Todavía amo / Все еще люблю

Две недели спустя. Гостиная напоминала поле боя. Игрушки валялись по всему полу — Паула разбросала их в приступе гнева. Сама девочка сидела на диване, сжавшись в комок, и ревела так, что, казалось, стены дрожали. Слёзы текли по щекам, лицо раскраснелось, голос срывался на визг. — Хочу к папе! — кричала она. — К папе хочу! Не к этому дяде! К моему папе! Ракель сидела на полу рядом, пытаясь дотянуться до дочери, но та отдёргивалась каждый раз, когда мать пыталась её обнять. — Паулита, солнышко, пожалуйста, успокойся… — Не хочу! Ты плохая! Ты забрала меня от папы! Я хочу к нему! — Каждое слово было как нож. Женщина чувствовала, как слёзы текут по собственным щекам. Она не вытирала их. Просто сидела и смотрела на свою дочь, которая сейчас ненавидела её. Всё началось сегодня на футболе. Она увидела его издалека — Альберто стоял у ограждения, за пределами поля, но достаточно близко, чтобы Паула могла его заметить. И заметила. Её лицо осветилось радостью, она замахала рукой, закричала: «Папа! Папа!» А он, встретившись взглядом с Ракель, просто развернулся и ушёл. Сбежал, как трус. Но девочка уже увидела его. И теперь не могла понять, почему он не подошёл, почему не обнял её, почему снова исчез. — Он меня не любит! — Рыдала она. — Он ушёл! Он не хочет меня видеть! — Любит, солнышко, очень любит… — Тогда почему он не приходит?! Почему мы не живём с ним?! Ракель не знала, что ответить. Как объяснить шестилетнему ребёнку, что взрослые творят такое, чего дети не должны знать? Как сказать, что тот, кого она считает папой, предал их семью? — Паула, пожалуйста… — Уходи! — Закричала девочка. — Уходи, я тебя ненавижу! Она схватила подушку и швырнула в мать. Ракель даже не уклонилась. Она сидела на полу, обхватив себя руками, и смотрела на свою дочь, которая сейчас кричала на неё. И впервые в жизни она не знала, что делать. Правильно ли она поступает, запрещая Альберто видеть Паулу? Или она просто мучает ребёнка, пытаясь защитить от правды, которую она ещё не готова принять? Серхио не было дома — он задержался на работе. И сейчас она была рада этому. Потому что не хотела, чтобы он видел этот кошмар. Не хотела, чтобы он чувствовал себя виноватым в том, в чём не был виноват. — Паула, — прошептала она. — Паула, пожалуйста, посмотри на меня. — Нет! — закричала девочка и убежала в свою комнату, громко хлопнув дверью. Мурильо осталась одна в гостиной, среди разбросанных игрушек, и разрыдалась. --- Серхио уже собирал вещи, с удовольствием думая о том, как через полчаса будет дома, обнимет Ракель, поцелует Паулу перед сном. Ещё одна встреча с подрядчиками позади, можно выдохнуть. Дверь распахнулась без стука. Андрес влетел в кабинет с таким лицом, что Серхио мгновенно напрягся. — Ты ещё здесь? Хорошо, — выдохнул брат, закрывая за собой дверь. — Что случилось? — Али звонила. Она забирала Рафаэля с футбола. — Серхио замер. — И? — Там был Альберто. Опять. — Что? — Маркина схватился за трость, вставая. — Ракель с Паулой… — Они уже уехали. Али видела, как Ракель сажала Паулу в машину. Девочка плакала. Сильно. — Он побелел. — Али не стала вмешиваться, не подходила, — продолжил Андрес. — Но она сказала, что судя по тому, что сейчас творится этажом выше… там истерика. Паула кричит. — Чёрт, — выдохнул Серхио. Он рванул к двери, забыв про трость, но брат схватил его за руку. — Стой. Подумай. Если ты сейчас ворвёшься, она может воспринять это ещё хуже. — А что мне делать? Сидеть здесь и слушать, как моя дочь плачет, а я ничем не могу помочь?! — Я не знаю, — честно сказал он. — Но Али сказала, что Ракель справляется. Пока. Просто будь рядом. Но не лезь, если она не позовёт. — Маркина сжал кулаки. Всё внутри кипело. — Я ненавижу его, — прошептал он. — Ненавижу. — Знаю. Я тоже. Но сейчас дело не в нас. Сейчас дело в Пауле. — Серхио глубоко вдохнул, выдохнул. — Я поеду к нему. Пора все выяснить! — Я с тобой. — Они вышли из кабинета вдвоём. --- Альберто открыл дверь и замер, будто наткнулся на невидимую стену. На пороге стояли двое. Одного он