еще люблю

Утро только начиналось, а квартира Альберто и Ракель уже была осквернена от и до. Их больше ничего не сдерживало. Ни Ракель, которая ушла. Ни чувство вины, которое выжгло дотла. Ни стыд, который растворился в вине и отчаянии. Остались только они двое — двое разбитых, потерянных людей, которые вдруг поняли, что у них нет причин останавливаться. Альберто и Лаура словно пытались наверстать всё то время, когда приходилось прятаться, красться, оглядываться. Теперь не нужно было ничего. Теперь можно было всё. Они начали в гостиной — на том самом диване, где он когда-то смотрел с женой кино. Девушка оседлала его, откинув голову назад, пока он сжимал её бёдра до синяков. Она двигалась быстро, жадно, не сдерживая стоны, не зажимая рот. Её грудь подпрыгивала в такт, и он тянулся к ней губами, вбирая соски в рот, покусывая, посасывая. — Да… Вот так… Трахни меня… — стонала она. Когда она кончила, сжавшись вокруг него пульсирующими спазмами, он перевернул её, уронил лицом в подушки и вошёл сзади. Грубо. Глубоко. Не давая опомниться. Одна его рука сжимала её бедро, вторая — грудь, сминая сосок. Она уткнулась лицом в диван, заглушая крики. Потом переместились на ковёр, прямо туда, где ещё вчера валялись осколки фотографий. Альберто убрал их под утро, пока Лаура пила кофе голышом на кухне. На ковре было жёстко, но ей нравилось. Он прижимал её к ворсу, вбиваясь в неё снова и снова. Она царапала пол, стонала, выгибалась, чувствуя, как каждое движение отдаётся в позвоночнике. — Сильнее, — просила она. — Ещё. Он подчинялся. Схватил её за волосы, оттягивая голову назад, и заставил смотреть в зеркало, что видело на стене. — Смотри, — прорычал он. — Смотри туда. И кто тебя трахает. — Она смотрела и кончала снова и снова. Кухня стала следующей жертвой. Лаура сидела на столе, раздвинув ноги, а Викунья стоял перед ней, вжимая её в столешницу так, что чашки жалобно звенели. Она обхватила его ногами, притягивая ближе, глубже. Он входил в неё резко, ритмично, и она кричала, не сдерживаясь, потому что в этой квартире больше некому было услышать. Кофе из опрокинутой чашки растекся по столу, но им было плевать. Он наклонился, лизнул один соск, потом другой. Она застонала, сжимая его голову. Потом он развернул её, толкнул к холодильнику, поставил раком. Холод металла обжёг её грудь, и она вскрикнула от контраста — ледяная дверца и его горячий член внутри. Он вошёл в неё сзади, одной рукой сжимая её бедро, другой — грудь. Кончил, шепча девушке на ухо что-то грязное, от чего кровь закипала заново. Его шёпот был хриплым, прерывистым: «Ты моя… Только моя… Кончи для меня ещё раз…» Она кончила от его голоса, сжимаясь вокруг него, чувствуя, как он пульсирует внутри. Сперма потекла по её бедру, капая на пол. В коридоре они остановились у зеркала. Младшая Мурильо смотрела, как он снова берёт её сзади, и улыбалась своему отражению — дикому, растрёпанному, счастливому. Она смотрела в зеркало и на его лицо — напряжённое, с закрытыми глазами, с открытым ртом. На свои руки, впившиеся в косяк. На его пальцы, сжимающие её бёдра. Ей нравилось видеть себя такой. Нравилось, что он её хочет. Что он не может без неё. Что он готов трахать её везде, не думать о последствиях. — Смотри на себя, — шептал он ей в ухо. — Какая ты грязная. Какая моя. — Она смотрела. И кончала, глядя на их отражение. Ванная стала местом для душа, который быстро перестал быть просто душем. Мокрые тела скользили друг по другу, вода заливала пол, а они не замечали. Лаура встала на колени прямо на мокрый кафель, взяла его член в рот. Горячая вода стекала по её лицу, по его животу. Она брала его глубоко, до горла, смотрела снизу вверх, не отрываясь. Викунья стонал, вцепившись в её волосы. — Так… Да… Не останавливайся… — Она не останавливалась. Её