узнал сразу — Андрес. Отец Рафаэля. Спокойный, уверенный, с руками в карманах брюк. Они уже сталкивались на футболе, перекидывались парой фраз на праздниках дочери. Нормальный мужик. Ничего особенного. И второго он тоже узнал. Серхио. Тот самый. Живой. Сердце пропустило удар, потом забилось сильнее. Альберто видел это лицо на фотографиях — Ракель хранила их в телефоне, в старых альбомах, в той самой шкатулке, которую он однажды нашёл и посмел открыть. Даже когда они уже были женаты, она не выбросила эти снимки. Он знал эти глаза. Знал эту улыбку, которая теперь сменилась жёсткой линией губ. Знал каждую черту человека, чья тень легла на их брак с первого дня. В груди вспыхнуло что-то горячее — смесь злости, страха и давно забытой ревности, которую он так старательно хоронил. — Какого чёрта вы тут забыли? — Рявкнул он, делая шаг назад, заслоняя проход плечом. — Нам нужно поговорить, — сказал Серхио. Голос его был ровным, спокойным, и это бесило ещё больше. — О чём нам с тобой говорить? — О Пауле. Имя дочери ударило как пощёчина. Альберто сжал кулаки так, что костяшки побелели. Где-то в глубине коридора послышались шаги — лёгкие, босые. Сзади подошла Лаура, выглянула из-за его плеча, увидела братьев — и побледнела. Её рука легла на его локоть, пальцы дрожали. — Альберто, — тихо сказала она, косясь на двери соседей, которые могли выглянуть из своих дверей. — Впусти. Только хуже будет, если они уйдут сейчас. Он отступил, пропуская их внутрь, но нехотя, будто каждое движение давалось через силу. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и звук этот показался ему окончательным — будто щёлкнул замок, за которым уже ничего не вернуть. Квартира выглядела обычно. Запах кофе, разбросанные на журнальном столике журналы, плед на спинке дивана. Если бы не знать — и не понять, что это та самая квартира, где ещё недавно с ним жили Ракель и Паула. Серхио огляделся. Его взгляд скользнул по пустым полкам, где раньше стояли детские книги, по стене, где висели фотографии, которые Альберто снял после ухода жены. Что-то дрогнуло в его лице — может быть, боль, может быть, облегчение от того, что её вещей здесь больше нет. Но он ничего не сказал. — Чего вам надо? — Викунья встал в позу, скрестив руки на груди. Он смотрел на Серхио — и видел перед собой не просто человека, а всю свою боль за последние семь лет. Человека, из-за которого его никогда не любили по-настоящему. Человека, чья тень была длиннее, чем их брак. Лаура села на подлокотник дивана, поджав ноги, и наблюдала. Серхио медленно, опираясь на трость, подошёл ближе. Трость мягко стучала по паркету — тук, тук, тук — отсчитывая секунды, которые растягивались в вечность. Остановился в паре метров. Андрес так и остался у двери, прислонившись спиной к косяку, готовый в любой момент вмешаться. — Ты сегодня снова пришёл на футбол, — начал он. Голос его был тихим, почти спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Паула тебя видела. Ты сбежал. У неё сейчас истерика. Альберто дёрнул щекой — нервный, короткий тик, которого он не мог контролировать. — Я имею право её видеть. — Да. Имеешь. — Маркина кивнул, и в этом кивке не было вызова, только усталая правда. — Я не оспариваю. Криминалист явно не ожидал такого ответа. Его брови поползли вверх, на секунду он потерял контроль над своим лицом — и тут же снова надел маску злости. — Чего тогда припёрся? — Я пришёл предложить тебе условия. — Условия? — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, нервной. — Ты мне будешь условия ставить? — Да. Ради Паулы. Серхио говорил ровно, без злости. Андрес стоял за его спиной молча, но его присутствие давило — ещё один мужчина в этой комнате, ещё один свидетель. — Ты хочешь видеть дочь? Хорошо. Я не буду запрещать. Но если ты будешь настраивать её против нас, делать ей больно, пугать — я сделаю так, что ты не увидишь её больше никогда. — Это ты мне угрожаешь? — Альберто шагнул вперёд. Его лицо исказилось — на секунду в нём мелькнуло что-то от того самого человека, который поднял руку на Ракель. За спиной Лаура напряглась, но не встала. — Предупреждаю. — Серхио не дрогнул. Не отступил. Только трость в его руке чуть заметно качнулась — единственный признак волнения. — У нас есть ДНК-тест. Ты не биологический отец Паулы. Если мы пойдём с этим в суд, ты потеряешь вообще все права. Навсегда. Девушка замерла, прижав руку к груди. Альберто побледнел — так, что веснушки, которых раньше не было видно, вдруг проступили на его лице. — Ты блефуешь. — Хочешь проверить? Тишина стала тяжёлой, как свинцовое одеяло. Где-то на лестничной клетке хлопнула дверь, послышались шаги — кто-то поднимался этажом выше. Но здесь, в этой гостиной, время остановилось. — Я не хочу войны, — продолжил Серхио мягче, и в его голосе вдруг проступила усталость — такая же, как у Альберто, как у всех них. — Я хочу, чтобы Паула была счастлива. Она любит тебя. Ты её отец — не по крови, но по жизни. Она заслуживает знать тебя. Викунья смотрел на него, и в глазах его мелькнуло что-то — не злость, а растерянность. Как у человека, который привык защищаться, но вдруг понял, что врага перед ним нет. — Чего ты хочешь? — Чтобы ты перестал её мучить. Чтобы виделся с ней, если хочешь. Но без грязи. Без того, чтобы говорить плохо о её матери. Без сцен на футболе, после которых она плачет. — Я не… — Ты сбежал, Альберто. — Мужчина шагнул ближе, и трость снова стукнула об пол. — Она видела, как ты уходишь. Для неё это, как будто ты её бросил. Ещё раз. Викунья закрыл глаза. Его плечи опустились — броня, которую он так старательно держал, дала трещину. Лаура подошла к нему, взяла за руку. Её ладонь была тёплой, сухой, и он вцепился в неё, как утопающий в соломинку. — Он прав, — тихо сказала она, глядя на Серхио, но обращаясь к нему. — Ты не должен был так делать. — А что я должен? — выдохнул он, открывая глаза. В них была такая пустота, что Лаура на секунду отвела взгляд. — Приходить и делать вид, что всё нормально, — ответил Маркина. — Если хочешь быть в её жизни. Иначе ты из неё выпадешь. Навсегда. Альберто молчал долго. В комнате было слышно, как тикают настенные часы — мерно, безжалостно, отсчитывая секунды его раздумий. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от окон ложились на пол, разделяя комнату на свет и тьму. — Ты правда позволишь мне её видеть? — спросил он наконец. — Если будешь соблюдать условия. Никакой грязи. Никаких разговоров о нас. Только ты и она. Как раньше. — А если Ракель будет против? — Я с ней поговорю. — Серхио вздохнул, и этот вздох был тяжелее любого слова. — Но ты должен пообещать. Альберто смотрел на него, и впервые в его глазах не было вражды. Только усталость. И что-то ещё — может быть, благодарность. Может быть, облегчение от того, что кто-то наконец сказал ему правду без крика и без слёз. — Ладно, — выдохнул он. Его голос сел, будто он пробежал марафон. — Ладно. Я попробую. Серхио кивнул, и в этом кивке была не победа — только надежда. — Мы будем следить. Если что-то пойдёт не так — ты знаешь последствия. Он развернулся и пошёл к двери. Трость стучала по паркету — тук, тук, тук — удаляясь. Андрес отлепился от косяка и пошёл следом, бросив на Лауру короткий, непроницаемый взгляд. — Серхио, — окликнул Альберто у самой двери. Тот обернулся. В прихожей было темнее, чем в гостиной, и его лицо скрывалось в полумраке. Видна была только бледная полоска кожи и блеск глаз. — Ты странный, — сказал Альберто. — Я бы на твоём месте… — Я не ты, — перебил он. Голос его звучал устало, но твёрдо. — Я люблю её. И хочу, чтобы она была счастлива. Даже если для этого нужно, чтобы ты был рядом. Он вышел. Андрес за ним. Дверь закрылась с тихим щелчком — не хлопком, не ударом, а именно щелчком, будто кто-то аккуратно, почти нежно, поставил точку в этом разговоре. В квартире остались только Альберто и Лаура. Он опустился на диван — не сел, а именно рухнул, будто из него вынули все кости. Закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали, но звуков не было — он плакал молча, как умеют только мужчины, которые привыкли держать всё в себе. — Что я