язык работал снизу, обводя головку, ствол, яйца. Она брала его целиком, давилась, но не выпускала. Слюна текла по подбородку, смешиваясь с водой. Пока он не кончил ей в рот, с рыком, уткнувшись лицом в стену. Она глотала, не пропуская ни капли, глядя на него снизу вверх. И конечно — спальня. Главная спальня. Та самая. Альберто сначала колебался. Стоял у двери, смотрел на эту кровать, на смятые простыни, которые не менялись с ухода Ракель. На подушку, что ещё хранила аромат её духов. — Боишься? — спросила плутовка, подходя сзади. Голая, горячая, пахнущая им. — Не знаю, — честно ответил он. Она обошла его, легла на кровать — прямо на сторону сестры. Раскинулась, глядя на него снизу вверх, и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него всегда сносило крышу. — Теперь это наша кровать, — сказала она. — Твоя и моя. — Она провела двумя пальцами по промежности, дразня и провоцируя. Её пальцы блестели уже через секунду. Она раздвинула складки, показывая ему, как мокрая. — Видишь? Это всё для тебя. Только для тебя. Викунья сдался. Он рухнул на неё. Не нежно — жадно, грубо, почти жестоко. Он брал её так, как не позволял себе никогда с женой. С Лаурой можно было всё. Она не просила нежности, не ждала бережности. Она хотела, чтобы её брали. Чтобы он выплеснул в неё всю ту боль, всю ту злость, всё то отчаяние, что копилось годами. Мужчина вошёл в неё резко, без прелюдии, и она вскрикнула, выгнувшись. — Да… Вот так… Она впивалась ногтями в его спину, оставляя красные полосы. Кусала его плечи, его губы, его шею. Она хотела чувствовать его внутри — глубоко, сильно, без остатка. Каждый его толчок отдавался в ней, заставлял выгибаться и кричать. — Сильнее, — просила она. — Ещё. Они меняли позы. На боку он вошёл в неё под новым углом, и она закричала так, что, наверное, соседи услышали. — Да… вот так… не останавливайся… Он входил в неё снова и снова, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, как сжимается, как приближается к разрядке. Потом она села на него сверху, скача, откинув голову назад, её грудь подпрыгивала, волосы разлетались. Он смотрел на неё снизу вверх, сжимая её бёдра. — Давай, детка, — сказал он. — Давай. — Боже, как хорошо, — выдохнула она, ускоряясь. Каждый угол этой спальни пропитался их потом, их криками, их безумной, отчаянной страстью. Когда она кончила в очередной раз, содрогаясь всем телом, он вышел из неё, развернул к себе лицом и кончил ей на грудь. На живот. На губы. Она слизнула каплю с уголка губ, улыбнулась. Потом провела пальцем по сперме на своей груди, облизала, не сводя с него глаз. В какой-то момент Лаура вдруг засмеялась — прямо под ним, запрокинув голову. — Что? — выдохнул он, замирая. — Представляю лицо Ракель, если бы она нас сейчас увидела, — прошептала она. — На её кровати. Её муж трахает её сестру. Мужчина замер на секунду. Что-то кольнуло внутри — последний осколок совести. Но она обвила его ногами, притянула ближе, провела рукой по его члену, сжимая, массируя. Член снова начал твердеть. Осколок растворился. — Не думай о ней, — выдохнула она ему в губы. — Думай о нас. О том, как хорошо нам вместе. Трахай меня. — Она снова впустила его в себя. Легко. Влажно. Он вошёл до конца и замер. Посмотрел в её глаза — дикие, голодные, свои. — Я не перестану тебя трахать, — сказал он хрипло. — Я и не прошу. Они возвращались в спальню снова и снова, как будто хотели стереть память о Ракель с каждой складки простыней. Альберто брал девушку на её стороне кровати, на своей, на том месте, где много лет лежала женщина, которую он когда-то любил. Он трахал её стоя, прижав к стене, подхватив под ягодицы. Он трахал её на полу у кровати, на коленях, она опиралась руками на матрас. Он трахал её в дверном проёме, развернув лицом к стене. Всюду. Везде. Сколько хватало сил. В какой-то момент он просто лежал, а она сидела сверху, двигалась медленно, глядя на него. — Ты устал? — спросила она. — Нет, — соврал он. Она усмехнулась и ускорилась. Теперь здесь была другая. И пахло здесь по-другому. Пахло сексом, потом, ею. Фотография Ракель на тумбочке лежала лицом вниз — он перевернул её в какой-то момент, не глядя. Лаура заметила, но ничего не сказала. Только улыбнулась краем губ. К вечеру квартира напоминала поле боя. Сбитое бельё, опрокинутые чашки, мокрые полотенца на полу, следы пальцев на зеркалах. И двое обессиленных, но довольных людей, которые наконец-то перестали сдерживаться. Альберто лежал на спине, глядя в потолок. Девушка устроилась у него на груди, лениво водя пальцем по его коже. — Знаешь, — сказала она хрипло. — Мы могли бы делать это каждый день. — Могли бы, — эхом отозвался он. — И будем. — Он повернул голову, посмотрел на неё. — Ты правда этого хочешь? — Она приподнялась на локте, заглянула ему в глаза. — А ты сомневаешься? Вместо ответа он притянул её к себе и поцеловал. Поцелуй был долгим, глубоким, с языком. Она почувствовала, как его член снова начинает твердеть, прижимаясь к её бедру. — Ты снова готов? — прошептала она, усмехнувшись. — С тобой — всегда. Она засмеялась — тихо, довольно — и села на него сверху, беря его в себя. В который раз за день. И возможно не последний. --- Неделю спустя. Здание суда. Утро. Ракель сидела на скамье в коридоре, сжимая в руках папку с документами. Адвокат, рекомендованный Андресом — женщина лет пятидесяти с острым взглядом и идеально уложенными волосами — стояла рядом, листая какие-то бумаги. — Всё будет хорошо, — сказала она спокойно. — Документы в порядке, вы мать, у вас есть где жить, работа есть. Судья не станет создавать проблем. Мурильо кивнула, но внутри всё дрожало. Не от страха перед судом. От страха перед встречей. Она не видела Альберто неделю. С тех пор, когда нашла фотографии Лауры в его телефоне, когда он ударил её, когда она забрала последние вещи и ушла. Целая неделя, которая вместила в себя столько, что не уложилось бы в год. Лифт на этаже открылся, и он вышел. Она подняла глаза и замерла. Викунья выглядел… по-другому. Не так, как она ожидала. Не разбитым, не подавленным, не виноватым. Он был свежим, выбритым, в идеально выглаженной рубашке. На губах играла лёгкая, почти довольная улыбка. Он шёл по коридору не спеша, уверенно, будто на прогулку. Их взгляды встретились. Ракель ожидала увидеть в его глазах хоть что-то — стыд, злость, боль. Но там было только… спокойствие. И какое-то странное удовлетворение. Мужчина остановился в паре метров, не подходя ближе. Его адвокат — мужчина в дорогом костюме — что-то шепнул ему, но он даже не повернул головы. Смотрел только на неё. — Ракель, — сказал он просто. Кивнул. — Альберто, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Пауза затянулась. — Ну что, — он усмехнулся. — Пойдём разводиться? — Мурильо сглотнула. — Пойдём. Они вошли в зал заседаний. Она не знала, что утром, всего пару часов назад, Лаура проводила его именно так, как он любил. Что она сидела между его ног с его членом во рту и доводила его до пика. И что после этого он чувствовал себя королём. Альберто шёл на суд с лёгкостью в теле и мыслью, которая крутилась в голове всю неделю: «Как я мог жить с ней столько лет? Лаура в постели в тысячу раз лучше. Лаура не ломается, не просит нежности, не смотрит с упрёком. Лаура — огонь. А Ракель… что Ракель? Холодная статуя, которая только делала вид, что живёт со мной». Он сел за стол, бросил взгляд на неё через зал. Она сидела напряжённая, бледная, сжимая руки. Викунья усмехнулся про себя. Пусть забирает опеку, квартиру, что хочет. У меня теперь есть всё, что нужно. И даже больше. Он знал, что всего через пару