наделал? — прошептал он, не поднимая головы. Мурильо села рядом, обняла его. Её рука легла на его плечо, погладила по спине — медленно, успокаивающе. — Ты сделал первый шаг к тому, чтобы всё исправить, — ответила она тихо. — Хотя бы для Паулы. За окном темнело. Город зажигал огни, и где-то далеко, на 4 этаже, всё ещё плакала девочка, которая не понимала, почему взрослые делают так больно. --- Когда Серхио вошёл в квартиру, там было тихо. Слишком тихо для дома, где живёт шестилетний ребёнок. Из-под двери комнаты Паулы не пробивался свет, не слышалось ни звука. В гостиной горел только торшер. Ракель сидела на диване, поджав ноги, с бокалом красного вина в руках. Перед ней на столике стояла почти полная бутылка и нетронутая тарелка с ужином. Она не обернулась на его шаги. Смотрела в одну точку перед собой. Мужчина тихо закрыл дверь, прислонил трость к стене и подошёл к ней. Опустился на диван рядом, осторожно забрал бокал из её рук, поставил на столик. Взял её ладони в свои — холодные, безжизненные. — Милая. — Она медленно повернула голову. Глаза красные, опухшие. Щёки мокрые. — Она не выходит, — прошептала Ракель. — С самого футбола. Закрылась и молчит. Я стучала, звала — ноль реакции. Только слышно, что плачет. — Ты ела? — Не хочу. — Когда ты ела в последний раз? — Не помню. Утром, кажется. — Серхио сжал её руки. В груди разрывалось от боли — за неё, за Паулу, за всю эту ситуацию. — Я был у Альберто, — тихо сказал он. Ракель дёрнулась, в глазах мелькнул страх. — Зачем? — Поговорить. Не драться, не угрожать. Просто… поговорить. — Она смотрела на него, ожидая продолжения. — Я предложил ему условия. Если он хочет видеть Паулу — пусть видит. Но без грязи. Без попыток настроить её против нас. Иначе — ДНК-тест, суд и потеря всех прав. — И он? — Согласился. Похоже, искренне. — Он молчала, долго. Потом по щекам снова потекли слёзы. — Я не знаю, правильно ли я делаю, — прошептала она. — Может, надо было разрешить ему видеться с ней сразу? Может, она бы не страдала так? — А может, страдала бы ещё сильнее, — ответил Серхио. — Если бы он настраивал её против тебя. Если бы говорил гадости. — Но она любит его. — Это нельзя было отрицать. — Знаю. И я не хочу это отнимать. Поэтому я пошёл договариваться, а не воевать. — Женщина посмотрела на него долгим взглядом. — Ты сделал это для неё? — Для неё. Для вас. Для нас. — Она прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо. Маркина обнял её, гладил по спине, целовал в макушку. — Я поговорю с ней. — Решительно заявил мужчина, вставая с дивана. Серхио осторожно постучал в дверь комнаты Паулы. — Паула? Можно войти? Тишина. Потом шмыганье носом и тихое: — Можно. Он открыл дверь. В комнате было темно, только ночник горел на тумбочке. Паула сидела на кровати, обнимая зайку, с мокрым от слёз лицом. Глаза красные, опухшие — видно, проплакала весь вечер. Серхио прикрыл дверь и, опираясь на трость, медленно подошёл к кровати. Опустился на край, стараясь не делать резких движений. — Привет, — тихо сказал он. — Привет, — еле слышно ответила она. — Можно я тут посижу немного? — Она кивнула. Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — мягко, спокойно, как с самой родной: — Я знаю, что сегодня был тяжёлый день. Ты увидела папу Альберто, а он ушёл. Это было очень обидно и больно. Я понимаю. — Паула шмыгнула носом, но не перебивала. — Знаешь что? Я сегодня ездил к нему. — Она подняла глаза — в них мелькнула надежда. — Правда? — Правда. Мы поговорили. И он очень хочет тебя увидеть. — А почему тогда ушёл? — Потому что испугался. — Серхио говорил честно, не приукрашивая. — Иногда взрослые делают глупости, когда боятся. Но он тебя любит. И мы договорились, что скоро вы встретитесь. — Когда? — Скоро. Как только всё уладим. Но для этого нужно, чтобы ты кое-что сделала. — Девочка насторожилась. — Что? — Во-первых, перестала плакать. — Он улыбнулся, вытирая большим пальцем слезу с её щеки. — А то зайка намокнет совсем. — Она тоже чуть улыбнулась сквозь слёзы. — Во-вторых, нужно извиниться перед мамой. — Паула