часов, вернувшись домой, его будет ждать Лаура. А Ракель поедет в квартиру, где её ждут Серхио и Паула. Но это будет потом. А пока судья читал документы, и их брак доживал последние минуты. --- За два часа до этого. Солнце только начинало пробиваться сквозь шторы, окрашивая комнату в мягкие золотистые тона. Будильник ещё не прозвенел, но Альберто уже не спал. Он лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как тёплое тело Лауры прижимается к нему сбоку. Она спала, разметав по подушке тёмные волосы, обнажённая, беззащитная во сне — но он знал, что через минуту она проснётся и снова станет той дикой кошкой, от которой у него сносило крышу. Сегодня особенный день. Сегодня суд. Он осторожно повернул голову, посмотрел на неё. Спальня всё ещё хранила следы их ночи — сбитые простыни, подушка на полу, её бельё, забытое у кровати. За неделю, что они жили вдвоём, квартира превратилась в их личное поле битвы, где они снова и снова доказывали друг другу, что сделали правильный выбор. Девушка пошевелилась, открыла один глаз, потом второй. Увидела его взгляд и улыбнулась — той самой ленивой, довольной улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. — Доброе утро, — прошептала она хрипло со сна. — Доброе. — Волнуешься? — Нет. — Врёшь. — Он усмехнулся. — Немного. Она потянулась, как кошка, выгибая спину, и вдруг села на кровати, откинув одеяло. Совершенно голая, с растрёпанными волосами, с сонными, но уже разгорающимися глазами. — Тогда я знаю, как снять твоё волнение. Не спрашивая разрешения, она сползла ниже, устроилась между его ног. Он замер, чувствуя, как её пальцы скользят по его бёдрам, как горячее дыхание касается кожи. — Лаура… — Тсс, — выдохнула она. — Расслабься. Она взяла его в рот — медленно, глубоко, смакуя. Альберто зажмурился, откинул голову на подушку. Её язык двигался с той особенной ловкостью, которую он так любил, то обводя головку, то погружаясь глубже, то дразня кончиком. Она знала, что делала. Знала каждую его точку, каждую реакцию. Руки её при этом скользили по его бёдрам, животу, груди — касались везде, дразня, разжигая. — Лаура… — выдохнул он, запуская пальцы в её волосы. Она лишь мыкнула в ответ, ускоряясь. Глубокие, ритмичные движения, от которых у него темнело в глазах. Она брала его целиком, до самого горла, и смотрела снизу вверх — этот взгляд сводил с ума. Он кончил быстро, как и всегда с ней — ярко, сильно, с хриплым стоном, который она проглотила, не останавливаясь, пока последние спазмы не отпустили. Она поднялась, облизнула губы, довольно улыбнулась. — Ну как, волнение прошло? — Он притянул её к себе, поцеловал — глубоко, смакуя собственный вкус на её губах. — Ты просто ураган. — Знаю. — Она чмокнула его в нос. — А теперь вставай. Тебе в суд. А мне… мне нужно в душ. И кофе. Она выскользнула из кровати и, покачивая бёдрами, направилась в ванную. Альберто смотрел ей вслед и чувствовал, как по телу разливается приятная, сытая лень. «Как я мог жить с Ракель столько лет? — подумал он. — Лаура в тысячу раз лучше. Лаура — огонь. Лаура — жизнь.» Он встал, накинул халат и пошёл на кухню — варить кофе для них двоих. Настроение было отличным. Впереди — суд, свобода, новая жизнь. И Лаура. Всегда Лаура. --- Ракель влетела в кабинет Серхио, даже не постучав. Дверь с грохотом ударилась о стену и тут же захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел — громко, окончательно, бесповоротно. Он поднял глаза от бумаг, удивлённо приподняв бровь, но при виде её лица нахмурился — смесь радости и тревоги. — Ракель? Что-то случилось? Как суд? Она стояла, прислонившись спиной к двери, тяжело дыша. Не от бега — от эмоций. Грудь вздымалась под тонкой тканью летнего платья, щёки горели ярким румянцем, глаза блестели так, что, казалось, из них вот-вот брызнут слёзы — но это были слёзы не горя, а какого-то дикого, почти неконтролируемого облегчения. — Через месяц, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Нас разведут через месяц. Он согласился на все условия. Серхио начал подниматься, опираясь на трость, чтобы подойти к ней, обнять, поздравить. Но она не дала. Она рванула платье через голову — резко, нетерпеливо, не заботясь о том, что ткань может порваться. Летнее, лёгкое, оно взметнулось в воздух и бесформенной тряпкой упало на пол к её ногам. Маркина открыл рот, забыв, как дышать. Под платьем оказался новый комплект белья. Чёрное кружево — тонкое, почти прозрачное, скорее намекающее, чем скрывающее. Бюстгальтер едва держался на груди, приподнимая её, обрамляя так, что хотелось смотреть бесконечно. Трусики — такие же кружевные, с высокой резинкой на бёдрах, подчёркивающие каждую линию её тела. Сквозь ткань просвечивала смуглая кожа, тёмные соски, гладкий треугольник внизу живота. Она стояла перед ним в туфлях на каблуках, в этом белье, и смотрела так, будто хотела съесть его глазами. Серхио сглотнул. Трость дрогнула в руке. Воздух в кабинете вдруг стал густым, почти осязаемым. — Ракель… Она шагнула к нему, и каждый шаг был вызовом. Каблуки цокали по паркету, бёдра покачивались, кружево колыхалось в такт дыханию. — Я хочу тебя, — сказала она. Голос низкий, хриплый, не терпящий возражений. — Сейчас. Немедленно. — У меня совещание через полчаса, — выдохнул он, но голос его прозвучал неуверенно, почти жалко даже для него самого. Она подошла вплотную. Так близко, что он чувствовал жар её тела, слышал её дыхание. Пальцы её легли ему на грудь, скользнули по рубашке вверх, к плечам, и одним движением сняли с него пиджак. Ткань упала на пол, присоединившись к её платью. — Я успею, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Мы успеем. Её пальцы принялись за пуговицы его рубашки. Расстёгивала быстро, нетерпеливо, то и дело касаясь кожи, от чего по телу бежали мурашки. Третья пуговица не поддалась — она просто дёрнула, и та отлетела, покатившись по полу. Серхио даже не заметил. — Ты с ума сошла, — выдохнул он, но руки уже сами легли на её талию, гладя кружево, чувствуя под ним горячую кожу. — Давно, — ответила она, стаскивая с него рубашку. Он помог ей, сбросив ткань на пол. Теперь они стояли друг напротив друга — она в одном белье и туфлях, он в брюках, ремне и носках, с тростью в руке, которая вдруг стала абсолютно лишней. Она опустилась перед ним на колени. Мужчина замер. — Ракель… — Тсс, — она подняла голову, глядя снизу вверх. — Я хочу тебя чувствовать. Пальцы её расстегнули ремень, ловко справились с пуговицей на брюках, потянули молнию вниз. Ткань послушно разошлась, открывая его боксеры, под которыми уже угадывалось напряжение. Она не стала медлить. Спустила с него всё одним движением, и он шагнул из брюк, оставшись в одних носках. Теперь они были почти равны — она в кружеве, он голый, оба тяжело дышащие, оба на грани. — Садись, — скомандовала она, кивая на диван. Он послушно опустился, даже не думая возражать. Трость упала на пол с глухим стуком, но он не заметил. Смотрел только на неё — как она подходит, как качает бёдрами, как в глазах её горит этот дикий, первобытный огонь. Она встала перед ним, коленями упёрлась в диван по бокам от его бёдер. Нависла сверху, глядя в глаза. Её грудь в кружеве была прямо перед его лицом, и он не удержался — провёл языком по ткани, чувствуя под ней твёрдый сосок. Она выдохнула, запрокинув голову. Потом отодвинула в сторону тонкую полоску трусиков — кружево послушно съехало, открывая её. Влажную, горячую, готовую. И медленно опустилась на него. Серхио зажмурился, запрокинул голову. Внутри неё было так хорошо, что хотелось кричать. Горячо, тесно, идеально. Она сидела на нём, сжимая