сразу нахмурилась, опустила глаза. — Ты кричала на неё сегодня. Кидалась игрушками. Ей было очень больно, малышка. Она не виновата в том, что папа ушёл. Она тебя любит больше всех на свете. — Я знаю, — прошептала девочка. — Она сейчас сидит в гостиной и плачет. Потому что ты закрылась и не хочешь её видеть. - Она закусила губу. — Я пойду, — тихо сказала она. — Извинюсь. — Хорошо. А в-третьих… - Она посмотрела на него вопросительно. — Вы с мамой должны поужинать. На кухне всё остыло, но можно разогреть. Я помогу. — Я не хочу есть. — Знаю. Но надо. Ты же хочешь быть сильной, когда встретишь папу? - Паула подумала, потом кивнула. — Ладно. Она слезла с кровати, взяла зайку под мышку и направилась к двери. У порога остановилась, обернулась. — Серхио? — М? — Спасибо тебе, что съездил к папе. - У него сжалось сердце. — Не за что, малышка. Иди. Паула вышла в коридор. Серхио слышал, как она подошла к Ракель, как тихо сказала: «Мам, прости…», как Ракель всхлипнула и обняла её. Он остался сидеть в темноте детской, чувствуя, как по собственным щекам текут слёзы. Но это были хорошие слёзы. --- После ужина Паула наконец уснула — уставшая, опустошённая, но успокоенная. Ракель едва держалась на ногах, когда они укладывали дочь, и Серхио буквально увёл её в спальню, уложил на кровать, лёг рядом. Она прижалась к нему, уткнулась носом в плечо, и через пять минут дыхание стало ровным — она провалилась в сон. А он не спал. Лежал, глядя в потолок, чувствуя тепло её тела рядом, и думал. О том, как странно устроена жизнь. Как семь лет назад он лежал в больничной палате, не зная, сможет ли вообще когда-нибудь встать. А теперь она здесь. Рядом. Спокойная, тёплая, настоящая. Он вспомнил тот день, когда всё началось. Десять лет назад. Начало лета. Сад за городом. Кто-то из друзей Даниэля устраивал барбекю. Большой дом с участком, старые деревья, длинный стол под навесом, запах жареного мяса и молодого вина. Даниэль, с которым Серхио дружил ещё с университета, потащил его с собой. — Там будут нормальные люди, не переживай, — подначивал он. — И девушки. Моника приведёт подругу. — У меня нет настроения на знакомства, — ворчал Серхио, но поехал. Они пришли, когда солнце уже клонилось к закату. Народ собрался разный — кто-то жарил мясо, кто-то играл на гитаре, кто-то просто болтал, развалившись в шезлонгах. И тут он увидел её. Она стояла у стола с салатами, смеялась над чем-то, что говорила Моника. Лёгкое летнее платье, волосы рассыпаны по плечам, глаза горят. Она заправляла прядь за ухо, и этот жест почему-то врезался в память навсегда. — Это Ракель, — шепнул Дани. — Подруга Мон. Хочешь, познакомлю? Маркина не успел ответить. Моника уже тащила её к ним. — Ракель, это Серхио. Серхио, это Ракель. Мы с Даниэлем решили, что вы должны понравиться друг другу. Мурильо смутилась, но улыбнулась. Протянула руку. — Привет. - Он взял её ладонь — тёплую, чуть влажную. И почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. — Привет. Они проговорили весь вечер. Обо всём — о работе, о музыке, о дурацких привычках общих друзей. Она смеялась над его шутками, он ловил каждое её слово. А когда стемнело и зажглись гирлянды, она вдруг сказала: — Знаешь, я почему-то думала, что сегодня будет скучно. — И было скучно? — Нет, — она посмотрела на него. — Совсем не скучно. Он улыбнулся и понял, что пропал. А потом была любовь. Три года счастья. Свадьба, которая не случилась. Та поездка в Аргентину. Апрель, авиакатастрофа, кома. Год он пролежал без сознания, пока она считала его мёртвым. Год, когда она оплакивала его, рожала без него их дочь, выходила замуж за другого. Серхио открыл глаза. Ракель спала, чуть посапывая во сне, прижимаясь к нему. Он осторожно поцеловал её в макушку. Десять лет назад он влюбился в неё впервые. Семь лет назад потерял. А теперь она снова здесь. — Я люблю тебя, — прошептал он в темноту. — С того самого вечера. И буду любить всегда. Она что-то пробормотала во сне, придвинулась ближе. Он закрыл глаза, чувствуя, как счастье разливается по всему телу. Наконец.