бёдрами, и не двигалась — давала им обоим прочувствовать этот момент. Эту связь. Это возвращение домой. — Ракель… — выдохнул он, открывая глаза и глядя на неё. — Я здесь, — ответила она, начиная двигаться. — Я здесь, любовь моя. Медленно сначала. Вверх-вниз, вверх-вниз, давая ему видеть всё — как вздымается её грудь, как кружево колышется в такт, как она кусает губу, стараясь сдерживаться. Он помогал ей, придерживая за бёдра, направляя, но не торопя. — Ты не представляешь, как я хотела этого, — шептала она, двигаясь быстрее. — Всю дорогу от суда. В лифте. Когда шла по коридору. Я думала только об одном — как буду чувствовать тебя внутри. — Представляю, — выдохнул он. — Я тоже. Она ускорилась. Каблуки упирались в диван, придавая ей устойчивость. Кружево трусиков сбилось куда-то вбок, но ей было всё равно. Важно было только одно — ритм, движение, он внутри неё. Его пальцы впивались в её бёдра, помогая, направляя. Он смотрел на неё снизу вверх — раскрасневшуюся, с влажными от пота волосами, с прикушенной губой, с глазами, полными такого наслаждения, что у него захватывало дух. — Я сейчас, — выдохнула она, чувствуя, как внутри нарастает волна. — Я с тобой, — ответил он. — Давай. Она кончила первой — с тихим, сдавленным криком, зажимая себе рот рукой. Тело её содрогалось, сжималось вокруг него, и этого оказалось достаточно. Он замер на секунду, любуясь ею, а потом позволил себе отпустить контроль. Кончил глубоко, сильно, с её именем на губах, но тоже беззвучно — только выдох, только дрожь мышц. Она рухнула на него, уткнувшись лицом в его плечо. Он гладил её по спине, по мокрым волосам, по кружеву, которое всё ещё было на ней. — Ты не представляешь, как я счастлив, — прошептал он. — Представляю, — ответила она, целуя его в шею. — Я тоже. Они сидели так несколько минут, тяжело дыша, приходя в себя. Кружево трусиков всё ещё было сдвинуто, но ей было всё равно. Он целовал её в висок, в щёку, в уголок губ. За дверью послышались шаги — кто-то прошёл по коридору, голоса, смех. Они замерли, потом рассмеялись. — Совещание? — спросила она, приподнимаясь и глядя на часы на его столе. — У тебя десять минут. — Подождёт, — ответил он, притягивая её для поцелуя. — Весь мир подождёт. Она улыбнулась, поцеловала его и медленно слезла с него, на ходу поправляя трусики. Кружево вернулось на место, скрывая то, что только что было открыто. — Мне надо в душ, — сказала она, оглядывая себя. — Я вся мокрая. — В кабинете нет душа, — усмехнулся он. — Значит, придётся тебе меня облизывать. — Это я с удовольствием. Она рассмеялась, чмокнула его в нос и начала собирать одежду. Платье, его пиджак, рубашка с оторванной пуговицей. — Пуговицу найди, — бросила она через плечо. Он посмотрел на пол, где валялась маленькая белая пуговица, и улыбнулся. — К чёрту её! Она вышла в туалетную комнату, которая была приёмной, а он остался сидеть на диване голый, счастливый и совершенно не готовый к совещанию. Но это было неважно. Важно было только то, что она есть. Что они вместе. Что через месяц она будет свободна окончательно. А остальное подождёт. --- Серхио зашёл к брату, прикрыл за собой дверь и без сил опустился в кресло напротив стола. Совещание только что закончилось, и он чудом выдержал его, не заснув и не выдав себя. Андрес сидел за своим столом, листая какие-то бумаги, но при виде брата отложил их в сторону и откинулся на спинку кресла с таким выражением лица, что Серхио сразу понял — сейчас начнётся. — Ну что, — протянул он, не скрывая ухмылки, — каково это — вести совещание, когда у тебя внутри всё поёт, а с лица не слезает идиотская улыбка? Мужчина попытался сделать серьёзное лицо, но губы предательски дрогнули. — Не понимаю, о чём ты. — Ой, да ладно! — Он расхохотался. — Ты всё совещание просидел с таким видом, будто только что выиграл в лотерею. Подрядчики, наверное, решили, что у тебя мания. — Я был сосредоточен. — Ты был в облаках, брат. В розовых таких, пушистых облаках. — Де Фонойоса встал, подошёл к мини-бару, достал две бутылки воды. — И кстати, некоторые сотрудники офиса, которые проходили мимо твоего кабинета пару часов назад, утверждают, что слышали там очень интересные звуки. Серхио замер. Улыбка сползла. — Какие звуки? — Ну, скажем так, это было очень похоже на бурное обсуждение… личных вопросов. — Андрес протянул брату воду, сам уселся на подоконник. — Секретарша теперь краснеет каждый раз, когда мимо проходит. — Чёрт, — он провёл рукой по лицу. — Мы были тихими. — Брат, вы были такими тихими, что стены дрожали, — усмехнулся брюнет. — Ладно, шучу. Никто ничего не слышал, кроме меня. А я слышал достаточно, чтобы понять — у вас там был не производственный разговор. Маркина выдохнул с облегчением. — Придурок. — Сам такой. — Андрес отпил воды, посмотрел на брата с теплотой. — Рад за тебя, правда. Она сегодня в суде была? — Да. Всё решилось. Через месяц она свободна. — А ты без пуговицы на рубашке ходишь. — Он кивнул на ворот. — Это она постаралась? Серхио машинально коснулся ворота, вспомнил, как Ракель рвала его рубашку, и улыбнулся — снова той самой дурацкой, счастливой улыбкой. — Она. — Ну хоть не галстук оторвала. У нас через час встреча с китайцами. — Успею пришить. — Ага, — Андрес допил воду. — Иди уже, герой-любовник. А то опоздаешь. — Млдаший поднялся, остановился у двери. — Андрес? — М? — Спасибо. — За что? — За всё. За квартиру. За адвоката. За то, что ты есть. — Старший улыбнулся — искренне, по-братски. — Иди уже. А то я сейчас тоже расплачусь. Серхио вышел, а Андрес остался стоять у окна, глядя на город и думая о том, как хорошо, что у них наконец-то всё налаживается. --- Ракель припарковалась у футбольного поля и вышла из машины, предвкушая обычный вечер: забрать Паулу, послушать её болтовню о тренировке, потом домой, к Серхио, к ужину. Всё начинало входить в какую-то новую, непривычную, но такую желанную колею. Она подошла к ограждению и замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. У скамейки, где дети переобувались, стоял Альберто. Паула была на поле, бегала за мячом, но, заметив его, вдруг остановилась и радостно замахала рукой. Она улыбалась — искренне, по-детски, не понимая, что происходит между взрослыми. Ракель рванула вперёд. Она не помнила, как преодолела расстояние. Ноги несли сами. В голове билась одна мысль: «Как он посмел? Как он посмел прийти сюда, после всего?» Она схватила его за руку и с силой оттащила в сторону, подальше от поля, подальше от детей, подальше от чужих глаз. — Ты что здесь делаешь?! — зашипела она, сжимая до боли его запястье. — Какого чёрта ты припёрся, если я запретила тебе видеть Паулу, пока мы не обсудим всё официально?! Викунья высвободил руку. Спокойно, даже с какой-то ленцой. Посмотрел на неё сверху вниз, и в глазах его не было ни стыда, ни раскаяния. Только холодная усмешка. — А что, теперь я не имею права видеть дочь? — Ты знаешь, что не имеешь! Не после всего, что ты сделал! — Ой, да ладно, — он отмахнулся. — Ты мне запретила? А Паула хочет меня видеть. Ты видела, как она мне обрадовалась? Она не знает всей этой грязи, которую ты ей наплела. — Я ничего ей не плела! Я сказала правду! — Правду? — Альберто шагнул ближе, и в голосе его зазвенела сталь. — А хочешь, я сейчас подойду к ней и спрошу прямо при всех? Спрошу, кто её настоящий отец? Думаешь, ей будет приятно узнать, что её мама всё это время трахалась с любовником, а меня просто использовала? Ракель побледнела. — Какой вздор! Это у тебя была любовница, ублюдок! — Что такое? Боишься, что она выберет меня? Боишься, что она посмотрит на твоего Серхио и скажет: «Этот дядя мне чужой»? — Заткнись! — Она моя дочь! — рявкнул Викунья. — Я её растил! Я! А этот твой… калека, который появился неизвестно откуда, — кто он ей? — Не смей так говорить о нём! — закричала Ракель, и голос её сорвался. — Серхио — любовь всей моей жизни! Он отец Паулы! А ты… ты лгун и предатель! Ты спал с моей сестрой за моей спиной! Ты ударил меня! И после этого ты смеешь называть себя её отцом? — А ты смеешь называть себя матерью, раз забрала у неё отца? — прорычал он. — Заткнись! Заткнись, слышишь?! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, готовые разорвать друг друга. Вокруг уже начинали оборачиваться другие родители, кто-то перешёптывался. — Альберто, прекрати. Голос Сьерры прозвучал неожиданно твёрдо. Она подошла сзади, встала между ними, разнимая. — Алисия, не лезь, — бросил он. — Нет, это ты не лезь. — Она смотрела ему прямо в глаза. — Ты пришёл сюда без предупреждения, нарушил договорённости, и теперь провоцируешь мать ребёнка прямо после тренировки. Ты этого хочешь? Чтобы Паула видела вас в таком состоянии? Альберто замер. Посмотрел на поле, где дочь снова бегала за мячом, не замечая драмы взрослых. — Уходи, — тихо сказала рыжая. — Сейчас же. Не создавай проблем ни ей, ни себе. Если хочешь видеть дочь — делай это через суд, как нормальный человек. Мужчина перевёл взгляд с неё на Ракель. В глазах его кипела злость, но что-то — может, здравый смысл, может, усталость — остановило его. — Это не конец, — бросил он, развернулся и пошёл к выходу. Ракель стояла, прижав руку к груди, и не могла отдышаться. Алисия обняла её за плечи. — Всё хорошо, — шепнула она. — Он ушёл. Ты справилась. — Я боюсь, — выдохнула девушка. — Боюсь, что он не отстанет. — Не отстанет, — честно ответила Сьерра. — Но ты не одна. Мы все рядом. На поле свисток тренера возвестил о конце тренировки. Паула бежала к ним, сияющая, не подозревая, что только что произошло. — Мама! Ты видела, как я сегодня играла? — закричала она. — Видела, солнышко, — Ракель заставила себя улыбнуться. — Ты была лучшей. Она обняла дочь, пряча лицо в её волосах, и поклялась себе, что сделает всё, чтобы эта девочка никогда не узнала, какой ценой даётся её счастье. --- Девочка обняла мать, прижалась на секунду, потом отстранилась и огляделась по сторонам. Её глаза искали кого-то. — Мам, а где папа? — спросила она. — Я его видела, он стоял там, у скамейки. А потом вы куда-то ушли. Он уже уехал? — Ракель замерла. Сердце снова пропустило удар. Алисия стояла рядом, готовая в любой момент прийти на помощь, но этот вопрос Паула задала именно матери. — Солнышко, — она присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с дочерью, — папе Альберто… ему пришлось уйти. У него были дела. — А почему он не подошёл ко мне? — Паула нахмурилась. — Он же видел, что я ему махала. Он всегда подходит. — Сегодня не получилось, милая. Он очень спешил. — Она смотрела на неё внимательно, по-взрослому серьёзно. — Мам, а почему вы с папой больше не живёте вместе? Ты сказала, что родители иногда расходятся. Но он же всё равно мой папа, да? Он же меня любит? — Мурильо сглотнула ком в горле. — Конечно, любит. Очень любит. — А когда я его увижу? Скоро. Не скоро. Никогда. Ракель не знала, что ответить. Алисия шагнула вперёд, присела рядом. — Паула, а помнишь, мы говорили про то, что у тебя теперь есть двоюродный брат? И что дядя Серхио — твой настоящий папа? Она кивнула, но в глазах её было непонимание. — Но папа Альберто тоже мой папа. — Да, — мягко сказала рыжая. — Он твой папа. И он тебя любит. Но сейчас взрослым нужно время, чтобы всё уладить. Ты подождёшь? — Паула подумала. Потом кивнула. — Ладно. Но пусть он приходит на футбол. Я хочу, чтобы он видел, как я играю. — Ракель обняла её, пряча лицо. — Обязательно, солнышко. Обязательно.